Жанр: История
Государи Московские 8. Воля и власть
...м, в Цареграде, сумели понять, что образ
будет ему напутствием в тот мир? Станет ли он, князь, среди тех вон
грешников, или ему уготовано попасть в хоры святых мужей, славящих Господа?
Притягивает этот долгий змей, пронизающий вселенную, голова коего разинутою
пастью обращена к Христу, восседающему в силе и славе, а безобразно
обрубленный хвост купается в алой бездне, в адском пламени, где властвует
крылатая черная фигура Сатаны, и куда ввергаются согрешившие души? Он немо
разглядывал хоры праведников, пророков и вероучителей, мощное воинство,
окружившее и славящее Христа, сферы, заключающие в себя равно и Бога-Отца, и
Сына, и Богоматерь, и темноту адской бездны, и едва ли не впервые ужаснулся
толпам притекших к последнему судилищу, на котором окончательно будет
установлено: кто есть кто, и чего заслуживает в той, вечной жизни, перед
которой наша земная - лишь краткий миг, лишь отблеск великого пламени
вышнего горнего мира?
Змей? Или река смерти, уводящая в ничто грешные души? Он наконец закрыл
глаза. Видение переполнило его, и он понял, что должен встать, пристойно и
прилюдно воспринять патриарший дар. Вызвал постельничего.
Слабым, но твердым голосом приказал призвать владыку Арсения, а
явившемуся на зов тверскому епископу повелел встретить икону по полному
чину, со всем священным собором архимандритов и игуменов, с пением стихир,
со свечами, крестами и кадилами.
Когда все было подготовлено, повелел одеть себя и, не слушая робких
возражений супруги, ведомый под руки, спустился со сеней (от свежего
терпкого и чистого воздуха сладко заныло сердце и вновь закружилась голова)
и сам встретил икону на княжем дворе у Святого Михаила, принародно
облобызал, тут же распорядясь устроением праздника.
По отпущению литургии весь священнический и мнишеский чин во главе с
владыкой Арсением был зван на пир к великому князю. Михаил сам сел за стол с
гостями, повелев поддерживать себя (боялся упасть), наказал устроить и
трапезу для нищих, хромых, слепых, убогих, коих кормили в монастырских и
княжеских поварнях, раздавая щедрую милостыню. Испил даже заздравную чашу,
обратясь ко всем сущим на обеде, и начал, по ряду, прощаться со всеми, иным
подавая чашу из рук своих и, поцеловавши, говорил:
- Прости мя и благослови!
Иереи многие не умели при сем сдержать слез: "Они же, не могуще
удержатися, жалостно плакаху". Князь был для них нерушимою стеною, и с его
смертью уходили в невозвратное прошлое величие Твери, гордые замыслы и мечты
о вышней власти.
Схлынувшую толпу рясоносных братий сменила столь же густая толпа бояр и
слуг - постельничих, дворецких, ключников, придверников, конюшенных, псарей,
сокольничих, слуг под слугами... Он и тут целовал иных, прощаясь с ними и
приговаривая меж тем, чтобы любили братию свою, не обижали друг друга и были
милостивы к низшим себе.
- Не дерись! Не пей излиха! И коней береги! - выговаривал с вымученною
улыбкой ражему детине - старшему конюху, от коего неистребимо несло конским
потом, и тот, низя глаза, нещадно обминая руками сорванную с головы шапку,
только потел и кивал головой. И когда князь вымолвил наконец; "Ну, Вощило,
почеломкаемси в останешний раз!" - вскинул на господина испуганный взор,
рухнул на колени и прижался нежданно мокрою от слез мохнатою мордой к рукам
Михайлы, не дозволяя себе поцеловаться даже и перед смертью с великим князем
Тверским. А Михайло поднял его, коснувшись бессильными руками плеч конюшего,
и все-таки поцеловал трижды, легко касаясь губами, как по обряду надлежит.
Так и шло и час, и второй, и еще неведомо сколь времени. Боярам,
столпившимся вокруг своего князя напоследях, тем же кротким, но ясным
голосом повторил: "А вы, братья, вспоминайте моим детям, чтобы в любови
были, яко же указах им!"
Вставая из-за стола с помощью слуг, отмотнул головою, повелев вести себя
в церковь Святого Спаса, где молился перед образами Спасовым и Пречистой и
прочих святых, а потом начал обходить с поклонами гробы великих князей
тверских: святого деда своего Михаила Ярославича, отца, Александра Михалыча,
и иных. Подойдя к столпу, на правой стороне коего были написаны Авраам,
Исаак и Яков, протянул руку, указав, чтоб его самого положили именно тут, и
пошел вон из церкви. За церковным порогом пришлось остановиться, ибо весь
обширный двор был полон народом, сбежавшимся на последний погляд к любимому
князю своему. Теснились, плакали, тянули руки прикоснуться к краю платья.
Ахали, видя, как скоро и страшно изменился князев лик, являя вид бледной
дряхлости, усугубленной истомою тяжелого дня. Князь поклонился народу,
выговорив:
- Простите мя, братие, и благословите вси!
Ропот, переходящий в рокот, прокатился из конца в конец, когда толпа
"едиными усты" ответствовала своему князю:
- Бог простит тя, господине наш!
