Жанр: История
Брут. убийца-идеалист
...н задумал, но одну награду он уже получил.
Несколько дней безоглядной любви, которую надвигавшаяся катастрофа заставляла
ощущать с особой пронзительностью.
VI. Мартовские иды
Уйди; пусть отвечают за деянье
Свершившие его.
Уильям Шекспир. Юлий Цезарь. Акт III, сцена I
В год от основания Города 709-й[80 - 44 г. до н. э. (Датой основания Рима
считался 753 г. до н. э. - Прим. науч. ред.)] весна запаздывала. От бесконечных
дождей римские улицы превратились в грязную клоаку, а атрии домов напоминали
бассейны. Небо, затянутое тяжелыми черными тучами, не пропускало солнечного
света; то и дело бушевали грозы. Дни стояли холодные, и в воздухе как будто
сгустилось предчувствие катастрофы.
Город полнился самыми зловещими слухами. На рынках взахлеб болтали про каких-то
женщин, якобы родивших детей-уродов, про козу, окотившуюся чудовищем. В здании
базилики вдруг сами собой столкнулись священные щиты, хотя никаких признаков
землетрясения не наблюдалось. Как-то вечером разразилась гроза и посыпал густой
град. Припозднившиеся прохожие клялись потом, что своими глазами видели среди
туч тени двух призрачных армий, схватившихся друг с другом в жестокой битве.
Снова пошли разговоры о грядущей гражданской войне. Однажды целая толпа,
собравшаяся на Марсовом поле, стала свидетелем совсем уж странного явления. У
какого-то солдата внезапно вспыхнула огнем рука. Пламя горело довольно долго, а
потом погасло, не оставив на руке ни малейших следов ожога. Нет, шептались
обыватели, не принесет парфянский поход счастья ни Цезарю, ни Риму.
Память о разгроме Красса все еще оставалась живой, и Парфия внушала ужас. Никто
не верил в возможность победы над царством, в войне с которым уже бесследно
сгинули три легиона. Но Цезарь снова вознамерился повести тысячи молодых римлян
и италийцев в эти пустынные пески. Народ роптал. Застарелую вражду к Востоку
подогревало присутствие в городе царицы Клеопатры и ее сына. Правда, Цезарь всетаки
соизволил переселить любовницу с бастардом из дома верховного понтифика в
другое жилище, но упорное стремление "египетской потаскухи" держаться как можно
ближе к диктатору невероятно раздражало жителей Рима. Не только патриции
опасались переноса столицы в Александрию. Плебс, живущий подачками государства,
боялся этого ничуть не меньше. Если верховная власть переберется в Египет,
Цезарь начнет кормить нильских феллахов. А что станет с сыновьями Волчицы?
Понемногу слухи и предзнаменования все настойчивее концентрировались вокруг
фигуры Цезаря. Он оскорбил богов своими нововведениями, и теперь добра не жди...
Однажды утром на Форуме стая воробьев насмерть заклевала королька. Неужели и
теперь Цезарь, пожелавший объявить себя царем, не поймет смысл этого зловещего
предзнаменования? Но Цезарь только посмеивался.
Он смеялся, когда ему сообщили, что священные кони, принесенные в дар речному
божеству в память о переправе через Рубикон, умерли от голода перед полными
кормушками. Перед смертью они плакали, как часто плачут лошади, предчувствуя
гибель всадника...
Он смеялся, когда ему рассказали, что в недавно найденной могиле основателя
Капуи обнаружена старинная табличка, в которой говорится о скорой кончине одного
из потомков Юлия...
Даже когда авгур Спуринна предостерег его: "Цезарь, опасайся Мартовских ид", он
в ответ лишь пожал плечами.
Цезарь не верил в приметы. Ему казалось диким, что судьба человека, особенно
такого, как он, может быть записана на птичьих кишках, даже если это кишки
священной курицы. Он верил только в собственную Фортуну, а на все остальное не
обращал внимания. В день сражения под Мундой он получил сразу два дурных
предзнаменования, и что же? Он вступил в бой с армией Помпея и выиграл его!
