Жанр: История
Брут. убийца-идеалист
...у на глаз недостойное поведение близкого человека, ни
один римлянин не согласился бы бросить его в трудную минуту на съедение
противнику. Родственник всегда оставался родственником, и его интересы
отстаивала вся семья - на этом зиждилось все социальное устройство Рима. Да,
Аппий Клавдий Пульхр - вор, но Бруту он тесть, и потому Брут - на его стороне.
К тому же сотрудничество с Гортензием являлось честью, от которой просто так не
отмахиваются. Бруту выпал шанс проявить себя в качестве юриста, раз уж от
карьеры политика он отказался. Он понимал, что угроза государству со стороны
Цезаря и Помпея, рвавшихся к личной власти, нисколько не ослабла. Продвижение по
карьерной лестнице помимо благословения этих двух деятелей оставалось
невозможным. Но Брут не желал пользоваться их покровительством. В часы досуга он
работал над "Трактатом против диктатуры Гнея Помпея", стараясь облечь свои мысли
в чеканную форму:
"Лучше никем не командовать, чем быть хоть чьим-нибудь рабом. В первом случае
еще можно прожить достойно, во втором - жизнь невыносима".
Он подозревал, что его понимание свободы современникам покажется слишком
требовательным, трудноосуществимым и неудобным. Мало кому из друзей решался он
показать свой труд. Порой, когда гнев и отвращение к окружающему становились
нестерпимыми, выдержка изменяла ему, и тогда из холодного мыслителя он
превращался в яростного полемиста.
Излив бумаге все, что копилось на душе, он возвращался к тошнотворной
действительности и образу жизни, навязанному ему Сервилией и Аппием Клавдием.
Выступать в защиту тестя? В сложившихся условиях это еще далеко не самое
мерзкое, что может его ждать!
Пока Бруту еще ни разу не приходилось подвергнуть испытанию свое ораторское
мастерство, приобретенное под руководством лучших учителей Рима и Греции.
Адвокатура, служившая трамплином к политической карьере, могла принести ему и
славу, и независимость, и богатство. В успехе он не сомневался. Он уже успел
понять, как действует римское правосудие.
Аппий Клавдий пользовался слишком высоким покровительством, чтобы обвинения
Долабеллы достигли цели. Судебное заседание будет фарсом, и все, чем рискует
бывший наместник Киликии, - лишиться чести обещанного триумфа. Он даже не стал
скрывать от зятя, что Помпей лично явится на заседание, чтобы еще до выступления
Гортензия оказать давление на свидетелей, обязанных дать моральную
характеристику обвиняемому.
Помпей вел запутанную политическую игру. Свидетельствовало ли это о его
гениальности или, напротив, о полном невежестве, - на этот счет мнения
расходились. Но как бы то ни было, консерваторы опасались Помпея гораздо меньше,
чем Цезаря, и уже начинали видеть в нем гаранта законности и незыблемости
сложившихся институтов. Политиканы, исчерпавшие весь арсенал мыслимых
предательств, они в очередной раз отреклись от прежних убеждений, доказав, что
система, которую они защищали, изжила себя. Брут догадывался, какую роль они
готовили для Гнея Великого. Пройдет немного времени, и Помпей станет
олицетворением легитимности строя, символом его защиты против диктатуры. В этот
день Бруту придется забыть про личную ненависть и во имя общего блага
примириться с неизбежностью сближения с Помпеем. Потому-то он и согласился
выступать в суде защитником Клавдия.
Стоит ли говорить, что суд вынес оправдательный приговор?
Брут не питал на свой счет никаких иллюзий. Разумеется, судьи приняли решение
вовсе не под влиянием его речи, как, впрочем, и не под влиянием блестящей речи
Гортензия. Исход дела определился в самом начале заседания, после короткого, но
горячего выступления Гнея Помпея. Брут говорил в пустоту, обращался к
слушателям, купленным заранее.
