Жанр: История
Государи Московские 8. Воля и власть
...ечерню, Фотий в легком
открытом возке-коробе, плетенном из лыка, отправился к себе, в Сенежскую
волость, на Святое озеро, заранее предвкушая тамошние покой и уют.
Смеркалось, но ночь тут была не темная, южная, когда небо черным колпаком
накрывает землю, а какая-то иная, прозрачная, что ли, вся из шорохов и
потаенных светов. Дерева стояли, повитые туманом, и тонкий комариный звон
один нарушал ясную, разлитую прощальным приветом гаснущего неба, тишину. С
ним было всего двое спутников: священноинок Пахомий, болгарин, приехавший,
как и Патрикий, вместе с ним, да Федоров, с которым, невзирая на его
постоянную угрюмость, Фотий уже сдружился и не отпускал его от себя.
Владычный даньщик с одним из своих кметей скакали верхом где-то там,
напереди, откуда временем доносило глухой топот копыт коней по лесной
дороге. А так - только тарахтел, покачиваясь, возок, ровно бежали кони, и
Фотий, отгоняя сорванною веткой настырное комарье, внимал тишине лесной
пустыни, запахам леса, вечерней свежести, которую временем перебивали струи
дневного тепла, задержавшиеся в чащобе темных боров.
- Благодать! - вымолвил Фотий, припомнивши круглое русское слово, и
Пахомий молча склонил голову, соглашаясь с владыкой. Ухнуло, мало не
испугавши коней, и с тяжким хлопаньем крыльев промчалась над головою большая
ночная птица, и разом смолкла, еще более означив тишину. А уже вскоре
запоказывались изба и владычные хоромы, выплыла из тумана церковка,
срубленная в обло, с крутыми свесами двускатной кровли и трогательно
протянувшейся в ночное небо крохотною чешуйчатой главкой на тонкой шейке,
схожая с круглым, едва заостренным кверху грибом. Причуды русских древоделей
не переставали изумлять Фотия, привыкшего к окатистым главам каменных храмов
Константинополя. Замычала, словно приветствуя его, корова, затявкала собака
- приехали!
Поспевал ужин. Фотия ожидала баня, истопленная с утра, выстоявшаяся, и
хозяин с Федоровым уже собирались, в два веника, парить митрополита.
Русская эта услада была в диковинку Фотию, густой пар переносился трудно,
веники поначалу страшили, но такая благость и легота разлились по всему
телу, когда он, отдыхая, обернутый в полотно, и поминутно отирая платом
чело, пил в предбаннике малиновый квас, слегка хмельной, выстоявшийся в
погребе за целую зиму, что он временем даже и сквернавца-ключника позабыл.
А мужики - и хозяин, и Иван Федоров, тоже обмотавши чресла убрусом,
сидели тут же, довольные, и тоже пили медовуху и квас. Дивно было! Хорошо!
Там, в бане, парились теперь Пахомий со вторым ратником.
- На хозяйку-то хватит пару? - вопрошал Иван. Хозяин усмехался:
- Тута целый синклит ишо выпарить мочно! Да ей ить, с детями, большого
пара и не нать... - Оба, хозяин и Федоров, уже сбегали, окунулись в озеро.
Фотий не рискнул, но и ему принесли, как слез с полка, кадушку холодянки,
окатили с головы до ног и снова сунули в густой пар. А теперь отдыхали,
сожидая, когда пройдет пот и мочно станет накинуть чистые порты и пройти к
ужину.
Подымаясь по ступеням крыльца, Фотий окинул умягченным взором уже совсем
ночной, примолкший лес. Тело, отдавая банный жар, еще не чуяло вечерней
прохлады. Произнес с чувством понравившееся ему круглое русское слово:
"Благодать!"
По случаю устроенного им для себя выходного дня, Фотий спал долго и
проснулся вдруг от какой-то неясной тревоги. На дворе яростно и зло лаяла
собака, ржали кони.
- Вставай, батько! - прокричал ему Иван Федоров, показываясь в дверях. -
Беда! Татары во Владимире!
