Жанр: История
Наполеон и мария-луиза Истории любви в истории Франции 8.
...ом четко
регламентировано. После ночи из пяти актов она,
освеженная и бодрая, отправлялась послушать мессу, потом принимала целебные
воды. Во второй половине дня немного
отдыхала, совершала прогулку и слушала музыку. Вечером, перед самым обедом, она
шла выпить большую кружку козьего
молока, по опыту зная, что это питье не оказывает на нее губительного действия.
Встретив Марию-Луизу после лечения на водах спокойной, раскованной, подевичьи
свежей, г-н де Бомбель подумал, что
был совершенно прав, когда отправлял ее на курорт в Ишль.
Успокоившись, он выехал в Табиано, где собирался создать бальнеологическую
станцию.
Оставшись одна, герцогиня сразу же постаралась заполнить свой досуг самым
предосудительным образом.
В Парме как раз в это время находился молодой тенор-француз, которому
местные дамы прочили большой успех. Его
звали Жюль Леконт. Он был истинным представителем богемы и очень привлекательным
на вид. В свои тридцать лет он уже
успел побывать и капитан-лейтенантом на корабле, и журналистом, и романистом. В
1837 году случайный инцидент прервал
его карьеру светского литератора. Преследуемый по суду за то, что подписал
вексель не своим именем, он вынужден был
срочно покинуть родину. Перебравшись в Льеж без единого су в кармане, он стал
зарабатывать на жизнь пением.
Наделенный довольно приятным голосом, он очень быстро приобрел известность.
Покинув Льеж, он направился сначала в
Мюнхен, затем в Вену, в Венецию и, наконец, прибыл в Парму, где привел в восторг
очаровательных пармезанок.
Мария-Луиза, прельщенная галантной репутацией Жюля Леконта, в один из
вечеров отправилась послушать его и сразу
же испытала острое волнение. "Эрцгерцогиня, - пишет Макс Бийар, - с первого
взгляда оценила элегантного певца и тут же
занесла его в свою записную книжку..."
"Она послала за ним, - добавляет автор, - и потребовала спеть для нее
одной. Сладостная и в то же время тягостная
зависимость, потому что в Марии-Луизе текла кровь Лукреции Борджиа".
Несколько недель спустя г-н Суверен, парижский издатель, публиковавший
творения Жюля Леконта, получил от своего
находящегося в бегах автора следующее восхитительное письмо:
"Да, мой дорогой Суверен, ваше имя было бы очень уместно в этом деле. Я
наследую Наполеону. Вы там, в Тюильри,
можете этого не заметить, но я-то здесь, в Парме, это знаю точно. Я пел перед
Марией-Луизой; она оставила меня ужинать.
Ужин длился всю ночь. Когда я проснулся утром, то вообразил, что был
императором. Не особенно гордитесь своим
морским романистом. Если я и пошел "На абордаж", то именно как тенор, а не как
писатель. Купидон говорит: "На его луке
должно быть две тетивы..."
На протяжении всего отсутствия г-на де Бомбеля, Жюль Леконт проводил дни и
ночи в герцогском дворце. Камергеры
обращались к нему в третьем лице, делая вид, что говорят с титулованным лицом:
- Не желает ли господин "граф" позавтракать? Не подать ли господину "графу"
лошадь?
В 1847 году тенор вернулся в Париж и добился реабилитации.
Это приключение, вызвавшее, как нетрудно догадаться, скандал при Пармском
дворе, оказалось последним в галантной
жизни Марии-Луизы.
Экс-императрица умерла 18 декабря 1847 года. И если на ее надгробии не
высекли эпитафию, предложенную Арсеном
Уссе: "Здесь покоится та, которая начала с императора, а закончила тенором...",
то только потому, что так не принято писать
на надгробном камне...
ПАРИЖ ВЛЮБЛЯЕТСЯ В ЛЮБОВНИЦУ ФИЕСКИ
Париж смотрел на Нину глазами предателя.
