Жанр: История
Брут. убийца-идеалист
... меньшей мере одного верного человека -
своего зятя Долабеллу. Во многих отношениях это был ужасный негодяй, изводивший
Туллию постоянными изменами. Она все еще любила своего слишком молодого и
слишком красивого мужа и ждала от него ребенка, но всерьез помышляла о разводе,
заранее оплакивая свою несчастную судьбу. Впрочем, Публий Корнелий Долабелла
вовсе не собирался из-за такого пустяка ссориться с тестем. Очевидно, именно
благодаря его хлопотам Цицерон смог покинуть Патры и вернуться в Италию, правда,
пока только в Брундизий. Он провел в этом городе год и, хотя дочь приехала
скрасить его одиночество, рвался в Рим и готов был рыть землю, лишь бы вырваться
из глуши.
По всей видимости, это стремление и заставило его искать поддержки Брута,
который к лету 47 года успел добиться помилования для многих ссыльных
приверженцев Помпея.
Как складывались их отношения в эти годы?
Официально их знакомство состоялось благодаря переписке по делу кредитора
Скаптия, начавшейся, когда Цицерон сменил Аппия Клавдия Пульхра на посту
наместника Киликии. Закончилось оно ссорой, и Цицерон даже написал Аттику, что
не желает дружбы Брута, ибо тот его разочаровал.
С тех пор прошло почти пять лет, и понемногу их взаимоотношения наладились. Они
не стали теплыми, но оставались корректными.
Не исключено, что Брут по прямой или косвенной просьбе Цицерона участвовал в
устройстве его встречи с Цезарем, имевшей место летом 47 года в Тарснте. Во
всяком случае, едва получив разрешение вернуться в Рим, Цицерон начал активно
искать сближения с Брутом.
Что им двигало? Хитрая политическая игра, в результате которой он надеялся
повернуть Брута против его покровителя, повторить - на сей раз с успехом - тот
же ход, что использовал в деле Веттия? Или он рассчитывал убрать Цезаря и
восстановить прежние порядки, но так, чтобы самому остаться "чистеньким" - иными
словами, заставить других таскать для него каштаны из огня?[54 - Эта мысль
принадлежит блестящему историку Гастону Буасье, который очень не любит Цицерона
и называет его "вероломным ловкачом". На наш взгляд, принять эту версию значило
бы оказать Цицерону слишком много чести, а Брута считать наивнее и глупее, чем
он был на самом деле. (Буассье никогда не высказывал такой мысли; он является
горячим поклонником и апологетом Цицерона. - Прим. науч. ред.)]
Брут не принял этой игры. Слишком давно наблюдал он за Цицероном, видел, на что
тот способен, и успел утратить к нему всякое уважение - и как к политику, и как
к личности. Но он не мог не видеть в нем человека выдающегося ума, наделенного
огромным жизненным опытом, мастера эпистолярного жанра, автора злых и тонких
острот. О таком собеседнике можно только мечтать, если предстоит провести
двенадцать бесконечных месяцев в дождливом и туманном Медиолане, в самом сердце
Цизальпинской Галлии, которую римляне считали кельтской провинцией Италии.