Несмотря на это, он испытывал известную гордость. Сравнивая, хотя бы в общих
чертах, свое первое публичное выступление с пламенной речью Гортензия, он
чувствовал, что не ударил в грязь лицом и даже сумел создать интересный контраст
с манерой маститого адвоката. Пусть кое-кто упрекает его в нарочитой сухости
стиля, сам он считает ее достоинством[37 - И во времена Брута, и впоследствии о
его ораторском искусстве высказывались самые разноречивые мнения. Известный
своим красноречием Цицерон, в принципе склонный преуменьшать чужие дарования,
никогда не мог простить Бруту, что он отдавал предпочтение стилю, резко
отличавшемуся от его собственного. Именно с этой позиции он критиковал его
выступления. Тацит в своем "Диалоге ораторов" упрекает Брута в сухости, резкости
и холодности стиля и заключает свой отзыв такими словами: "Оставим же Бруту его
излюбленную философию, ибо даже его почитатели согласны, что в своих речах он не
достигает высот, на которые способен". Но и он признает, что Брут "не делал
уступок ни злому умыслу, ни зависти и всегда честно высказывал все, что думал".
Эта оценка представляется нам справедливой. Отметим также, что ни один из
критиков Брута не оспаривал его места среди выдающихся римских ораторов.].
Говорить с дрожью в голосе, отчаянно жестикулировать - это не для него. Он не
любитель произносить громкие слова и изображать чувства, которых на самом деле
не испытывает. Он не комедиант. И на ораторской трибуне, и в жизни он хочет
прежде всего оставаться самим собой, стремится, чтобы слова его не расходились с
делами.
Впрочем, окружающие не разделяли его удовлетворения. Друзья со снисходительной
улыбкой выслушали такое "немодное"[25 - Наоборот, аттицизм был в то время очень
моден среди молодежи, но потом он, по выражению Цицерона "под смех всего Форума
умолк".] выступление Брута и пришли к единому мнению: произнесенная им речь
полностью в его характере - такая же сухая и холодная. Знали бы они, какой огонь
пылает под этой внешней холодностью!
Его воодушевление длилось недолго. Суд прошел, и на него снова обрушилась рутина
повседневности. Жизнь потекла по привычному руслу, и вдруг... Вдруг все
переменилось.
Чтобы не огорчать мать, он честно играл комедию, но теперь понял, что продолжать
ее не в силах. Сосуществование с Клавдией и назойливая опека Аппия Клавдия
сделались невыносимы.
Заканчивался 50 год. Жизнь на ближайшие месяцы была строго распланирована.
Вопреки нападкам Долабеллы Клавдий добился назначения проконсулом в Грецию -
провинцию, которая во всей империи справедливо считалась лакомым кусочком.
Естественно, зять отправится вместе с ним.
Но Марк взбунтовался. Он наотрез отказался следовать за тестем, даже в дорогие
его сердцу Афины. Опять быть прихвостнем этого кое-как отмытого взяточника? На
виду у старых друзей, которые сохранили память о Марке как о неисправимом
идеалисте, верном защитнике Истины? Нет, он не поедет в Грецию. Домочадцам,
впавшим в ярость от этого неожиданного бунта, он спокойно объявил, что отбывает
в Киликию. Новый проконсул провинции Публий Сестий берет его к себе квестором.
IV. Фортуна Цезаря
Что ж такое Цезарь?
Чем это имя твоего звучней?
Уильям Шекспир. Юлий Цезарь. Акт I, сцена II
Поспешный отъезд Марка - свидетельство его желания немедленно приступить к
работе, - по всей видимости, произвел самое благоприятное впечатление на Публия
Сестия[38 - Все биографы Брута датируют его отъезд в Киликию весной 49 г., что,
на наш взгляд, совершенно невозможно. Морское сообщение закрывалось примерно в
середине ноября и открывалось вновь около Февральских ид. Однако в феврале 49 г.