Знаки, посылаемые небесами, его не тревожили, но не больше веры придавал он и
предупреждениям смертных. О заговоре знали 80 человек, а при таком количестве
посвященных избежать "утечки информации" было почти невозможно. И кое-какие
сведения действительно просочились за пределы кружка заговорщиков, причем
просочились из самого, казалось бы, надежного места - из дома Брута.
Марк поддерживал дружбу с несколькими греческими риторами и философами,
обучавшими римскую молодежь, в том числе со своим бывшим учителем, неким
Артемидором Книдским. Многие ученики Артемидора стали в городе видными людьми и
охотно принимали у себя мудрого грека. Они не знали, что философ давно служил
Цезарю шпионом[81 - В оправдание Артемидора следует сказать, что шпионажем в
пользу Цезаря он занимался не ради денег, а из принципиальных убеждений. С Гаем
Юлием он познакомился в Книде, где будущий диктатор обучался у его отца, и с тех
пор проникся к нему искренним восхищением и горячей любовью.].
От глаз и ушей Артемидора не укрылись некоторые тревожные признаки, замеченные
им в доме Брута. Он сделал из своих наблюдений верные выводы и прямо заявил
Цезарю, что против него зреет заговор. Гаю Юлию и раньше приходилось слышать в
адрес Брута подобные обвинения. Он в очередной раз отмахнулся от них, повторив
свои же слова, произнесенные несколько месяцев назад:
- Брут подождет, пока я сам не умру...
Всегда такой проницательный, Цезарь будто ослеп. Он заметно изменил свое мнение
о Марке. От его былого пренебрежения не осталось и следа. Теперь, отзываясь о
нем, он говорил:
- Счастье еще, что этот парень из принципа стремится только к добру, потому что,
если он чего-нибудь хочет, то своего добивается[82 - Именно эти слова приводит
Цицерон в своих письмах, датированных весной 44 г. Очевидно, прав он, а не
Плутарх, цитирующий слова Цезаря: "Он не всегда знает, чего хочет, но уж если
чего-нибудь хочет, стремится к этому всей душой", произнесенные после
выступления Брута в суде в защиту Дейотара.].
Но разве мог Брут считать "добром" огромную власть, какую сосредоточил в своих
руках диктатор? По всей видимости, Цезарь не сумел преодолеть внутреннего
презрения, которое он, как человек действия, испытывал к созерцателям. Так
убежденные реалисты склонны презирать идеалистов. Мягкий, добрый, отзывчивый
Марк - убийца? Невероятно!
Впрочем, Артемидор не привел в подтверждение своих обвинений ни одного
доказательства. И Цезарь не стал его слушать. Не посмеют, заявил он. Он твердо
верил, что никто не осмелится поднять на него руку. Не зря же он принял все
мыслимые меры предосторожности. Он добился для себя священной
неприкосновенности, какой пользовались только трибуны. Отныне каждый римлянин из
страха навлечь на себя проклятие обязан защищать его и оказывать ему любую
помощь. Думал ли он, рассуждая об этом, что за последние годы сам дважды нарушил
закон о священной неприкосновенности, открыто посягнув на народных трибунов?
Гордыня застила ему глаза. Он не какой-нибудь плебейский трибун, он - Цезарь! Но
более всего он уповал на свою удачу. Добрая Фортуна - вот единственное, во что
он искренне верил. Пока она с ним, ему нечего бояться. Он не был бы римлянином,
если бы в глубине души не верил еще и в фатум - рок, определяющий судьбу каждого
человека. Бороться против рока бесполезно. Может быть, этот фатализм тоже сыграл
свою роль в поведении Цезаря накануне покушения.
11 марта он еще раз подтвердил, что заседание сената состоится в портике Помпея,
поутру ид, то есть через четыре дня. Именно в этот день в Риме проходили
весенние празднества в честь древнеиталийской богини Анны Перенны. В театре,
примыкавшем к портику, будет дано представление. На заседании двоюродный брат
диктатора Луций Аврелий Котта предложит отцам-сенаторам во исполнение
пророчества "Сивиллиных книг" венчать Цезаря званием Rex extra muros - царя за
пределами городских стен. Ведь сказано: "Персию победит царь".