Действительно, дни здесь тянулись долго, а работы было мало. Обстановка в
провинции оставалась спокойной, с текущими заботами справлялись подчиненные
Бруту чиновники помельче. Он в основном занимался тем, что вершил правосудие,
стараясь учитывать интересы италийских галлов, но помня, что эта провинция в
течение 10 лет находилась под управлением Цезаря, который прекрасно разбирался в
местной обстановке, а значит, спросит с него со всей строгостью компетентного
начальства. Получив свободу чинить суд и расправу, Брут быстро доказал
окружающим, что он не зря приходится племянником неподкупному Катону. Вскоре уже
весь Медиолан знал, что новый легат-пропретор не из тех, кого можно склонить к
чему угодно, сунув взятку[55 - Утверждая, что Брут оставил по себе в
Цизальпинской Галлии самые светлые воспоминания, Плутарх в качестве
доказательства приводит следующий факт: по окончании срока его полномочий жители
Медиолана воздвигли в его честь прекрасную статую с ярко выраженными чертами
портретного сходства. Современных историков этот аргумент не убеждает: они
иронически отмечают, что подобной чести удостаивался любой наместник, и зачастую
случалось, что тот из них, кого народ ненавидел с особенной силой, получал
больше всего изваяний. Допустим. Тем не менее пять лет спустя, когда Брут уже
погиб, а его имя было запрещено упоминать в любом уголке империи, жители
Медиолана не потрудились убрать с пьедестала его изваяние, хотя этого требовала
простая осторожность. Они не сделали этого даже в ожидании приезда Августа,
ненависть которого к Бруту ничуть не утихла с годами. Видимо, они действительно
хранили верность памяти человека, которого считали своим другом и
благодетелем.].
Свободного времени у него оставалось слишком много, тогда-то на горизонте его
существования и возник Цицерон.
Все началось с нескольких рекомендательных писем. Хотя в бытность свою
наместником Киликии Марк Туллий весьма неодобрительно относился к этому способу
завязывать отношения, сам он, как свидетельствует его переписка, пользовался им
так же широко, как и все остальные.
Первым с рекомендацией от Цицерона явился его клиент, квестор Марк Теренций
Варрон. Из того же письма Марк узнал, что Варрон - тонкий знаток литературы,
что, по мысли рекомендателя, должно было сразу расположить к нему Брута,
скучавшего без интересных собеседников. Затем с такими же письмами явилась целая
депутация из Арпина - как всем известно, города, имевшего высокую честь стать
родиной Цицерона.
Брут любезно принял и квестора-литератора, и посланцев Арпина.
После этого Цицерон решил, что пора переходить в наступление и окончательно
обворожить Брута.
Результатом стала книга - один из тех великолепных трактатов, которым Цицерон в
известной мере и обязан своей славой. Пренебрегая возможными обвинениями в
подхалимаже, автор озаглавил свой труд просто и со вкусом - "Брут".
Что же представляет собой "Брут"? Он написан в форме диалога - излюбленного
философами жанра. За отправную точку Цицерон принимает визит к нему Брута и
Аттика - событие, очевидно, действительно имевшее место осенью предыдущего года,
когда все трое находились в Риме. Начавшись с привычных банальностей - что
новенького и тому подобное, разговор вскоре принимает серьезный оборот.
Побуждаемый своими гостями, Цицерон, удобно расположившийся на травке, пускается
в длинное рассуждение о римском красноречии, сопровождаемое разбором речей
великих ораторов от древности до последних дней, не исключая, разумеется, и его
самого.
Попутно он в самых хвалебных выражениях отмечает ораторский дар Марка Юния (хоть
на самом деле не ставил его ни во что), упустив из виду, что до сих пор его
собеседник имел единственную возможность блеснуть этим даром, выступив в защиту
Клавдия Пульхра.
Но, может быть, весь пространный экскурс в историю римского красноречия
понадобился Цицерону лишь для того, чтобы сравнением с великими мастерами
прошлого польстить начинающему оратору? Нет, он преследовал совсем другие цели,
и именно они дали основание ряду историков говорить о его "вероломной ловкости".
"Брут" - это вовсе не трактат об ораторском искусстве и истории римской
литературы. Это произведение, полное намеков на животрепещущую политическую
реальность.
Цицерон не просто перечислял достоинства ораторов прошлого; он подводил читателя
к мысли о том, что в современном ему сенате подобных речей больше не услышишь.
Старики умолкли навсегда, а молодежь, которая - как знать? - могла бы сравняться
с ними в мастерстве, не имеет права говорить ни о чем серьезном, ограничиваясь
славословиями в адрес хозяина Рима. Одной из первых и самых заметных жертв этого
несчастья и стал, по мнению автора, Брут.