Торопливо накидывая одежду, Фотий выбежал на крыльцо. Залитый кровью,
видимо, раненный, ратник, прискакавший о дву-конь, сказывал, не слезая с
седла:
- Стадо захватили, за Клязьмой. Ну, мы и не чуяли ничего! Кубыть пастухи,
а те уж на конях плывут, и речные ворота заняли.
- Татары?
- Да и русичи есь! Данилы Борисыча кмети, и воевода с има - Семен
Карамышев, а с татарами царевич Талыч, казанский. Теперича грабят город.
Навроде твово попа Патрикия схватили! А все ключник, пес...
- Баял тебе, владыко, нать было его в погреб замкнуть да и выпытать
хорошенько! - взорвался, подошедши со спины, Иван Федоров. - Знал, пес,
наверняка знал!
Хозяйка уже молча и споро увязывала добро, что подороже в торока.
Дети, замотанные до глаз, держась друг за друга, все трое, сидели на
спине лошади. Хозяин, натужась, спихнул телегу в озеро: ка быть, уцелеет!
- И сюда придут? - вопросил, еще не пришедший в себя Фотий.
- А как же! - зло отмолвил Иван. - Ты для их главная добыча: выкуп-то
какой мочно взять!
Он говорил, а руки уже седлали второго коня, накладывали потники, седло,
затягивали подпругу.
- Куда? - вопросил Фотий.
- Куда? В лес! Тамо возок не пройдет, верхом поедешь! - отвечал Иван.
Опомнившийся Пахомий меж тем толково и молча перевязывал раненого кметя.
- Сшибка вышла, у ворот, - сказывал тот. - Гаврюху арканом стянули, жив
ли нет - невем, а я вот... Да сабли довелось отведать! Ловки, собаки!
Где и набрал таких головорезов!
- Володимерцы хошь дрались? - спрашивал Иван, хмуро взглядывая на
раненого.
- Куда! С вечера, с бани, перепились, кто где, а наместника нету. Кто был
у ворот - порублены.
- Сколь их? - прошал Иван.
- Да... с полтыщи-то будет, а то и поболе того!
Хозяин уже гнал помыкивающую корову в лес, ведя в поводу лошадь с детьми.
Хозяйка еще помогала прилаживать на спину коня узлы с церковным добром,
серебром и посудой. Раненый хотел было слезть, но Иван хмуро бросил ему: "Ты
сиди! Женку, вон, возьми на седло!"
Фотия уже потом изумило, как быстро сумели тут все увязать и собрать - и
лопоть, и округу, и ковань, и церковное добро. Он еще оглядывался, и Иван
подторапливал его, а головка маленького каравана уже исчезала в лесу.
Дойдя до лесного оврага, разделились.
- Им тамо не пролезть, с коровой, куда я тебя поведу! - объяснил он.
- Знаю я енти места, не боись!
Вчетвером - двое греков и двое русичей - они долго петляли по лесу.
Иван раненого взял с собой, а второго кметя отправил с крестьянами, ради
какой помочи, и Фотий без слова подчинился решению своего даньщика, понимая,
что его голос тут вовсе лишний. Впрочем, Иван хмуро полуобъяснил свой наказ,
когда они уже далеко-таки отъехали: "Баба тамо, дети! Одному мужику не
справитьце..." Фотий молча кивнул. Он все не мог прийти в себя, не мог
понять, что же произошло? И только вечером, когда они, забравшись в
немыслимую чащобу, сидели, сгрудясь, под шатром замшелых еловых лап, концами
вросших в землю, неохватного лесного великана, не зажигая костра, вздрагивая
при каждом звуке (оба коня, привязанные, стояли тут же, рядом, и пробовали,
с голоду, жевать колючие еловые побеги), Федоров рассказал митрополиту про
давнюю вражду московских и нижегородских князей, еще с тех полузабытых
времен, когда спор шел у Александра Невского с братом Андреем о женитьбе
великого князя Дмитрия на суздальской княжне Евдокии, об отказе ее отца от
великого княжения Владимирского, о Семене с Кирдяпой и их участии во взятии
Москвы Тохтамышем.