Цезарь нисколько не волновался перед заседанием. С какой стати ему ждать подвоха
от сенаторов, в последние месяцы ни разу не посмевших ослушаться его воли?
Подавляющее их большинство на его стороне, не зря же он под предлогом достижения
равновесия между Римом и провинциями увеличил число магистратов до девятисот
человек. В сенате теперь заседали убежденные цезарианцы, новые люди и даже
чужеземцы, потому что диктатор сумел внедрить в его ряды своих галльских и
испанских помощников. Эти люди всем обязаны ему и будут поддерживать его во
всем. Что касается остальных... Пусть себе исходят злобой от зависти и скрытой
ненависти. Эти трусы и пикнуть не посмеют. А потом... Потом уже будет поздно.
Прав авгур Спуринна: в Мартовские иды надо быть бдительным. Этот день станет
началом свершения самых дерзких его мечтаний.
И все-таки он чувствовал себя неуютно. Усталость последних месяцев, вечный страх
перед очередным приступом эпилепсии, а особенно перед тем, что припадок может
случиться, когда он будет на людях, лишили его привычной самоуверенности. И тут
еще эти нелепые слухи, эти тревожные донесения шпионов... Не будь он Цезарем,
сыном богов и царей, он, пожалуй, назвал был свое недовольство предчувствием...
А мудрые люди не отмахиваются от предчувствий.
Но он слишком велик, чтобы думать о таких пустяках, слишком горд, чтобы
придавать значение туманным приметам.
Накануне ид, за несколько дней до предполагаемого выступления в военный поход,
Лепид пригласил Цезаря на обед, дававшийся в его честь. В числе приглашенных
оказался и Децим Юний Брут Альбин. Гостеприимный хозяин предоставил Гаю Юлию
право избрать "царя пира". Этот греческий обычай, ставший знаменитым благодаря
Платону, нашел широкое распространение среди римской знати. Царь пира не только
руководил раздачей вина после трапезы, но и направлял философскую беседу. На сей
раз выбор Цезаря пал на Децима Брута. Он любил этого храброго командира, в
верности которого не сомневался. Любил настолько, что включил его в свое
завещание в качестве приемного сына и наследника второй линии. Если с его
внучатыми племянниками, в первую очередь с Октавием, что-нибудь случится, его
состояние перейдет к Дециму Бруту. Сам Децим Брут об этом, разумеется, не знал.
Впрочем, даже знай он последнюю волю тирана, вряд ли это знание что-либо
изменило бы[83 - Не исключено, что современники Цезаря и последующие античные
историки не слишком четко различали обоих Брутов, которые приходились друг другу
родственниками. В отличие от Марка Юния Брута Децим Брут, согласно последней
воле Цезаря, действительно был ему "сыном".].
В тот вечер Децим пребывал в мрачном расположении духа, что не укрылось от глаз
присутствующих. Но вот Цезарь предложил ему выбрать тему философского спора. И
Децим угрюмо произнес:
- Какова лучшая из возможных смертей?
Уже завтра участники банкета будут говорить, что Цезарь получил последнее
предупреждение, однако не сумел его понять. Пока же они не усмотрели ничего
странного в предложенной Брутом теме, справедливо считая ее классической и
вполне уместной на пиру эпикурейцев. Один за другим они пустились в ученые
рассуждения, обильно перемежаемые греческими цитатами. Настала очередь Цезаря.
Загадочно улыбнувшись, он изрек:
- Что до меня, то я бы предпочел самую внезапную и самую неожиданную смерть.
Децим сидел, не поднимая глаз от кубка с вином. Возможно, в эту минуту он думал,
что завтра мечта Цезаря сбудется.