политическая обстановка сложилась таким образом, что ни Катон, ни Сервилия, ни
Аппий Клавдий не отпустили бы Марка из Рима. Брундизий и все морские порты
удерживал Помпей, а сухопутные дороги контролировал Цезарь. Брут не смог бы
покинуть Италию, не присоединившись к той или другой стороне. Поэтому мы думаем,
что он уехал из Рима в конце 50 г., либо морем - в промежуток с 15 октября по 15
ноября, либо сушей, но в любом случае до начала декабря. Что касается его
маршрута, то он направился не на Сицилию (Sicilia), как ошибочно указывает
переписчик Плутарха, очевидно, полагавший, что племянник Катона присоединился к
своему дяде, а непосредственно в Киликию (Kilikia).]. По правде говоря, Сестий,
которого не так давно, когда на Форуме хозяйничал Клодий, подозревали в
подготовке заговора, не имел ни малейших оснований рассчитывать на симпатии
своего будущего помощника. Он пользовался репутацией убежденного сторонника
Помпея, что, в глазах Брута, никак не могло служить доброй рекомендацией.
Что же все-таки толкнуло спокойного и рассудительного Марка на этот неожиданный
шаг?
По официальной версии, он добился назначения благодаря тому, что неплохо знал
Киликию. В империи, где высшие чиновники сменялись раз в год, почти пятилетнее
пребывание Брута в Малой Азии делало из него настоящего эксперта. Кое-кто,
правда, намекал, что им двигали менее благородные мотивы - вспоминали
Ариобарзана, неплатежеспособного царя погрязшей в долгах Каппадокии, и снова
извлекали на свет старую историю с киприотским займом.
Но истинную причину своего бегства из Рима Брут не открыл никому, справедливо
полагая, что его бы просто не поняли. Внимательно следивший за политическими
событиями, он чувствовал приближение кризиса и ни за что на свете не хотел
оказаться в Италии, когда этот кризис разразится.
В последние полгода Рим жил под знаком дурных предзнаменований. Ходили слухи о
рождении уродов. Все лето бушевали грозы, и молнии били прямо в храмы и статуи
великих людей. Небеса пролились кровавым дождем[39 - Современная метеорология
нашла объяснение этому феномену, в "кровавый" цвет дождь окрашивает приносимый
ветром красный песок.]. Ненастными ночами на улицах слышался странный шум,
напоминавший звуки битвы - словно невидимые воины бряцали мечами, и их копья со
стуком отскакивали от щитов.
В отличие от своего суеверного тестя, над которым смеялись даже его коллегиавгуры,
Марк не верил этим басням, горячо обсуждавшимся толпой на Форуме и
рынках. Но он понимал: простонародье не случайно раздувает эти страшные слухи.
Люди ожидали возвращения Цезаря в Италию и боялись его. Неизбежное столкновение
с Помпеем означало гражданскую войну, новые проскрипции и новые преследования.
Брут не хотел участвовать в бойне. Он всей душой надеялся, что оба оставшихся в
живых триумвира разберутся между собой, не вынуждая честных граждан[40 -
Определение "boni" (мужи чести) принадлежит Цицерону. Этим словом он в письмах
называл слой граждан, которые в противостоянии обоих претендентов на
диктаторскую власть видели угрозу свободе и лишние страдания для Рима. Выбор
между тем и другим он приравнивал к выбору между Сциллой и Харибдой.] брать
сторону одного или другого. Сервилия наверняка поддержит Цезаря, тогда как Катон
и родственники жены предпочтут союз с Гнеем Великим. Марк окажется в клещах, в
положении, из которого нет выхода. Напротив, в далекой Киликии, защищая
восточные рубежи империи от парфянской угрозы, он сможет принести родине
реальную пользу.