Альфонс Карр
Со времени своей женитьбы Тьер жил в интимной близости и с женой, и с
тещей, что, конечно, служило пищей для
сплетен. Поскольку г-н Дон благоразумно возвратился в Лилль к своим обязанностям
главного сборщика налогов, они жили
втроем в особняке на площади Сен-Жорж, владельцем которого стал маленький
марселец. Простой народ в их квартале без
стеснения весело подшучивал над странным трио.
В небольшом памфлете, опубликованном в 1848 году, некий автор, скрывшийся
за подписью "Весельчак", сумел передать
те разговоры и пересуды, которые велись по поводу будущего освободителя
территории. В памфлете беседу ведут жители с
улицы Бреда. Послушаем их:
"Две особы разговаривают, стоя каждая у дверей своего дома:
- Нет, вы только взгляните, мадам Паттар, на этого "малыша", который
возвращается к себе. Когда он едет в карете, его
совсем не видно - нос торчит на уровне оконца.
- Поневоле задумаешься, мадам Фрикото, как может такой человек
удовлетворить одновременно двух женщин.
- А знаете, мне говорили, что с девяти вечера до полуночи он спит с тещей,
а с полуночи до шести утра с женой... Вот они,
сегодняшние нравы...
- А мне говорили, что они спят втроем в одной постели, и там у них такая же
мешанина, как на птичьем дворе...
- Господи, чего только не бывает... Бедный коротышка должен был, наверное,
задыхаться под этими двумя дамами. Ведь
если с мадам снять корсет, то ей в постели понадобится немало места...
- К счастью, у г-жи Тьер комплекция ребенка...
- Но все-таки вынуждать пятнадцатилетнюю дочь участвовать в подобных
мерзостях - это позор.
- А по мне, так она просто преступная мать. Сам "коротышка", он же мужчина,
ну и пользуется этим. Мужчины вообще
все свиньи. Но мать...
- Да, как сказал на днях г-н Лепла, бакалейщик, эта мать отдала бы
"коротышке" и вторую дочь, лишь бы он не бросал.
- Вторую дочь? Это Фелисите, которой нет еще и десяти? Но это ужасно. Да
что же в нем такого особенного, в этом
"коротышке"?
И тут вмешался слушавший их до сих пор молча портье:
- Судя по всему, у него есть...
И он прошептал на ухо обеим женщинам что-то такое, отчего они с удивлением
выпрямились, воскликнув:
- О!
После чего портье сделал жест руками, словно хотел показать длину и толщину
огромной крысы. Обе женщины были
потрясены.
Г-жа Паттар (с горящими от возбуждения глазами):
- Ну, господин Дюлар, по-моему, вы нам тут рассказываете сказки...
Г-жа Фрикото (с повлажневшими губами):
- Да уж вы скажете, господин Дюлар... Обе уходят в свой дом. Но во второй
половине дня обе, не сговариваясь,
направляются к особняку Сен-Жорж, чтобы поинтересоваться, не нужна ли г-ну Тьеру
горничная".
Весь этот диалог, разумеется, сочинен самим автором. Но он точно отражает
суть общественного мнения и разговоров,
которые вели простые люди того времени.
Впрочем, очень скоро у парижан появились иные, куда менее фривольные темы
для разговоров.
28 июля 1835 года, в пятую годовщину Трех славных дней революции, когда
Луи-Филипп обходил выстроившихся на
параде национальных гвардейцев, он едва не был убит на бульваре Тампль адской
машиной Фиески. В результате покушения
погибло шестнадцать человек, в том числе старый маршал Мортье. Событие это
потрясло простой народ. Толпы людей,
собравшись вокруг тюрьмы, куда был заключен цареубийца, криками требовали его
смерти. Люди настаивали, чтобы
возмездие было совершено с особой суровостью. Некоторые журналисты предлагали
четвертование.
Наконец, начался судебный процесс, и все каким-то чудом изменилось
благодаря присутствию женщины.