Пока Брут Альбин пировал с диктатором, остальные участники заговора заканчивали
последние приготовления к покушению. Было решено, что непосредственными
исполнителями замысла станут 25 человек, остальные будут следить, чтобы никто из
сенаторов не вздумал броситься Цезарю на помощь. Они же успокоят магистратов и
объяснят им, что заговорщики вовсе не намерены устраивать кровавую резню.
Решающий удар нанесут три или четыре человека. Конечно, остальные будут
присутствовать при убийстве, которое должно стать священнодействием, однако,
если все пройдет, как задумано, Цезарь умрет быстро и без мучений. На этом
настоял Брут. Он же категорически отверг предложение протащить тело убитого
диктатора по городу и сбросить его в Тибр.
По римскому обычаю оставить мертвого без погребения означало лишить его права на
вечный покой. Ни свобода Рима, ни честь римских граждан вовсе не требуют, чтобы
заговорщики преследовали тень Цезаря до самых берегов Стикса. Правда, кое-кто из
друзей поспешил напомнить Бруту, что именно таким образом всегда поступали с
тиранами, вспомнить хотя бы братьев Гракхов. Но Марк сделал вид, что не
расслышал этих слов. Сознавал ли он, насколько непоследовательна его позиция?
Если Цезарь - тиран, с его прахом следует поступить так, как велит традиция.
Если нет...Значит, они задумали гнусное убийство, сродни отцеубийству. Простая
логика, к доводам которой Брут остался глух, как, впрочем, и к политическим
расчетам, на ней основанным. После требования оставить в живых Антония это была
его вторая ошибка. В отличие от своих друзей он полагал, что огромная опасность,
которой подвергали себя заговорщики, сама по себе служит знаком доблести и
благородства.
Поздно вечером они еще раз повторили все детали предстоящего покушения. Каждый
помнил, что ему предстоит делать.
Завтра поутру все собираются в доме Кассия, откуда двинутся к Форуму, якобы
сопровождая его сына. Счастливый парень! Если все пройдет как надо, он наденет
мужскую тогу в день освобождения республики! Мысль о том, что убийство Цезаря
вовсе не обязательно повлечет за собой немедленное восстановление традиционных
институтов, от них как-то ускользала.
Под тогой каждый из них спрячет кинжал, какие носят легионеры - его легче
скрыть, чем меч.
Как только покажется Цезарь, Гай Требоний - тот самый, кто вместе с Брутом
отстоял жизнь Марка Антония, - воспользуется каким-нибудь предлогом, чтобы
увести Антония от диктатора и задержать его подальше от курии. После Нарбонна,
когда Требоний имел неосторожность поделиться с Антонием своими затаенными
мыслями, они стали приятелями.
В зале заседаний к Гаю Юлию приблизится Луций Тиллий Цимбер. Он упадет перед
диктатором на колени и в который раз обратится к нему с мольбой простить его
брата, бывшего помпеянца, живущего в далекой ссылке. Поскольку Цезарь не любит
менять своих решений, можно не опасаться, что он вдруг простит изгнанника.
Услышав отказ, Луций должен проявить настойчивость и схватить диктатора за
складки одежды, чтобы проверить, нет ли под тогой кольчуги. Наконец, он с силой
дернет тогу Цезаря на себя - таким приемом часто пользуются борцы, чтобы на
мгновение обездвижить руки противника. Это и будет сигналом. Публий Сервилий
Каска вонзит кинжал в ямку между плечом и шеей, метя в подключичную артерию.
После такого удара - гладиаторы приканчивают им поверженного на землю противника
- Цезарь не проживет и нескольких секунд. Остальные заговорщики нанесут уже
мертвому диктатору еще несколько ритуальных ударов.
Если сразу прикончить Цезаря не удастся, его добьют Гай Сервилий Каска, Гай
Кассий и Децим Юний. Марк Юний Брут будет как можно дольше оставаться в стороне
от убийства.
Ночь для заговорщиков пролетела быстро. Мало кому из них удалось заснуть хоть
ненадолго. Перед самым рассветом на Рим обрушилась невиданной силы гроза с
порывами шквального ветра. Всеобщая нервозность достигла пика.