Срок проконсульства Цезаря в Галлии истекал весной 49 года. На следующий год он
уже мог законно выдвинуть свою кандидатуру на должность консула, поскольку к
этому времени прошло бы ровно 10 лет со дня его последнего избрания. Однако,
лишившись империя, а вместе с ним и неприкосновенности в марте, он на 10 с
лишним месяцев оказался бы беззащитным перед происками врагов, которые
немедленно привлекли бы его к суду. Цезарь видел единственный выход -
потребовать от сената, чтобы за покорителем галлов вплоть до нового избрания
сохранились привилегии проконсула. В качестве предлога Гай Юлий ссылался на
Помпея: почему он должен отдать свои легионы, если Гней Великий не отдает свои?
На самом деле этот довод выглядел не слишком весомо, ведь срок проконсульских
полномочий Помпея оставался далек от завершения.
Всю осень 50 года сенат сотрясали бурные споры. Интересы Цезаря отстаивал
Курион[41 - Это был тот самый Курион, который в годы первого консульства Цезаря
играл роль вожака оппозиционно настроенной молодежи и скомпрометировал себя в
деле Веттия. С тех пор Курион стал убежденным цезаристом - если только, как
предполагает ряд историков, он не был им всегда. В этом случае придется
признать, что в 59 г. он по приказу консула выполнял функции агентапровокатора.].
В поддержку Помпея, находившегося в Кампании, где он
восстанавливал силы после тяжелой болезни, выступал действующий консул
Марцелл[42 - Разные историки вину за развязывание гражданской войны возлагают, в
зависимости от своих симпатий, то на Цезаря, выставляя его монстром лицемерия,
сумевшим обвести вокруг пальца партию консерваторов, то на Помпея, возомнившего
себя обязанным пресечь революционную угрозу, исходившую от Цезаря. Последний в
этой трактовке предстает невинной жертвой, вынужденной защищаться. Однако
некоторые действия, предпринятые "невинной жертвой" в месяцы, предшествовавшие
гражданской войне, позволяют утверждать, что Цезарь прекрасно знал, что делает,
и дальнейшие события отнюдь не застали его врасплох. Что касается партии
консерваторов, то и она стремилась к вооруженному конфликту, полагая, что выход
из сложившейся ситуации может быть найден лишь ценой ликвидации одного из
соперников. Поэтому ответственность за развязывание войны несут многие римские
деятели. Одни лишь "boni" - мужи чести, не желавшие вмешиваться в конфликт,
действительно остались непричастны к зарождению катастрофы.].
Можно ли было избежать вооруженного столкновения? Наверное, прояви обе стороны
хоть немного здравого смысла и доброй воли. Пока оба соперника, словно хищники
перед схваткой, присматривались друг к другу, стараясь оценить, кто чего стоит,
все оставалось возможным. Гней Помпей считался величайшим римским полководцем,
не знавшим себе равных в военном искусстве, благодаря которому он как никто
расширил пределы империи. Победы Цезаря над варварами блекли в сравнении с
подвигами Помпея. В самом лагере Цезаря находились командиры, слишком уставшие
от походной жизни. Как знать, не перебегут ли они к Помпею при первой
возможности? Мало того, увести из Галлии легионы значило подвергнуть риску плоды
своих завоеваний в покоренной, но не смирившейся провинции. Со своей стороны,
Помпей имел не меньше оснований для тревоги. После недавней болезни он ослаб и
физически и морально. Смогут ли его неопытные воины справиться с ветеранами
Цезаря, закаленными десятью годами жестоких битв? О зверствах римских солдат
против кельтов ходили самые жуткие слухи. При этом, как ни странно, завоевателю
галлов удалось навербовать во вспомогательные отряды множество германцев и
кельтов, известных своей кровожадностью. Цезарь постарался пресечь эти зловещие
россказни. По требованию сената он вернул в Рим несколько когорт, приказав
воинам - за щедрое вознаграждение - делать вид, что им до тошноты надоело
воевать и что они хоть сейчас готовы перейти под знамена Помпея. Уловка частично
сработала - во всяком случае, консерваторы в Риме окончательно запутались в
оценке возможностей Цезаря.