Джузеппе Фиески, после того как долгое время жил с некой Лоране Пти, бывшей
замужем за таможенным чиновником по
имени Лассав, стал любовником дочери своей любовницы. Эта девица - аппетитная
брюнетка восемнадцати лет с крутыми
бедрами, обаятельной улыбкой и волнующейся грудью, которая заставляла забыть,
что их обладательница была одноглазой.
Когда она появилась на свидетельском месте, присутствующие в зале
смутились.
"На ней было платье из зеленой тафты с большим вырезом, элегантное пальто
из шотландки, шляпа с широкими полями,
шелковый шарф.
Молодые пэры привстали со своих скамей, чтобы получше ее рассмотреть. Даже
самые старые повернули головы туда,
где стояла молодая женщина. Она не выглядела застенчивой провинциалкой,
перепуганной той драмой, в которой ей
пришлось быть одной из невольных участниц, несчастной, покинутой, доведенной до
грани самоубийства. Напротив, она
выглядела героиней происходящего".
Нина села, обвела присутствующих взглядом королевы и ответила дружеским
жестом на воздушный поцелуй, посланный
ей Фиески.
С этого момента публика, казалось, утратила интерес к главному актеру и
переключилась на молодую женщину. Газеты
превратили ее в героиню, в чистого ангела, в воплощение долга и добродетели.
Заговорили о ее душе, "великой и
прекрасной", о ее белоснежной коже, о девичьей грации и об элегантности...
Короче говоря, весь Париж смотрел на Нину глазами Фиески. О ней уже
распевали песни на улицах.
Кончилось все, однако, тем, что Фиески и его сообщники были гильотинированы
20 февраля 1836 года, и простые люди
плакали при мысли о том горе, которое должна была испытывать Нина.
Через несколько дней после этого события владелец кафе "Ренессанс" на
Биржевой площади нанял молодую женщину на
работу кассиршей. После этого весь город повалил в его заведение. Пришлось
раздавать специальные билеты и
организовывать очередность посещения, так велика была толпа поклонников. В конце
концов хозяин кафе, опытный
коммерсант, стал брать с каждого посетителя по франку за право приблизиться к
идолу молодежи 1836 года...
И поскольку все шло, как тому и положено было, он вскоре нажил целое
состояние...
В одно прекрасное утро в феврале 1836 года французы узнали, что король
предложил пост председателя Совета Адольфу
Тьеру.
Официальное сообщение уточняло, что новый глава правительства, оставив пост
министра внутренних дел, станет
одновременно министром иностранных дел.
Новость поразила предместье Сен-Жермен. Все ломали голову над тем, почему
маленький марселец, прославившийся
невероятно многословными речами, активной полицейской деятельностью и чрезмерным
пристрастием к парламентским
играм, потребовал себе именно этот ключевой пост высокой политики.
- Можно не сомневаться, - говорили те, кому хотелось выглядеть хорошо
информированными, - он вынашивает тайные
планы альянса...
Другие доходили до утверждения, что г-н Тьер потребовал портфель министра
иностранных дел, чтобы навязать Европе
революционную концепцию "сосуществования"...
Разумеется, и те и другие ошибались.
Причины, толкнувшие нового председателя взять себе министерство иностранных
дел, были сугубо домашнего свойства.
Г-жа Дон с давних пор огорчалась из-за вульгарности тех людей, которых г-н Тьер
вынужден был приглашать к обеду как
министр внутренних дел: неотесанных парламентариев, префектов с сомнительными
манерами, полицейских и пр.
- Я больше не желаю видеть всех этих плохо воспитанных людей у себя в
гостиной, - говорила она. - Тебе надо взять
какое-нибудь более утонченное министерство. Я хочу принимать у.себя послов,
дипломатов, аристократов, а не этих
мужланов, пачкающих мои ковры, проливающих кофе на стол и брызгающих в лицо
слюной.
Вот почему, когда Луи-Филипп предложил Адольфу пост председателя Совета, гжа
Дон вмешалась:
- Соглашайся, но при одном условии: пусть тебе дадут еще и министерство
иностранных дел!