Марк совсем не ложился в эту ночь. Страха он не испытывал. Как всегда перед
опасным делом, на него нисходило спокойствие. Волновался он только за Порцию,
которая ожидала завтрашнего дня с паническим ужасом. Как ни силилась она скрыть
тревогу, ее побледневшее, измученное лицо говорило без слов. Успокаивать ее
ложью, что ему ничего не грозит, Марк не хотел и не стал. Он лишь крепче прижал
к себе жену. Когда настала пора идти, Порция чуть слышно спросила, можно ли ей в
начале четвертого часа послать раба узнать новости[84 - Римляне вели отсчет
времени с восхода солнца. 15 марта в Риме солнце встает около 8 часов утра,
следовательно, четвертый час приблизительно соответствует 11 часам утра.]. Если
заговор удастся, к этому часу все будет кончено. Цезарь будет мертв. Если нет,
будут мертвы заговорщики. Во всяком случае, для Порции мука ожидания закончится.
Подумав, Брут дал жене такое разрешение, хоть и понимал, что поступает
неосторожно. Порция никогда не беспокоила его во время заседаний в суде или
сенате, и ее необычная озабоченность может возбудить подозрения. Однако, глядя в
полные слез глаза любимой, Марк не нашел сил отказать ей в просьбе.
Он торопливо вышел из дома, с особенным тщанием следя, чтобы не ступить за порог
с левой ноги, не перешагнуть через ступеньку, не обернуться. Все эти
предосторожности давно вошли у него, как и у любого другого римлянина, в
привычку. Более суеверный человек, случись ему нарушить одно из этих правил, не
задумываясь, повернул бы обратно. Он не сомневался, что Кассий, Каска, Требоний,
Цимбер и остальные его друзья, громогласно заявлявшие, что не верят в подобные
глупости, в это утро постараются любой ценой избежать дурных примет.
Цезарь тоже провел ужасную ночь. Зная, что назавтра его ожидает трудный день, на
пиру у Лепида он старался не увлекаться ни едой, ни вином. И хотя он пил
умеренно, голова отяжелела, во рту появился отвратительный вкус и хмель все
никак не проходил. Едва вернувшись домой, он сразу улегся спать, но уснуть не
смог - ноги без конца сводило судорогой. Потом начала болеть голова, хотя и не
слишком сильно, но Цезарь испугался: неужели приближается припадок? Не хватало
еще завтра на глазах у всего сената хлопнуться в конвульсиях на землю! В этот
момент неожиданно проснулась и Кальпурния, делившая с ним ложе. Ей приснилось,
что на голову ей обрушилась крыша дома, и от ужаса она громко закричала. Гай
Юлий выбранил супругу: зачем ей понадобилось рассказывать ему дурной сон?
Крушение официальной резиденции верховного понтифика могло означать лишь одно -
катастрофу. Не об этом ли предупреждал его и Спуринна? Чума на женщин и авгуров,
раздраженно подумал Цезарь. Вечно лезут со своими глупыми суевериями!
Незаметно он уснул. Сколько он спал, пять минут или два часа, он не знал, когда
его разбудил оглушительный грохот. На улице бушевала гроза, и порыв ветра с
силой распахнул окна и двери комнаты. Тут же ветер стих, и в воздухе повисла
тяжелая духота.
Кальпурния тоже не спала. Ей было страшно. Чтобы отвлечь жену, Гай Юлий стал
рассказывать свой сон. Ему снилось, что он вознесся к небесам и увидел Юпитера,
который сидел на облаках, словно на троне. И тут Юпитер дружески пожал ему руку.
К чему бы это?
Он склонялся к мысли, что сон хороший, потому что сулит ему невиданный успех,
даже обожествление.
Кальпурния тихо проговорила:
- Гай, чтобы человека причислили к сонму богов, ему сначала надо...
Хорошо еще, она вовремя остановилась и не произнесла роковое слово - умереть[85
- Чтобы не дразнить судьбу, римляне остерегались в некоторых обстоятельствах
вслух говорить о смерти. Так, выражению "он умер" они предпочитали другие: "его
больше нет", "он оставил жизнь".]. Но все равно благостное настроение от
вознесения к Олимпу безвозвратно улетучилось.