Не исключено, что оба соперника, знай каждый из них реальное соотношение сил,
сумели бы договориться, не прибегая к оружию. Но такой поворот никак не
устраивал радикальное ядро сената. Консерваторы сделали ставку на Помпея как на
более гибкого, чем Цезарь, союзника, но они не догадывались, что эта гибкость
явилась следствием усталости стареющего человека. Ближайшее окружение
проконсула, в первую очередь Марк Порций Катон и консул Марцелл, подталкивало
его к решительным действиям в абсурдной уверенности, что непобедимому Гнею
ничего не стоит прихлопнуть Цезаря как муху. 7 декабря 50 года Марцелл,
пользуясь властью консула, приказал Помпею "ради защиты отечества выступить
против Гая Юлия Цезаря".
Вынужденный защищаться, Цезарь оказался в положении мятежника, поднявшегося
против государства.
В конце декабря галльские легионы Цезаря из Равенны, где они стояли на зимних
квартирах, форсированным маршем двинулись к Италии и вышли к альпийским
перевалам.
Несколько отрядов заняли подступы к Пиренеям и блокировали дорогу войскам
Помпея, стоявшим в Испании. На кельтской территории Цезарь оставил очень
немногочисленное войско.
7 января 49 года в Риме бьио объявлено осадное положение. Сторонники Цезаря -
Курион и Марк Антоний, утратившие трибунскую неприкосновенность, переоделись
рабами и бежали из города. Политическую битву Цезарь проиграл. Отныне он мог
действовать только силой оружия. Так он и поступил.
12 января армия Гая Юлия переправилась через Рубикон - маленькую речку,
отделявшую Цизальпинскую Галлию от Италии, и тем самым нарушила закон, по
которому ни один проконсул не имел права вступать на италийскую землю во главе
вооруженного войска. Первым делом он занял Аримин (ныне Римини). К 15 января он
уже держал под своим контролем Эмилиеву, Кассиеву и Аврелиеву дороги и побережье
Адриатики. Не встретив ни малейшего сопротивления, он захватил Анкону и Арретий
(ныне Ареццо).
8 Риме творилось нечто невообразимое. Никто не ожидал от Цезаря такой прыти. Он
до последнего вел с сенаторами переговоры, притворялся слабым и беспомощным.
Лишь когда его легионы оказались в нескольких часах перехода от Города, стало
ясно, что все его мирные предложения были сплошным притворством.
Наступление Цезаря застало Рим врасплох. Помпей все еще собирал войско на юге, а
готовые выступить легионы пока так и не покинули Кампании. Как и положено
республиканцам, сенаторы первым делом собрались в курии на бурное заседание. Те,
кто еще вчера до небес превозносил Помпея, сегодня кляли его последними словами
за недостаток проницательности. Все помнили, что еще в декабре Гней хвастливо
заявлял, что, дескать, стоит ему топнуть ногой, и к услугам сената как из-под
земли появятся многие легионы. Теперь один из членов партии оптиматов громко
кричал со своего места:
- Топай ногой, Помпей! Топай, не мешкай!
Кое-кто, в том числе Цицерон, предлагал вступить с Цезарем в переговоры как с
завоевателем.
Впрочем, преодолев первое замешательство, Помпей вскоре вспомнил о своем таланте
стратега и взялся за мобилизацию всех сил. К несчастью, ему впервые в жизни
приходилось действовать под назойливой опекой сенаторов, иными словами, по
указке политиканов, ничего не смысливших в военном деле, но считавших себя
вправе давать ему советы[43 - Достаточно перечитать переписку Цицерона периода
гражданской войны, чтобы убедиться в этом. Совершенно не разбираясь в тонкостях
военного искусства, Цицерон беспощадно критикует каждый шаг, предпринятый
Помпеем. Эти письма дают ясное представление о том, в какой обстановке
несчастному императору приходилось готовиться к войне с Цезарем. Не удивительно,
что в конце концов он предпочел покинуть пределы Италии, лишь бы освободиться от
безграмотного руководства штатских.].