Так и получилось, что ради удовлетворения амбициозного желания маленькой
буржуазки принимать у себя в гостиной
господ "с хорошими манерами" Адольф Тьер занял министерское кресло, которое
иностранные монархи считают одним из
самых важных в Европе.
Нетрудно представить себе безграничную радость г-жи Дон, узнавшей, что
теперь ее дочь, г-н Тьер и она смогут
руководить дипломатами такого масштаба, как г-н де Сент-Олер, наш посол в Вене.
Она тут же стала мечтать о той главенствующей роли, которую ей всегда
хотелось играть.
Летом 1836 года судьба, кажется, решила предоставить ей такой случай.
Как-то вечером г-н Тьер вернулся в отель Сен-Жорж с ошеломляющей новостью.
- Софи! - закричал он, - король хочет женить герцога Орлеанского.
Г-жу Дон охватила дрожь удовольствия при мысли, что она оказалась
посвященной в секреты королей;
придя в себя, она начала задавать вопросы. Президент Совета объяснил ей,
что Луи-Филипп, желая сблизиться с
европейскими дворами, которые оставались связанными с Бурбонами, а его самого
считали немного узурпатором, пожелал
как можно скорее ввести своего сына в одну из семей "легитимных" суверенов.
Г-жа Дон тут же размечталась уподобиться г-же де Помпадур, которая когда-то
очень помогла франко-австрийскому
сближению.
- Надо, - заявила она, - женить герцога Орлеанского на эрцгерцогине
Австрийской. Подумай, какая слава тебя ждет, если
тебе удастся устроить этот союз! Легитимисты будут тебе благодарны в память о
Марии-Антуанетте, а бонапартисты увидят
в этом воздание должного Марии-Луизе...
Через несколько дней Тьер связался с Меттернихом и, как ему показалось,
понял, что австрийский министр отнесся
благосклонно к франко-австрийскому браку. И тогда Тьер сообщил королю, что
герцогу Орлеанскому остается лишь
отправиться в Вену и попросить руки эрцгерцогини Терезы, дочери эрцгерцога
Карла.
Восхищенный такой перспективой, герцог Орлеанский в сопровождении герцога
Немурского отбыл в австрийскую
столицу, где, полагая, что дело слажено, представил письменное предложение о
браке.
Но в ответ на это несчастный пережил в тот день самый большой афронт в
своей жизни, потому что Меттерних, вежливо
выслушавший нашего посла, через которого было вручено предложение, ограничился в
ответ всего одним словом, сказанным
хотя и с улыбкой, но вполне категорично:
- Нет!
На следующий день Франция стала посмешищем всех королевских дворов Европы,
и случилось это из-за бывшей
торговки сукном, пожелавшей разыграть из себя знатную даму.
На г-жу Дон эта страшная неудача так подействовала, что с ней едва не
случился нервный припадок. Еще ужаснее этот
провал отразился на г-не Тьере, поскольку ему пришлось 25 августа подать в
отставку, пробыв у власти в течение полугода.
На его пост король пригласил Моле, который возглавил новый кабинет, сделав
своим главным сподвижником Гизо.
Царствованию г-жи Дон в одночасье пришел конец. Зато началось царствование
принцессы Ливен, любовницы Гизо.
Оскорбленный Тьер заперся у себя дома и, чтобы как-то утешиться, стал
любовником еще и свояченицы, Фелиси Дон,
продолжая, разумеется, оказывать честь и своей супруге, и своей теще "Шарль
Помаре рассказывает, что Тьер не говорил
"моя жена". Он использовал множественное число. Например, когда он собирался
домой, он говорил: "Эти дамы ждут
меня..."".
Эта довольно сложная ситуация подвигла одного шансонье сочинить очень
злободневную песенку с большим
количеством куплетов, каждый из которых заканчивался вопросом:
Ах, месье Тьер,
Кого же теперь
Назвать вашей половиной?