Кальпурния тут же снова заснула беспокойным сном, без конца вздрагивая и издавая
стоны. Цезарь, к которому сон все не шел, долго терпел, наконец не выдержал и
потряс жену за плечо. Кальпурния открыла глаза, вцепилась ему в руку и
разразилась безудержными рыданиями:
- Гай, никуда нынче не ходи! Умоляю тебя, никуда не ходи!
Этого еще не хватало! Что она там бормочет?
- Гай, я видела ужасный сон! Ты лежал мертвый, Гай, слышишь? Мне снилось, что ты
умер! И все вокруг было в крови...
Впервые в жизни Цезарь испытал нечто вроде растерянности. Он всегда гордился
тем, что презирает суеверия[30 - Напротив, Цезарь, согласно Плинию, верил в
заговоры и заклинания.], однако на этот раз дурных предзнаменований скопилось
вокруг него что-то слишком уж много. В душе шевельнулось сомнение. Может быть,
действительно не стоит спорить с судьбой? И потом, Кальпурния все-таки
произнесла запретные слова. Она вслух говорила о смерти, о крови... Плохо.
Послушать жену? После вчерашних возлияний и бессонной ночи он ведь и в самом
деле чувствует себя нездоровым. Если он объявит, что заболел, это даже не будет
ложью. Но тут же он одернул себя. Что за глупости! Не тот сейчас момент, чтобы
отступать. Нет, он пойдет до конца.
А Кальпурния, тесно прижавшись к мужу, сквозь рыдания все бормотала слова любви,
которых прежде ни разу не смела произнести вслух. Он так привык унижать ее,
насмехаться над ней в присутствии слуг и чужих людей, что гордость не позволяла
ей признаться, как сильно она его любит. Тронутый силой ее отчаяния, злясь на
самого себя, что поддается женским уговорам, Цезарь в конце концов дал обещание,
что, прежде чем идти в сенат, погадает, стоит ли это делать.
Результаты гадания оказались не просто дурными - они ясно указывали, что его
ждет нечто ужасное. Цезарь сухо бросил гадальщикам:
- Повторите!
Бесполезно. И вторая, и третья попытки говорят о том же: предзнаменования крайне
неблагоприятны. Цезаря охватила дурнота. Голова закружилась, перед глазами
заплясали мушки. Позвали врача. Никуда выходить не следует, вынес он свой
приговор, лучше пойти прилечь. Конечно, прислушаться к совету лекаря не так
позорно, как поддаться панике испуганной женщины. Со вздохом чуть
разочарованного облегчения Цезарь отдал приказ: сообщить сенаторам, что он
заболел, а потому заседание переносится. Солнце к этому часу уже высоко
поднялось и заливало своими лучами римские крыши. Первый по-настоящему теплый
весенний денек!
Сенаторы, собравшиеся в саду и под портиком, примыкавшим к театру Помпея,
поодаль от толпы горожан, торопившихся попасть к открытию гладиаторских игр в
честь Анны Перенны, начали проявлять первые признаки нетерпения. Час,
назначенный для заседания, давно минул, а Цезаря все нет. В разрозненных
группках магистратов все громче раздавался ропот. Слишком уж вольно обращается
Цезарь с отцами-сенаторами, слишком явно отказывает им в знаках уважения. Бывшая
правящая верхушка Рима, когда-то заправлявшая политикой города, давно утратила
рычаги власти и дала превратить себя в совещательный орган, но сенаторы
смирились с новой ролью - при условии, что Гай Юлий все-таки будет соблюдать
хотя бы внешние приличия. Сенаторы понимали, что он презирает их за это
лицемерие и раздражались еще больше. По правде сказать, в своих парадных тогах с
широкой пурпурной полосой, в своих красных с золотом кожаных туфлях с загнутыми
мысами - столь же красивых, сколь неудобных, эти высшие сановники, топтавшиеся
без дела перед зданием курии в ожидании, когда соизволит появиться хозяин,
производили впечатление и смешное, и жалкое одновременно. А толпа все прибывала.