Прежде всего Помпей приказал оставить Рим и эвакуировать на юг весь
административно-политический аппарат города вместе с консулами и сенаторами, но
главное - со всеми атрибутами законной власти. После этого он мог заявить: "В
Риме больше нет Рима. Рим теперь там, где я".
Увы, в мудром решении Помпея большинство римлян усмотрели признак слабости и
едва ли не предательство. В городе началась паника. Зажиточные горожане спешно
паковали вещи и прятали в тайники то, что не могли увезти с собой. 18 января 49
года по Аппиевой дороге потоком хлынули колесницы, повозки, носилки.
Перепуганные аристократы удирали от Цезаря, убежденные, что он не замедлит
расправиться с ними руками плебеев и популяров. Со своей стороны оптиматы
грозили самой страшной карой тому, кто посмеет остаться в городе.
Беспорядок царил ужасающий. Консул, которому поручили вывезти казну, испугался,
что не успеет управиться до прихода головорезов Цезаря, и бежал, бросив в
подвалах храма Сатурна три четверти сокровищ. Он даже не потрудился запереть
храмовые ворота... Смятение охватило сторонников партии Помпея, чересчур
поспешно превративших его в гаранта республиканской законности. Многие из них
уже сожалели, что позволили шутке зайти слишком далеко, и больше всего боялись
скомпрометировать себя в глазах Цезаря, ибо не исключали, что верх одержит
именно он.
По предложению Цицерона сенаторы разъехались по областям, где располагались их
обширные имения, - в Кампанию, Апулию и Луканию, чтобы вербовать войска. Но,
прибыв в свои владения, они... затаились и не предпринимали ровным счетом
ничего. Гаю Кассию Лонгину поручили сопровождать одного из консулов в Рим, чтобы
вывезти наконец брошенную казну. И во всей Капуе не нашлось ни одного
магистрата, который согласился бы принять участие в этой опасной миссии! Шурин
Катона Луций Домиций Агенобарб, получивший приказ вести свое войско на
соединение с императором, предпочел укрыться за стенами Корфиния и поджидать
Цезаря.
21 февраля Луций Домиций капитулировал, а подчиненные ему легионы, с таким
трудом набранные на юге, перешли под знамена победителя.
17 марта Гней Помпей, находившийся в Брундизии, принял решение оставить этот
город, оборона которого казалась ему невозможной, и во главе всей армии
переправиться в Грецию.
Цезарь стал полновластным хозяином Рима и всей Италии. Война перекинулась на
рубежи империи.
Когда эта новость хоть и с опозданием, но все-таки добралась до Киликии, Брут
вздохнул с облегчением. Как хорошо, что у него хватило ума уехать! Это избавило
его от необходимости участвовать в творившихся в Риме безумствах. Но как долго
он сможет держаться в стороне от схватки?
Политические игры закончились. Теперь дело шло о сохранении государственного
строя, тех принципов, на которых зиждилась Римская республика. В этих
обстоятельствах его нейтралитет приобретал совсем другую окраску и мог быть
расценен как трусость... В глубине души он соглашался с Цицероном, который в
одном из писем к Титу Помпонию Аттику написал: "Мы пойдем убивать друг друга
ради того, чтобы к власти пришел один из двух тиранов..."
И все-таки Брут понимал, что тянуть дольше нельзя, пора решить, с кем он.
С кем же? С Гаем Юлием? Окружающие, он знал, сочли бы такой выбор обоснованным и
разумным. Он ненавидел Помпея; его семья всегда разделяла убеждения популяров;
наконец, он заслужил бы горячее одобрение Сервилии. Мать Брута и не думала
покидать Рим и с ликованием встретила старинного любовника после десятилетней
разлуки.