Но знал ли он сам ответ на этот вопрос? "Вот еще подробности, сообщенные
Шарлем Помаре: "В общем, у него было три
жены, у этого испорченного ребенка, являвшегося центром мирка, где у каждого
было свое место: Софи, Элиза, Фелиси,
Правительство, Кукла, Поклонение. Софи Дон управляет домом. Она ведает и
семейными финансами. Можно не
сомневаться, что Тьер, ничего от нее не скрывающий, время от времени позволяет
себе небольшую "утечку"
правительственной информации, благодаря чему достояние семьи приумножается. Она
входит во все крупные и мелкие
детали. На площади Сен-Жорж она правит всем, за исключением кабинета Тьера, где
никто не имеет права ни к чему
прикасаться. Она записывает даты обедов, приемов, даже приема во Французскую
Академию. Она распределяет места на
заседания Академии. Она посылает молодого Ода отнести в Национальное собрание
холодный кофе, который Тьер пьет во
время выступлений: он не пьет ничего другого. Она занимается и посмертной славой
Тьера еще при его жизни. Он и сам,
конечно, об этом думает, но у него нет времени писать "Мемуары". И за перо
берется г-жа Дон. В течение тридцати семи лет
она делает записи буквально каждый день"."
Г-ЖА ДОН ХОЧЕТ ЗАТЕЯТЬ "СВОЮ" ВОИНУ
Женщинам больше, чем мужчинам, свойственно чувство собственности...
Бальзак
30 мая 1837 года г-жа Дон, категорически запретив своему зятю и дочерям
показываться в Париже, ушла спать, терзаемая
ужасной мигренью.
Ее недомогание не было следствием капризов весны, слишком мягкой в этом
году, или какого-нибудь нового похождения
г-на Тьера; причиной головной боли был брак. Дело в том, что в этот день герцог
Орлеанский женился на принцессе Элен
Мекленбург-Шверинской.
Пока в столице вовсю названивали колокола, г-жа Дон без устали комкала свою
пуховую подушку, содрогаясь от
рыданий. Зарывшись в подушку, несчастная Софи плакала от мысли, что звучащие в
городе колокола отмечают ее провал.
К вечеру она попросила принести ей чашку питательного бульона,
разбавленного красным вином, после чего
почувствовала себя бодрее и вызвала горничную.
- Попросите г-на Тьера, г-жу Тьер и м-ль Фелиси зайти ко мне.
Когда все почтенное семейство собралось у ее постели, г-жа Дон заговорила:
- Нам не следует дольше оставаться в Париже. Наши противники будут слишком
счастливы, демонстрируя нам свою
победу. Мы отправимся в большое путешествие по Италии. Вы, Адольф, будучи
любителем искусств, сможете посетить
музеи, а вы, дети мои, получите возможность расширить свое образование. Затем
она отпустила г-жу Тьер и м-ль Фелиси.
Когда обе сестры удалились, г-жа Дон, у которой мысль повидать Неаполь и Везувий
вызвала жжение в сокровенном месте,
принялась ворковать и называть г-на Тьера по имени.
Не говоря ни слова, маленький марселец быстро разделся и прыгнул в кровать,
а через несколько мгновений он уже
проявлял ту лихорадочную энергию, которая всегда отличала его в подобных
обстоятельствах.
Семейство Тьер-Дон провело в Италии четыре приятнейших месяца, затем месяц
в Балансе у г-на Талейрана и три недели
в Бельгии, заехав по дороге в Лилль, чтобы обнять там г-на Дона.
Нет, конечно, и этот достойный человек приезжал Время от времени в Париж и
имел удовольствие заключить в объятия гна
Тьера...
Наконец в начале 1838 года весь квартет вновь собрался в своем доме на
площади Сен-Жорж и вступил в
бескомпромиссную борьбу с правительством.
Борьбой этой руководила, разумеется, г-жа Дон, которая снова мечтала
властвовать над Францией. Намерения ее были так
очевидны, что журналисты подвергали ее нападкам, точно какого-нибудь
официального политического деятеля. Сам Бальзак
писал в "Ревю Паризьен": "Заговор осуществляется в открытую, при свете дня, а
главное - ведется "нянькой" г-на Тьера. Как
я вам уже говорил: dux femina facti... Вы даже не можете себе представить, до
какой степени была доведена хитрость
упомянутого южанина в соединении с тонким умом этой буржуазки".