- Вот с ентими справились, дак теперя дети Бориса Кстиныча жить не дают!
Данило Борисыч ханские пороги обивал в Казани, ярлык на свой Нижний
выпрашивал. А тут и пришел, расплачиваться за наш счет! Собака! С нехристями
церквы зорить!
- Ты и не суйсе, владыко! - перебил он Фотия, раскрывшего было рот. - Не
ведаю, што с твоим попом, а и тебя не помилуют! Тати! Облик людской утеряли
давно! Легче сговорить с вятскими ухорезами, чем с има! Вишь, татар с собой
приволок! А етого Семена Карамышева знаем! Тот еще варнак, поди и креста на
шее давно нет!
Был ли крест на шее у боярина Семена Карамышева, неведомо, но то, что
творил он во Владимире, не влезало ни в какие мыслимые понятия. "Хуже
татар!" - говорили потом оставшие в живых горожане.
Набег был по необходимости стремителен. Рать была - полтретьяста русичей
да столько же татар, всего полтысячи человек. Правда, все были опытные,
бывалые воины, давно уже не щадившие людской крови, ни своей, ни чужой.
Русичи, которых привел Карамышев, из дружины беглого князя Данилы Борисыча,
давно отторгнутые от домов и семей, заматеревшие в убийствах и резне, не
веровавшие уже ни в Бога, ни в черта, и вправду были хуже татар.
Когда ратники ворвались на владычный двор (ворота никто не охранял, иноки
и клирошане бежали и прятались кто куда), ключник кинулся было к Семену
Карамышеву, к спасителю своему, как думал, пока не получил удар ременною
плетью с заплетенным в нее куском свинца поперек лица. Держа рукою выбитый и
вытекающий глаз, ключник заметался было, но его пригвоздил к месту рев
Карамышева:
- Ключи давай! Живей, шухло вонючее! - присовокупил боярин, и плеть,
обвив плечи, обожгла ему разом спину и грудь. И - пошло. Вышибались двери,
волочили, раздевая на ходу, клирошан, иные ломились уже в Успенский собор.
Окованная железом дверь гулко ухала под ударами. Ключника, вырвав у него
связку ключей от погребов, поволокли к его собственному дому, и единственным
глазом глядючи, дано было ему увидеть, как татары, задрав подол разорванного
саяна, насиловали прямо на крыльце его дочь, как простоволосая жена - с
головы у нее сорвали жемчужный кокошник, - на четвереньках ползла под
крыльцо, как грабили терем, волокли добро, как хохотал очередник, вставая с
распятого тела девушки, а над кровлей уже плясало ярое пламя. И как он,
обеспамятев, кинулся впереймы, пытаясь остановить насильников, за что и пал,
разрубленный от плеча почти до пояса, а умирающий глаз еще видел голые
окровавленные девичьи ноги и дальше - тьма... И уже не зрел, как две
обесчещенные женки, старая и молодая, поддерживая друг друга, ползли со
двора, охваченного огнем, под градом рушащейся на них затлевающей драни...
Стон стоял по городу. Не сопротивлялся никто. Грабили лавки, волочили и
бросали поставы сукон, разбивали бочки, и тут же выливали на землю пиво,
постное масло и вино, рубили просто так, для потехи, заваливая город
трупами.
Патрикий, замкнувший церковные двери, содеял, что мог. Собрал церковные
сосуды, златокузнь, серебро и узорочье, вознес все на полати храма, укрыв
там же и немногих прихожан, случившихся тут, наказав им молчать, что бы ни
происходило внизу, в храме, а сам, обломив лестницу, стал пред образом
Пречистой Богородицы, молясь со слезами и слушая, как от гулких ударов по
железу начинают трещать двери храма.