"Глядя на тебя, я задаюсь тревожным вопросом: какие пути открываются перед этим
выдающимся талантом, перед этим глубоким умом, перед этой редкостной энергией?
Ведь едва ты обратил на себя внимание, выступая в самых шумных процессах, едва
я, старик, приготовился уступить тебе место и склонить перед тобой фасции, как
на наш народ обрушились горести, обрекшие самых красноречивых из нас на
молчание...
И сегодня, Брут, при виде тебя оживает моя старая боль. В то самое время, думаю
я, когда ты со всем пылом молодости устремился к славе, твой порыв разбился о
несчастную судьбу Республики. Вот что меня мучает, вот от чего страдаем мы с
Аттиком. Ты один занимаешь наши мысли. Как бы нам хотелось воочию узреть, как ты
собираешь плоды своей добродетели! Мы всей душой желаем, чтобы настал тот день,
когда ты воспрянешь вместе с Республикой и приумножишь славу двух великих домов,
к которым принадлежишь. Ты должен стать властелином Форума и царить на нем
безраздельно. Увы, мы скорбим двойной скорбью: оттого, что Республика потеряна
для тебя, и оттого, что ты потерян для Республики".
Еще не вполне уверенный в будущих всходах, Цицерон все же заронил в душу Брута
семена сомнения и недовольства. Но самое главное, он снова напомнил ему о
легендарных предках, пример которых и так всю жизнь стоял у Брута на пути, -
Луции Юнии Бруте и Сервилии Агале.
И Цицерон был в этом не одинок. Словно в ответ на слухи о якобы незаконном
рождении Брута Тит Помпоний Аттик составил подробнейшие генеалогические таблицы
рода Юниев, из которых, если закрыть глаза на кое-какие натяжки и неувязки,
явствовало, что Марк приходится прямым потомком основателю республики. Теперь
уже никто не посмел бы извлекать на свет гнусные басни про дедушку-привратника.
Марка труд Аттика привел в восторг. Он уже решил, что по возвращении в Рим
выставит генеалогические таблицы на почетном месте атрия, чтобы каждый входящий
в его дом знал, к отпрыску какого славного рода привела его судьба. Если среди
посетителей окажутся неграмотные, не беда - Марк закажет лучшим художникам две
большие исторические фрески, на одной из которых будет запечатлен Луций Юний,
свергающий Тарквиниев, а на другой - Сервилии Агала, пронзающий кинжалом
претендента на диктатуру. Поскольку Аттик уверял, что Марк и лицом и фигурой
удивительно походил на своего дальнего прародителя, портрет первого Брута лучше
всего писать с него самого, - придется только пририсовать бороду.
Чем же объяснить это наивное воодушевление Брута перед результатами изысканий
Аттика? Может быть, он, всегда сомневавшийся в чистоте своего происхождения,
просто радовался, что получил ей подтверждение? Или он придавал своей
родословной значение политического манифеста? В самом деле, доколе ему,
убежденному республиканцу, пользоваться благодеяниями Цезаря?
Между тем фортуна Цезаря, столь благосклонная к нему после Фарсала, теперь
начала проявлять свой капризный нрав. Сопротивление сторонников Помпея не
ослабевало. До Города дошли слухи о связи Гая Юлия с Клеопатрой. Римляне
ханжески сочувствовали Кальпурнии и в один голос осуждали "египетскую
потаскуху". Наконец принятие некоторых мер в области социальной политики,
направленных на укрепление позиций популяров, среди имущего населения, вечно
жившего в страхе перед революцией, пробудило уснувшие было опасения.