Титул "няньки" г-на Тьера очень не понравился г-же Дон, и отныне она
воспылала жесточайшей ненавистью к романисту.
Она впала в еще большую ярость, когда узнала, что мать Адольфа, которую
слугам было приказано не впускать в отель
Сен-Жорж, называла ее "г-жа Плутовка". Доходило, впрочем, немало и других слов,
сказанных старой г-жой Тьер.
Покинутая, почти без средств к существованию, несчастная старуха жила на какомто
жалком чердаке, в двух шагах от
пышного особняка своего сына. Однажды, когда кто-то при ней стал говорить о
честности Тьера, она рассмеялась:
- Честность у Адольфа? Послушайте меня: те, кто позволит ему встать на
запятках их кареты, вы слышите, на запятках,
могут быть уверены, что очень скоро он займет их место внутри кареты...
Неистовый карьеризм маленького марсельца был, это надо признать, объектом
всеобщего презрения. Как-то раз Тьер,
выпячивая грудь и распрямляясь в своих маленьких башмачках, сказал Арману
Каррелю:
- Я знаю, что меня ждет. Я погибну от удара ножа на улице или на эшафоте.
- Вы, мой маленький Тьер, вы никогда не умрете иначе как от пинка ногой в
ж...
Все эти истории, с удовольствием сообщавшиеся прессой, приводили в отчаяние
г-жу Дон. Но среди всех историй была
одна, от которой она позеленела: в какой-то газете утверждалось, что во время
оргии в Гранво у графа Вижье г-н Тьер,
открыв окно, развлекался тем, что показывал прохожим свой зад между двумя
горящими свечами...
Напрасно Адольф отрицал этот факт и божился, что такого не было. Г-жа Дон,
прекрасно знавшая пристрастие своего
любовника к эксгибиционизму, затаила в своей душе ужасное сомнение.
И все же Тьер и его мегера одержали верх над своими недоброжелателями.
После двух лет эпической борьбы, 1 марта
1840 года, Луи-Филипп снова поставил во главе правительства своего "маленького
председателя". Последний немедленно
вошел в контакт с ведущими лидерами политических партий. Однако все отказались с
ним сотрудничать. В конце концов ему
пришлось обращаться к парламентариям второго порядка и формировать то, что
журналисты окрестили "кабинетом
министров из прислуги".
Альфонс Карр, а вечно ироничной судьбе захотелось сделать постоянным
противником Тьера полемиста по имени Карр,
опубликовал в своей газете следующий комментарий:
"I марта 1840 года королевский ордонанс, опубликованный в "Мониторе",
оповестил Францию, что отныне ею управляет
новый кабинет министров в следующем составе:
Председатель Совета и глава министерства иностранных дел - г-н Тьер.
Глава военного министерства - г-н Тьер под именем г-на де Кюбьера.
Снова оказавшись в своем председательском кресле, Тьер решил, что ему все
позволено. Для начала он, уже имевший для
собственного ублаготворения трех жен, взял себе еще одну любовницу. Каждую
неделю, в назначенный час, он отправлялся
провести с ней время в ее маленькой квартирке на улице Вожирар. И ничего
удивительного, что королю об этом немедленно
доложила его собственная тайная полиция. Однажды, когда в Тюильри ждали прибытия
г-на Тьера, Луи-Филипп сказал,
смеясь, г-ну де Мальвилю:
- Он сейчас находится на улице Вожирар в доме номер такой-то. Поезжайте и
постарайтесь вытащить его оттуда.
Мальвиль немедленно вскочил в карету и отправился по указанному адресу.
Подъехав к нужному дому, он попал в
затруднительное положение, потому что не знал имени дамы, у которой находился
председатель совета министров. Поэтому
он стал кричать:
- Адольф! Адольф!