Двери наконец вырубили топором, и вонючая толпа насильников ворвалась в
храм. Сокрывшихся на полатях спасло то, что тут были, почитай, одни татары,
и только несколько русичей, которые не стали возиться с лестницами и
выяснять, как там и что. Пока татары сдирали оклады с икон, эти навалились
на Патрикия. Развели костер прямо на полу храма и начали вымучивать у грека,
где храмовые сокровища и спрятанные люди? Старику загоняли щепы под ногти,
драли с него кожу, откуда-то достав большую сковороду и раскалив ее на
костре, ставили Патрикия на нее ногами.
Доблестный иерей, находясь уже в полусознании, претерпел все, и только
продолжал повторять по-гречески слова молитв. От ударов по голове и лицу он
уже плохо слышал, что ему говорят, и мучители, у которых ярость затмила
разум, лучше бы сделали, кабы оставили его в покое да поискали в церковных
закоулках, но уже и сами не ведали, что творят: выволокли Патрикия во двор
и, прорезав кожу на ногах, меж сухожилием и костью - как прорезают ноги у
освежеванной туши, чтобы подвесить ее на вешала, продели ужище, и, привязав
к хвосту лошади, начали гонять коня по кругу, с гоготом взирая на то, как
извивается, пытаясь подняться и вновь падая, несчастный старик, как он уже
потерял голос и, наконец, перестал шевелиться, волочась, как заколотая
свиная туша. Тут только остановили коня, что дико ржал и поводил глазами,
вздрагивая всей кожей, отвязали ужище и обнаружили, что старик мертв. Над
главами церквей уже ярилось пламя, горели митрополичьи хоромы, горел
монастырь, загорался посад. Грабители бросали без сожаленья тяжелое добро:
поставы сукон и бархаты, сваленные в кучи, были преданы огню. Брали только
то, что поценнее: серебро, жемчуг, златокузнь. Деньги, как передавали те,
кто видел и остался жив, делили между собою не по счету, а мерками. Людей,
боясь вести с собою караваны пленных, попросту убивали.
Понасиленным женкам вспарывали животы.
Меж тем огонь разгорался и ярел, охватывая город, и уже в жарком пламени
начали плавиться и валиться наземь церковные колокола. Татары и Семеновы
русичи, отступя от города, зорили посад и окрестные деревни, торопясь
насытиться смертью и добром, дабы столь же быстро исчезнуть, уйти от
расплаты.
Иван Федоров на второй день не выдержал: "Ты сиди, батька, - сказал, - а
я наведаюсь в город, узнаю, как там и что!"
Выбравшись из лесу, он с опушки еще увидал догорающее пепелище на месте
загородных владычных хором: "Побывали-таки!" - пробормотал. Рыся к городу,
он, сдерживая гнев, почти не прятался, и когда из-за кустов нежданно
показались двое татаринов, кинувшихся было впереймы ловить зазевавшегося
русича, не стал удирать, а порысил встречь, и только в самой близи, уже видя
раскосые хищные глаза грабителей, тронул коня вскок и вырвал из ножон саблю.
Те, обнаглевши на грабеже, не ожидали отпора и даже не успели приготовиться.
Первого Иван срубил сразу, а второго долго гнал по дороге, прижимая к
кустам, и догнал-таки, и рубанул вкось, и продолжал рубить, хотя тот и
кричал жалобно, уронив саблю, и подставляя безоружные руки, верно, даваясь в
полон. Но Иван рубил и рубил, и когда уже татарин, заливаясь кровью, упал с
коня, соскочил следом и прирезал татя засапожником.
Уже под городом Федоров узрел ярое пламя, плясавшее над крышами посада, и
понял все. Навстречу бежали какие-то расхристанные, видно, свои люди.
Столпились, озирая ратника. Помнилось, верно, что на подходе уже московская
рать. Иван, выслушав их, выматерился:
- Вы бы, дурни, хошь с дрекольем на стены вылезли, они бы все и легли
тута! - высказал и, отмахнув рукою, отверг: "Нету никакой рати, я один!