Но Брут и не помышлял о двойной игре. К тому же римские сплетни доходили до
Медиолана с опозданием, частично утратив по пути свою остроту. Он по-прежнему
жил в плену иллюзии и верил, что Цезарь непременно восстановит законные
институты, - просто сначала ему надо покончить с войной. Ведь отверг же он
предложение сената на целых пять лет избраться единственным консулом! Разве
диктаторы так себя ведут? Нет, если бы Цезарь действительно рвался к единоличной
власти, Брут ясно сказал бы ему, что им не по пути.
Все эти заблуждения - во многом результат искренней благодарности - и задумали
разрушить Цицерон с друзьями. Ближайшие же месяцы, полагали они, откроют
наместнику Цизальпинской Галлии глаза на истинное положение вещей. Если Цезарь
разобьет в Африке последователей Помпея, рухнет последняя преграда между ним и
его безумной мечтой о власти. Тогда-то он и сбросит маску. И Бруту придется
доказывать, что он подлинный Брут!
Сам Марк пока не думал об этом, поглощенный работой над "Трактатом о
добродетели"[56 - От этого труда сохранился всего один, довольно большой
фрагмент, цитируемый Сенекой в одноименном сочинении, но его явно недостаточно,
чтобы судить о работе в целом. Тем не менее можно предположить, что своей
репутацией философа Брут обязан именно этой книге, тем более что он и жил в
соответствии с теми принципами, о которых писал, - а это встречается не часто.
Последнее обстоятельство производило особенно сильное впечатление на потомков и
оказало значительное влияние на формирование образа Брута.]. В этом классическом
труде нашли выражение дорогие сердцу автора идеи греческих мыслителей: истинный
мудрец черпает силы в собственных достоинствах; муж добра остается
добродетельным вне зависимости от внешних обстоятельств жизни. Слава, успех,
видимость счастья - все это вещи, которые в конечном итоге оказываются
иллюзорными. Брут превозносил высшую мудрость Марка Клавдия Марцелла, который
выбрал уединенную жизнь на Лесбосе в окружении книг, превыше всего ценя душевный
покой. Поистине, этот человек постиг, что такое настоящая жизнь.
Автор трактата - вежливость обязывает - посвятил свою книгу Цицерону. Тот в
ответ рассыпался в благодарностях и похвалах. Но в глубине души он все еще
сомневался в способности наместника Цизальпинской Галлии с пренебрежением
отмахнуться от успеха и материальных благ. Менее самоотверженный Марк Туллий
жаждал подвергнуть суровую добродетель Брута испытанию.
События меж тем на глазах ускоряли свой ход, приближая день, когда Марку Юнию
придется сделать решающий выбор.
В начале января 46 года Цезарь высадился на африканском побережье, в Гадрумете
(ныне Сус). Внезапно разыгравшийся шторм разметал его корабли, и вместе с
полководцем на берег сумела высадиться только часть его войска, в основном
новобранцы. Суда с легионами, составленными из ветеранов, все еще носило по
бурным волнам, когда произошла первая стычка с отрядами Лабиена - блестящего
военачальника, бывшего заместителя Цезаря по галльскому походу. Вместе с ним
войском республиканцев командовал Петрей. Если бы не случайность - под Лабиеном
убило коня, что помешало ему закрепить достигнутый успех, и взлет, и самая жизнь
Цезаря, скорее всего, прервались бы в тот день на Руспинской равнине[57 -
Некоторые биографы Цезаря придерживаются другой версии, согласно которой бой под
Руспиной был всего лишь мелкой стычкой, из которой Цезарь благодаря своему гению
вышел без потерь.].
После этого удача снова повернулась к нему лицом, точнее сказать, роль удачи
взяла на себя его разведка. Соответствующие службы Цезаря догадались
использовать старинную вражду между нумидийским царем Юбой - на его конницу и
вспомогательные части серьезно рассчитывали сторонники Помпея - и мавританским
царем Бокхом, чьи симпатии склонялись, скорее, к Цезарю. Улучив момент, когда
Юба отбыл в Утику, где располагались основные силы республиканцев, Бокх учинил
набег на его земли. Едва Юба узнал, что мавры грабят его царство, он бросил все
и стал выручать своих. Главнокомандующий помпеевской армии Метелл Сципион
лишился значительной части своих сил и не решился атаковать Цезаря.