Сквозь ряды зевак, стекавшихся к началу игр, пробивались просители, мечтавшие
увидеть Цезаря и успеть сунуть ему жалобу. И все они беспокойно переговаривались
и сновали туда-сюда.
Но еще неспокойнее чувствовали себя заговорщики.
Торжество в честь юного Кассия, впервые надевшего мужскую тогу, давно
завершилось. Мальчик уже сделал круг почета по Форуму, поднялся на Капитолий,
выслушал предсказания гадателей и внес свое имя в списки взрослых граждан. Рабы
проводили его домой, чтобы отпраздновать событие в кругу семьи, - ждали только
возвращения отца и прихода гостей. Впрочем, Гай Кассий не слишком рассчитывал,
что нынче удастся попировать: если заговорщики победят, им будет чем заняться,
если же проиграют... Но где же Цезарь, всегда такой пунктуальный? Может быть, он
вообще не придет? Может, их кто-то предал и сейчас за ними явится стража? В
конце концов Децим Юний заявил, что сам сходит в дом верховного понтифика и
узнает, что случилось. Брут решил, что, пока суть да дело, отправится в
городской суд, где ему и надлежало быть. Пусть все идет, как обычно.
Неодобрительно сжав челюсти, Кассий смотрел, как они уходят. Сам остался на
месте.
До здания суда, располагавшегося буквально в нескольких шагах от портика Помпея,
Марк добрался быстро. Ни один человек, глядя на него в эти минуты, не догадался
бы о страшном напряжении, в котором он пребывал. Он не смутился и тогда, когда
ему сообщили, что от Порции уже трижды прибегал раб узнать, все ли у него в
порядке.
Спокойно и невозмутимо городской претор начал прием жалобщиков. Внимательно
выслушивал каждую сторону - за эту его серьезность над ним немало потешался
Цицерон, - обдумывал суть дела и твердым голосом выносил решение.
- Я буду жаловаться на тебя Цезарю, претор! - воскликнул один из обиженных
спорщиков. - Я этого так не оставлю! Вот увидишь, Цезарь найдет на тебя управу!
- Никакой Цезарь никогда не мешал и не помешает мне судить так, как велит закон,
- слегка улыбнувшись, тихо отвечал ему Брут.
Недовольный посетитель вышел вон, изрыгая проклятия и угрозы, а любопытные
зрители, набившиеся в зал суда, наградили претора громом аплодисментов. Слава о
Марке Юнии Бруте, справедливом судье, которого нельзя ни подкупить, ни запугать,
успела распространиться от Рима до Медиолана, сделав его имя популярным.
Все с той же невозмутимостью Марк пригласил следующего жалобщика. Цезарь так и
не появился.
В доме верховного понтифика, куда вскоре добрался Децим Юний, царил настоящий
кавардак. Его провели к Цезарю, и тут он узнал, что диктатор решил нынче не
покидать дома, потому что гадатели предрекли ему неблагоприятный день, а жене
ночью приснился дурной сон. Стоя рядом с мужем, Кальпурния с тревожным
недовольством смотрела на Брута Альбина. Неужели женская интуиция успела
подсказать ей, что под маской верного друга скрывается убийца? В эту минуту он,
пожалуй, больше боялся проницательной Кальпурнии, чем грозного Цезаря.
Тем не менее с дерзким вызовом, на которое ему давала право старая дружба, он
насмешливо произнес:
- С каких это пор божественный Цезарь начал верить гаданиям и женским снам? Весь
Рим будет смеяться над тобой, Гай Юлий, когда узнает, что ты сидишь дома только
потому, что жена твоя плохо спала!
Оправдываясь, Цезарь объяснил, что нездоров и врач опасается приближения
припадка. Это, конечно, более веская причина, согласился Децим Брут, но не лучше
ли будет, если диктатор сам в
...Поділитися у соцмережах