Двоих татаринов даве срубил, на дороге лежат! Дратьце надоть!" - сплюнув,
поскакал к городу. У ворот, тоже объятых пламенем, придержал коня. Сейчас,
повстречайся ему сколь ни есть вражеского сброду, не раздумывая, ринул бы в
сечу, такая одолевала злость. Он немо смотрел, как мимо него текли, ползли,
ковыляли, пугливо оглядываясь, оставшие в живых жители, потом повернул коня.
Заезжать в пылающий город было бессмысленно.
На пути назад подобрал оружие убитых, стянул с одного кольчугу русской
работы; морщась, все замаранное кровью уложил в торока.
Поймал одного из коней, привязал арканом к седлу, все делая молча, без
мысли, только затем, что - не бросать же добро! Тянуть далее не стоило,
могли наехать не татары, так русичи, а от ватаги ему не отбиться.
Да и батько Фотий как тамо, в лесу? Вражья дружина как набежала, так и
схлынула. Опасаясь погони, не брали даже полон.
Фотий, которого на четвертый день, потерявшего силы, выволокли из леса,
узревши черные головешки на месте своего сенежского убежища, как-то потишел
и смолк. Федоров, взявший на себя по необходимости обязанности старшого,
достал телегу, которая так и простояла невереженной в воде, раздобыл упряжь
и повез владыку во Владимир.
Город еще дымился, ядовитыми волнами вздымался горький чад. Труп Патрикия
нашли уже прибранным, внутри собора. Спасенные им горожане повестили Фотию,
как все произошло. Патрикия похоронили с честью. Уже подошла ратная помочь
из Москвы, и Юрья Васильича Щеку позвали в Москву отвечивать, почто бросил
город без охраны; уже повезли бревна и тес, а оставшие в живых жители начали
разгребать развалины, собирать раскиданное добро. Уже и рать была услана в
сугон за разбойниками, и Василий Дмитрич, ярясь, требовал расправы с Данилой
Борисычем за подлый набег. Уже и загородную хоромину на Сенеге начали
возводить заново, и церковь стали рубить, Рождества Пречистой на высоком
берегу Святого озера... Фотий всем руководил, за всем надзирал. Послал
даньщиков во свои волости, отобранные было Юрьем Васильичем Щекой, назначил
нового ключника, а Пахомия уговорил остаться на Сенеге и хранить тут для
него владычные хоромы, назначив его священником заново возводимой церкви.
Но в нем что-то надломилось. Фотий почасту замирал, не слыша и не видя
ничего и никого вокруг, губы шептали греческие слова: он тогда разговаривал
с покойным Акакием и горько жалел, что покинул возлюбленную тишину и свой
укромный скит там, в далекой Морее, что соблазнился величием Царственного
града, что принял на рамена искус, коего не смог вынести, поехал сюда, на
митрополию. У него даже явилось настойчивое желание оставить престол,
уединиться здесь, в лесу, и доживать жизнь простым иноком в молчании и
постоянных молитвах. Время от времени, стоя на молитве, он начинал плакать,
и слезы лились тогда неостановимо у него по лицу, путаясь в бороде и
увлажняя ризу. Вокруг была тишина лесов, тишина и молчание, и это было
лучшее из всего, что он ведал доселе.
"Увы мне, увы мне, грешному! Когда убо аз чаях прежде последнего ми
издыхания любезное оставите молчание, и плачевнаго и смиреннаго жития
лишитеся, и умиленный и печальные о гресе своем смысл оставити? Горе мне!
Что ми ся случися? От коликого покоя в каковыя снидох труды выше меры
моея? От каковыя тишины в каковыя впадох молвы и смущения? Како душа моея
корабль от толикия тишины в таковую пучину страстей устремися? Увы мне,
грешному! Что сотворити - невем!"
Фотий пробыл на Сенеге четыре недели и три дня, до тех пор, пока за ним,
прослышав о горестях старца, не послал сам великий князь Василий Дмитрич. Он
дал себя усадить в присланный за ним возок, немо ехал в Москву, не ведая,
зачем он там надобен, и о чем ему говорить с великим князем.