Четыре месяца обе армии не предпринимали никаких активных действий. Очевидно,
ученики великого Помпея, хорошо усвоившие его уроки, намеренно тянули время,
стараясь взять противника измором. Они рассчитывали, что воины Цезаря -
отважные, но не признающие дисциплины, - устанут ждать и поднимут мятеж, как это
не раз случалось в прошлом.
Цезарь не мог пойти на такой риск, и в начале апреля собрался дать Метеллу
Сципиону, к которому успел вернуться Юба, бой. Он направился к Тапсу - одному из
укрепленных городов страны - с явным намерением взять его штурмом. Помпеевским
полководцам пришлось двинуться следом.
4 апреля легионеры Цезаря, опьяненные надеждой на богатую добычу, ринулись в
атаку, даже не дождавшись, когда прозвучит сигнал императора. Они смяли
противника, в рядах которого началась паника, усугубленная их собственными
боевыми слонами, от страха вышедшими из повиновения. Сражение вскоре
превратилось в кровавое побоище. Пленных не брали. Подобной жестокости еще не
знала римская история, и, когда весть о сокрушительном поражении дошла до Утики,
город охватило смятение[58 - По мнению Плутарха, перед началом битвы при Тапсе с
Цезарем случился припадок эпилепсии, так что сражение протекало без его участия.
Это предположение объясняет многое, в том числе и массовое убийство пленных.].
Местный сенат сейчас же поставил Катона в известность, что не намерен оказывать
Цезарю сопротивление и распахнет перед ним городские ворота. Римлянам лучше
подобру-поздорову убраться вон, пока не поздно. Тех. кто не успеет спастись
бегством, жители Утики выдадут победителю.
Как всегда, внешне невозмутимый, Марк Порций принялся составлять послание
Лабиену и Метеллу Сципиону, которым удалось с частью войска вырваться из
кровавой мясорубки под Тапсом[59 - Катон не знал, что Метелл Сципион, отведя
свои отряды в безопасное место, покончил с собой.]. Он просил их не вести в
Утику оставшиеся в их распоряжении войска. Затем он проследил за отправкой из
города римских сенаторов и их семей, после чего вернулся к себе.
Только теперь Катон позволил себе сбросить маску холодного спокойствия и дать
волю присущей ему нервной раздражительности. Он потребовал, чтобы раб принес ему
меч. Несчастный слуга, прекрасно понимая, что задумал хозяин, отказался
выполнять приказание, и тогда невозмутимый философ накинулся на него с кулаками,
да так энергично, что сломал себе запястье. Получив в конце концов требуемое, он
отправился в свою комнату и, не обращая внимания на стенания сына и прочих
домочадцев, заперся и погрузился в чтение платоновского "Федона". Наконец в доме
все уснули. Катон, сочтя, что достаточно овладел собой, приступил к
самоубийству.
Убить себя нелегко. Убить себя с помощью меча, что среди римской аристократии
считалось наиболее достойным способом ухода из жизни, способен лишь человек не
только хладнокровный, но и свободно владеющий обеими руками. Катон же, как мы
знаем, повредил себе правую руку. Удара нужной силы у него не получилось: вместо
того чтобы проникнуть между ребер и вонзиться в сердце, клинок скользнул мимо и
застрял в желудке. Прибежавший на шум сын нашел отца без сознания, лежащим на
полу в луже крови. Вызвали врача. Тот определил, что рана не слишком глубока, и
взялся ее зашить. Пока делали операцию, Катон пришел в себя. Осыпав
ругательствами родных и врача, он содрал повязки и вырвал наложенные швы. Рана,
конечно, открылась, кровотечение возобновилось, и вскоре Катон скончался. Когда
Цезарь вошел в Утику, того уже не было в живых. Это известие невероятно
разозлило победителя. Марк Порций лишил его заслуженного удовольствия -
отомстить. Или простить.