На четвертом этаже приоткрылось окно, и из него выглянул совершенно голый
Тьер:
- Я спускаюсь, - сказал он.
Через полчаса он появился в Тюильри.
- Г-н председатель совета, вы опаздываете, - сказал ему король.
Тьер опустил голову:
- Приношу вам свои извинения, Ваше Величество, но я готовился к заседанию.
Луи-Филипп расхохотался:
- Ну, тогда я сожалею, что побеспокоил вас в ваших приготовлениях!
В течение многих месяцев выражение "быть в приготовлениях" означало в
Париже самое сладостное из всех занятий.
Этим выражением пользовались все, но не г-жа Дон, которая была очень
уязвлена...
В особняке Сен-Жорж инцидент на улице Вожирар был обойден всеобщим
молчанием.
"Лишь г-жа Дон, - сообщает Дидье Сентив, - ограничилась прозрачным намеком,
давая понять г-ну Тьеру, что все в доме
осведомлены о его недостойном поведении и добровольно закрывают на это глаза".
Разговор происходил за обедом, на котором присутствовал отставной офицер
наполеоновской армии, без устали
расточавший похвалы достоинствам и заслугам Наполеона. Г-жа Дон тут же
воспользовалась этим, чтобы провести
параллель между маленьким корсиканцем и собственным маленьким марсельцем.
- Он обладал природным красноречием, присущим всем южанам, - заявил старый
гусар.
- Как г-н Тьер, - мягко сказала г-жа Дон.
- У него был такой певучий выговор!
Г-жа Дон улыбнулась:
- Как у г-на Тьера!
- Он был человеком, крайне умеренным в пище!
Г-жа Дон сделала легкий жест рукой:
- Как г-н Тьер!
- Он повсюду возил за собой походную кровать!
Г-жа Дон подмигнула:
- Как г-н Тьер!
- Он обожал лошадей!
Г-жа Дон вдохнула:
- Как г-н Тьер!
Несколько раздраженный гость сказал наконец:
- У него на улице Отвиль была никому не известная любовница!
И тут г-жа Дон сказала спокойно:
- А это далеко от улицы Вожирар?
Г-н Тьер, покрасневший как рак, едва не подавился, и теперь он, еще
мгновение назад желавший, чтобы диалог между
любовницей и гостем длился вечно, поспешил сменить тему...
Г-жа Дон не сделала больше ни одного замечания, хорошо зная, что одной
удачной фразой сумела усилить свою власть и
свой престиж.
Отныне, подчинив маленького Адольфа, которому за столько проступков
требовалось вымолить прощение, Софи
окончательно забрала в свои руки все бразды правления в правительстве.
"Власть этой женщины огромна, - писал тогда Бальзак. - Во множестве случаев
именно г-жа Дон вынуждала г-на Тьера
принимать решение. Сегодня, когда после обеда он принимает какого-нибудь посла и
временами начинает дремать, она
постоянно находится поблизости, наблюдает за ним и отвечает вместо него".
Каждое утро председатель совета являлся в комнату г-жи Дон с набросками
своих речей, черновиками докладов,
конфиденциальными делами, дипломатическими депешами и давал все на просмотр
своей любовнице.
Теперь дочь торговца сукном высказывала свое мнение, указывала, какое слово
вычеркнуть, предлагала подходящий, по
ее мнению, ответ послу, вычеркивала чье-нибудь имя из списка новых назначений
или изменяла смысл будущей речи.
Совершенно подчинившись всем требованиям этой женщины, которая вечером
заставляла его отказаться от того, что он
обещал утром, Тьер очень скоро навлек на себя недовольство огромного числа
людей, которые называли его флюгером и
грубияном.
Это легкомысленное поведение в один прекрасный день едва не стоило ему
пинка под зад, о чем ему и объявил Арман
Каррель.
Послушаем, что рассказывает шевалье де Кюсси. "Когда король поручил г-ну
Тьеру сформировать кабинет министров,
эт
...Закладка в соц.сетях