Одного этого Марку хватило бы с лихвой, чтобы отвернуться от Цезаря. Ему,
конечно, и в голову не приходило осуждать сердечные привязанности матери, но
ведь пойдут разговоры, что он чего-то добился в жизни не благодаря собственным
заслугам, а через Сервилию. Эта мысль казалась ему невыносимой.
Если же говорить по существу, то к деятельности Цезаря он относился критически,
хотя и совсем из иных соображений, нежели высшее римское общество. Восстание
популяров ни в коей мере не могло смутить сына помощника Мария. В сказки про
кровожадность Гая Юлия, распространяемые пропагандой Помпея, он тоже не верил,
тем более что со своими соотечественниками проконсул вел себя совсем не так, как
с варварами. Оптиматы лгали: Цезарь вовсе не жаждал римской крови. Даже
гарнизону Коринфия он предложил выбор: присоединиться к нему или спокойно
вернуться в лагерь Помпея. Если вспомнить, как тридцать лет назад повел себя под
Мутиной Помпей, вероломно убивший поверженного соперника, станет понятно, кто из
них двоих больше заслуживал уважения Брута.
Но все эти доводы бледнели в сравнении с одним, решающим: Цезарь поднял мятеж и
попрал священный республиканский закон, верность которому составляла предмет
гордости всего рода Юниев.
Впрочем, разве он не знал, что Помпей вынашивал столь же честолюбивые планы?
Прав Цицерон, утверждающий, что речь идет о борьбе за власть двух тиранов. Но
все же... В нынешней ситуации именно Гней Великий воплощал преемственность
законной власти. Если не считать Сервилию и Лепида, ее зятя, все близкие Брута
собрались в лагере Помпея: разумеется, Аппий Клавдий, но и Гай Кассий, который
теперь командовал частью сенаторского флота, и Катон, несгибаемый Катон, в
качестве наместника Сицилии готовивший остров к обороне.
Нужно выбирать... Но разве великие боги уже не сделали этот мучительный выбор за
него?
Киликия не оспаривала власти Гнея Помпея. Покоритель Востока, Великий сумел
сохранить верность восточных деспотов и царьков от Армении до Иудеи, которые
выразили горячее желание оказать ему поддержку. Брут своими глазами наблюдал,
как шла лихорадочная подготовка к войне против Цезаря.
Воодушевление жителей провинций подогревали последние новости из Европы,
согласно которым дела у Цезаря шли вовсе не блестяще.
6 апреля он вышел из Рима, предварительно завладев сокровищами казны. Последний
оставшийся в городе трибун пытался отстоять государственные сестерции, но
дрогнул перед угрозой казни. Цезарь двинулся к Провинции и осадил Массилию,
которую защищал тот же Луций Агенобарб, который без сопротивления сдал Корфиний.
На сей раз крупный галльский город, населенный греками, не спешил распахнуть
ворота перед завоевателем. Возложив неблагодарную задачу держать осаду города на
Децима Юния Брута, двоюродного брата Марка, Цезарь двинулся к Испании, чтобы
разбить стоявшие там легионы Помпея и помешать им ударить ему в тыл.
Стычки следовали одна за другой, и Гай Юлий с неудовольствием убедился, что
воевать против римских солдат гораздо труднее, чем против кельтских вождей. Он
потерпел несколько чувствительных поражений. С началом весны пошли проливные
дожди, отнюдь не облегчившие ему жизнь.
В сенаторском лагере уже предвкушали победу и верили, что испанская кампания
окажется для Цезаря роковой. С фронта поступали исполненные оптимизма донесения,
и на их фоне восточные союзники спешили присоединиться к Помпею. Квестор
проконсула Киликии Марк Юний Брут не мог не принимать участия в делах провинции.
Гней Помпей приказал, чтобы один из киликийских легионов направился в Македонию.
Прибывший вскоре Марк Кальпурний Бибул стал заниматься формированием флота,
который обеспечил бы Великому господство в водах Средиземного и Адриатического
морей. Он нервно треб
...Закладка в соц.сетях