Представленное помпеевской пропагандой в нужном свете, самоубийство Катона стало
крупным козырем в ее руках. Республика, все последние годы страдавшая нехваткой
деятелей крупного масштаба, наконец нашла себе героя - пусть и мертвого. Пока
еще робкой оппозиции против Цезаря он мог принести неоценимую помощь.
В мае весть о гибели дяди докатилась и до племянника, все еще сидевшего в
Медиолане. Брута она потрясла. Горе, гнев, стыд и растерянность - все эти
чувства нахлынули на него одновременно. Ему казалось, что дядя нарочно, из
одного патологического упрямства, лишил себя жизни, лишь бы не быть ничем
обязанным любовнику сестры. Этот неразумный, эгоистический поступок возмутил
Марка. Он не верил в образ Катона Утического, героя-стоика, и, не таясь, говорил
об этом с горячностью, о которой впоследствии не раз сожалел. Дядя словно еще
раз давал ему понять, что сурово осуждает его союз с Цезарем. Ну почему он с
таким упорством противился национальному примирению? Разве мало Риму разъедающей
его ненависти? Говорят, стоя над телом Катона, Цезарь изрек:
- Ты завидовал моей славе. Я завидую твоей.
Значит, он был готов его простить. Но Катон не принял от него милости и
предпочел эту бессмысленную смерть. Неужели Марк и в самом деле не понимал,
почему его дядя выбрал самоубийство? Наверное, понимал. Но если бы он согласился
считать поступок Катона актом протеста свободного человека против власти,
посягающей на его свободу и гражданское достоинство, ему пришлось бы признать,
что Рим уже гнется под игом тирании, а он, Брут, терпит этот гнет. Самоубийство
Катона всколыхнуло в его душе все прежние сомнения. Если прав Катон, значит,
ошибается Брут. Или прав все-таки он? Может быть, дело все-таки в том, что у
Марка Порция был упрямый, ограниченный, мстительный и злобный характер?
Но не только о политике думал в эти дни Брут. С самого дня смерти Бибула он ждал
подходящего момента, чтобы объявить Порции о своих чувствах. Он догадывался, что
Катон ни за что не даст согласия на брак своей дочери с перебежчиком во
вражеский стан, а Порция вряд ли посмеет ослушаться воли отца. Он до последнего
надеялся, что Катон пойдет на примирение с Цезарем. И вот теперь...
Как теперь отнесется к нему Порция? И как посмотрит Цезарь на его женитьбу на
дочери человека, лишившего его возможности выступить в роли милосердного
победителя? Поймет ли он, что Марк и Порция любят друг друга? Даже мертвый,
Катон снова вставал между ними...
Похвальное слово покойному Марку Порцию Катону приходилось сочинять тоже ему.
Никакого желания заниматься этим он не испытывал. Что хорошего он может
рассказать о дяде, какими светлыми воспоминаниями поделиться? Как он ни
старался, он не находил в характере покойного привлекательных черт. Подлинный
Марк Катон был отвратительным человеком. И если сейчас он начнет лепить из него
героя для подражания потомкам, не добьется ничего, кроме ненависти Цезаря.
Но что поделаешь, существует такая вещь, как моральный долг и семейная
обязанность, в том числе и перед Порцией. Он представил, каково ей сейчас одной
с маленьким Луцием - единственным из троих ее детей, оставшимся в живых после
кончины Бибула.
Брут мучительно искал хоть какой-нибудь окольный путь, который позволил бы ему
не нарушить долг, не изображать фальшивых чувств и в то же время не дразнить
Цезаря. А что, если попросить написать похвальное слово Цицерона? Подписанное
старым консуляром, оно обретет совсем другой вес. Да и кто лучше Цицерона
поведает о жизненном и политическом пути Катона, столь тесно пересекавшемся с
его собственными путями?!