Василий понял враз, что творится с преосвященным, и, усадив его в
укромном покое, долго беседовал с глазу на глаз с греком, рассказывая и сам,
что сотворилось с Русской землею всего год назад.
- Я - князь! - сказал. - Земной владыка страны. Ты же - предстатель пред
небесными силами. Твоими молитвами стоит земля! Помни об этом!
Фотий сумрачно тянул в лицо великому князю.
- И всегда так? - вопросил.
- Часто! - возразил князь. - Но мы живы. И храним свет православия в
нашей земле. И кроме того, хочу сообщить тебе радостную для нас,
православных, весть: орденские рыцари разбиты поляками и Литвой на
Грюнвальде!
- Прости, княже! - отмолвил Фотий. - Аз ослаб духом, и возжаждал покоя и
тишины.
- Не можешь ты, владыко, ослабнуть! - мягко вымолвил Василий. - Что я
тогда без тебя?!
Они оба долго молчали, стыдясь друг друга. Наконец Василий поднял голову
и заговорил о том, что готовилось уже давно, о браке его дочери Анны с сыном
императора Мануила Иваном.
- И еще прошу тебя, владыко, останься у меня на Москве! - настойчиво
выговорил Василий. - Восток моей волости надобно еще укреплять! Я приказал
ставить город Плесо, ниже Костромы. Я пошлю рать на Борисовых детей, коли
они не ведают удержу! Нижний будет за мною!
И Фотий узрел, как у князя стемнели глаза и тугая складка перерезала лоб
меж сошедшими бровями.
Тут, в этой земле, все еще строилось и возникало. Тут не отдавали свои
острова, волости и торговые пошлины иноземцам, тут приобретали и дрались. И
надобно было служить этой земле. Надобно было устраивать этот брак двух
православных государей, удаленных друг от друга сотнями поприщ пути, но
одинаково выдерживающих натиск бесермен и латинян, надобно было руководить
церковью и нельзя, неможно ему уходить в затвор.
Начиналась жизнь.
Металлическая стена орденского войска, опустив забрала глухих шеломов, с
тяжким криком обрушилась на другую такую же стену польских рыцарей. От
ударов по железу и треска ломающихся копий шум стоял до небес.
Лязг мечей был слышен за несколько миль, доспехи ударялись о доспехи, и
острия копий нацелены на лица врагов. Знамена и штандарты той и другой рати
призраками реяли в поднявшейся пыли и нельзя было отличить отважного от
робкого, героя от труса, - все сгрудилось в неистовый клубок борющихся тел.
Неможно было сделать и шагу, не убив врага и не сбросив его с коня.
Копья были уже переломаны. Стук доспехов, звон мечей и секир, посаженных
на долгие древки, производили такой страшный грохот, точно в тысячах кузниц
молоты били по наковальням. Люди, раздавленные теснотой, погибали под
копытами коней.
Вздрагивая и кренясь, железная стена подавалась то вперед, то назад,
передние ряды уже легли костью под копыта вражьих коней и нельзя было
понять, кто одолевает в бою и одолевает ли?
Подканцлер королевства Польского Миколай, герба Тромба, направляясь со
священниками и нотариями в королевский лагерь, узрел, как прусское войско
густыми рядами выступает от деревень Танненберга и Грюнвальда на поле боя.
Один из нотариев упросил его остановиться и посмотреть начало сражения. В
польском войске уже запели "Богородицу" и затем, потрясая копьями, ринули
встречу. Ударил двойной залп немецких бомбард. Ядра со свистом врезались в
польские ряды, круша и расшвыривая ошметья людей и коней. Крик ратей взмыл к
небесам, потом, точно весенний гром с продолжительным, рокочущим треском
прокатился над полем - хоругви столкнулись друг с другом и все потонуло в
поднятой пыли.
Миколай дал шпоры коню и поскакал, боясь, что Ягайло-Владислав, которого
решено было охранять в отдалении, не выдержит и сам ринет в битву. На месте
столкновения войск росло шесть могучих дубов, на ветвях которых расселись
многочисленные зрители, криками подбадривая своих; и теперь только их и
видно было над рыжею пылью сражения.