Остается убедить его взяться за это не слишком благодарное дело. Действительно,
от опытного взгляда Цицерона не укрылось множество неприятностей, какими грозило
ему это щекотливое поручение. Он даже заподозрил Брута в злонамеренности. Однако
отмахнуться от этого предложения он не мог - не зря же он столько месяцев
обхаживал его и расточал комплименты! Да и республиканская оппозиция не поймет
его отказа. Наверняка найдется какой-нибудь умник, который напомнит всем, как на
Коркире, когда Цицерон отказался участвовать в дальнейшей войне против Цезаря,
только Катон спас его от экстремистов, грозивших ему физической расправой.
Отделаться каким-нибудь нейтральным сочинением, которое не слишком
скомпрометировало бы его в глазах Цезаря, тоже не удастся. Оппозиция немедленно
обвинит его в неблагодарности к памяти покойного и назовет трусом. К тому же нет
никаких гарантий, что самое спокойное изложение не вызовет гнев Гая Юлия...
Безвыходное положение! В письме к своему постоянному и доверенному
корреспонденту Аттику Цицерон сокрушался:
"Вот задачка, достойная Архимеда! Даже если я буду говорить только о его
мудрости и осмотрительности, кое-кто сочтет, что я говорю слишком много".
Но решение все-таки есть. Надо, чтобы Брут как инициатор всего предприятия
разделил с ним его опасность. Если он действительно пользуется при дворе Гая
Юлия таким влиянием, как об этом твердят, он сумеет обезоружить гневливого
Цезаря. Если же это влияние - выдумка, значит, у Цицерона появится удобный
предлог, чтобы рассорить Брута с его покровителем.
И Цицерон дал согласие сочинить речь. Она получилась недлинной, но с первого и
до последнего слова автору приходилось буквально передвигаться по лезвию бритвы.
Тем не менее тем же летом он ее закончил. В этом сочинении автор гораздо
подробнее останавливался на описании счастливого детства своего героя, нежели на
его карьере государственного деятеля; заострял внимание на его моральном облике,
оставляя в тени качества политика[60 - Во всяком случае, насколько мы можем об
этом судить, ибо похвальное слово Катону до наших дней не сохранилось. Утрачены
и "Анти-Катон", написанный Цезарем, и "Катон", в конце концов созданный Брутом.
Но если новейшие комментаторы полагают, что текст Цицерона отличался
осторожностью, то Тацит, читавший его, утверждает, что автор превознес Катона до
небес.]. Но как обтекаемо ни выражался Цицерон, Цезаря его опус все-таки задел
за живое. И он опубликовал своего "Анти-Катона", в двух книгах желчно высмеяв
апологетику старинных семейных ценностей, рьяным защитником которых выступал
Марк Порций. В сочинении Цезаря нашлось место для всех грязных сплетен,
бродивших тогда по Риму, так же как для малоизвестных семейных анекдотов,
любезно поведанных ему Сервилией[61 - Именно из этого сочинения античные
историки извлекли рассказ о сделке Катона с Квинтом Гортензием. В знак нерушимой
дружбы знаменитый адвокат просил у Катона руки его дочери Порции, на что Катон
резонно возразил, что Порция уже замужем. Тогда Гортензий уточнил, что он
"заимствует" у Бибула Порцию не навсегда, а лишь на время. Как только она родит
ему ребенка, он вернет ее мужу, если уж тот так привязан к жене. Катон ответил,
что не может так поступить со своим зятем, но взамен готов по дружбе уступить
ему собственную супругу. Он действительно развелся с женой, которая вышла замуж
за Гортензия, но вскоре овдовела, и тогда Катон опять на ней женился. Цезарь
дает этой истории свой комментарий. По его мнению, Катон согласился на эту
сделку, зная, что старик Гортензий лиши
...Закладка в соц.сетях