Вот обратилась в бегство хоругвь Святого Георгия на королевском крыле, в
которой служили чешские и моравские наемники и которую дали вести чеху Яну
Сарновскому. Хоругвь ушла в рощу, где стоял король Владислав, и подканцлер
Миколай, перепутав штандарты (белый крест на чешской хоругви сходствовал с
белым крестом на знамени Добеслава из Олесницы), кинулся туда, громко
выкрикивая укоры:
- Как ты мог, бессовестный рыцарь, позорно показать тыл, когда кипит
битва за твоего короля и твой народ? Твои соратники головы кладут, а ты
прячешься в этом лесу! Ты, который побеждал рыцарей во всех поединках и
турнирах! Ты пятнаешь себя и весь род преступлением, которое не смыть тебе
никакими водами!
Ян Сарновский, отставя знамя, и полагая, что укоризна вице-канцлера
обращена к нему, откинул забрало клювастого шлема и прокричал в ответ: "Не
страхом, а натиском бегущих ратников под моим знаменем занесен я сюда!"
Но тут уже вмешались стоявшие под знаменем чешские и моравские рыцари -
Явор, Сигизмунд, Раковец из Ракова и другие, вскричав:
- Врет! Истинно молвим тебе, достойный муж, что погнал нас в этот лес с
поля битвы сам этот негодяй, наш начальник, и чтобы никто не осудил нас за
бегство, мы немедля возвращаемся в бой, а он пусть остается тут один со
своим знаменем! - после чего вся чешская хоругвь вновь устремилась в бой,
покинув своего командира (которого впоследствии, по слухам, даже собственная
жена за трусость не пустила в постель, да и сам он недолго прожил, не
перенеся позора и общего презрения).
Прусское войско, потеснив поляков, всею мощью обрушилось на правый фланг,
где дрались еще раньше вступившие в сражение хоругви Витовтова войска:
литва, русичи и татары, руководимые Джелаль эд-Дином и Бахаддином.
Хуже вооруженные, а то и непривычные, как ордынцы, к битве в тесном
строю, литвины начали поддаваться, отступая.
В это время под натиском крестоносцев зашаталось большое знамя короля
Владислава, которое нес Марцин из Вроцимовиц, краковский хорунжий, рыцарь
герба Полукозы. Оно уже рушилось на землю, когда подоспевшие рыцари
отборного королевского отряда подхватили его и встали грудью, защищая знамя.
Тут закипел самый яростный бой. Поляки в неистовстве, не щадя жизней, ринули
на немецкий строй, опрокинув, сокрушив и втоптав в землю победоносных
соперников.
Меж тем литовско-русские ряды все отступали, и наконец началось бегство.
Кинулась в стремительный бег, выходя из сражения, татарская конница, бежали
литвины. Витовт-Александр, в этом сражении не щадивший себя, - он с самого
начала битвы скакал вдоль рядов, меняя коней, равнял строй, ободрял
вспятивших, громко призывал к выступлению Ягайлу-Владислава, затеявшего
перед сражением столь долгое молитвословие, что чуть не потерял рать, сам то
и дело кровавил свое оружие и чудом оставался в живых, раз за разом бросаясь
в сечу, - он кинулся возвращать бегущих, но не мог сделать ничего. Татары
едва не увлекли его с собой, а литвины (иные) не останавливались, пока не
добежали до своей земли, принеся весть, что и король Владислав (Ягайло), и
сам Александр (Витовт) убиты, а все войско истреблено крестоносцами.
Спасли честь литовского войска русские смоленские полки, стоявшие под
тремя знаменами (командовал ими Семен-Лугвень, недавно еще сидевший на
новгородском кормлении, и тут показавший, чего он стоит). Под одним знаменем
смоляне были жестоко изрублены, и знамя, политое кровью, втоптано в землю,
но два др
...Закладка в соц.сетях