Михайло помолчал, покивал головою и начал спускаться с крыльца. Люди,
теснясь и пятясь, расступались пред ним, открыв дорогу к теремам, куда и
сыны, и бояре намерили было его вести. Но Михаил, отрицая, покачал головою,
вымолвил и рукой показал:
- В монастырь!
Евдокия, княгини, иноки, сыновья, внучата, бояре и чадь, уразумев, что
князь попрощался с ними навсегда, подняли плач, и плач охватил всю площадь:
голосили и причитали женки, молились и плакали мужики. А князь шел,
спотыкаясь, по-прежнему ведомый, в лавру Святого Афанасия, где и был
пострижен в иноческий чин в тот же день, двадцатого августа, и наречен
Матфеем.
Теперь и духовные силы были на исходе. Он уже плохо понимал и воспринимал
окружающее и здесь, в келье, уложенный на твердое ложе, всхлипнул, не то от
усталости, не то от счастья оказаться наконец в постели. Келейник после
какой-то возни за дверью внес в келью знакомый курчавый ордынский тулуп,
посланный Евдокией, коим и укрыли князя. Михайло тихо улыбнулся этой
последней заботе супруги своей, не забывшей и тут о суетных навычаях
дорогого своего лады. Уже было все равно, чем одевать ветхую плоть свою, что
вкушать или же не вкушать вовсе, но забота женская у самого порога вечности
согрела сердце. Так и задремал с улыбкою на устах.
Князю оставалось жить еще семь дней (преставился Михаил Александрович 26
августа, во вторник, в ночь, к куроглашению, а наутро, в среду, был положен
в фоб), но свои счеты с жизнью Михайло покончил уже теперь, и в келье,
изредка дозволяя посетить себя, ждал одного - смерти.
Московский боярин Федор Кошка почел надобным поехать в Тверь на последний
погляд и по родству, и так - из уважения к тверскому великому князю. Сына
Ивана, отпросивши у Василия Дмитрича, взял с собой.
- Сестру поглядишь! - примолвил коротко. - Все же не чужие им мы с тобою!
Ехали верхами. Тряский короб, охраняемый полудюжиною ратных, остался
назади.
Осень осыпала леса волшебным багрецом увядания. Тяжкая медь дубовых рощ
перемежалась то светлым золотом березовых колков, то багряными разливами
кленовых застав и осинника. Ели, почти черные в своей густой зелени,
купались в разноцветье осенней листвы, словно острова в океане.
Сенные копны уже пожелтели и потемнели, и лоси начинали выходить из
редеющих лесов, подбираясь к стогам, огороженным жердевыми заплотами.
Убранные поля, в желтых платах скошенного жнивья, перемежаемого зелеными
лентами озимых, гляделись полосатою восточной тафтой. В вышине тянули на юг
птичьи караваны, и пахло свежестью, вянущими травами, грибною горечью и
чуть-чуть могилой. Кони шли шагом, почти не чуя опущенных поводов. Иван то и
дело взглядывал на престарелого родителя, который сидел в седле, словно в
кресле, будто слитый с конем - научился в Орде ездить верхом не хуже любого
татарина.
Молчали. В лесах царило предзимнее безмолвие, смолкли ратаи на полях, и
слышно становило порою, как падает, кружась, осенний лист. Еще не
перелинявшие зайцы отважно шастали по полям, косясь на проезжающих всадников
и лениво отпрыгивая от дороги.
- Жалко все же князей, да и ратников, что погибли на Ворскле! - говорил
Иван. - Чего-то Витовт не рассчитал!
Старый Кошка покрутил головою.
- О договоре Витовтовом с Тохтамышем не позабыл, часом? - вопросил он
сына. - Что бы мы там ни думали, а Едигей с Темир-Кутлуком на Ворскле спасли
Русь от латинян! Да, да! - повторил он с нажимом, не давая сыну открыть рта.
- Без Орды нам нынче и не выстоять бы было! Съели бы нас они, как съели
Литву! Веру потерять, и все потерять! Я с Ордою завсегда был мирен! Мирен,
да мудр! - прибавил он, заметивши, что Иван пытается ему возразить. -
Смотри, Иван, как бы вы там не порушили моего устроенья! Не спеши с Ордою!
Николи не спеши! А и после: одно дело, разбить Орду. Ето и ноне возможно.
Иное - што потом?
- Баешь, под католиков? - рассеянно переспросил Иван, уже навычный к
отцовым мыслям, озирая тишину окрест.
- То-то! - невступно повторил Кошка. - Баял уже тебе о том! Латиняне для
нас пострашнее всякой Орды!
Воздохнул, помолчал, втягивая ноздрями терпкий воздух осени, в коем уже
сквозила свежесть далеких пространств там, за окоемом, за краем неба, куда
путника, навычного к странствиям, тянет ненасытимо, до того, что и умереть
порою предпочитает на чужедальней стороне, в тайге ли, в степи, в горах
каменных, пробираясь к востоку, в поисках Беловодья или неведомых индийских
земель...
Близкой смертью, концом того, к кому ехали на погляд, овеяло вдруг
путников, и Федор Кошка произнес, не к сыну даже обращаясь, а к дали
далекой, к миру и земле:
- Великий был князь!
"Был" само собою высказалось, хотя ехали к умирающему, еще живому, да и
неясно казалось там, на Москве, взаболь умирает князь али оклемает еще,
встанет со смертного ложа?
- Ворог Москвы! - возразил Иван тем лениво-снисходительным тоном, каким
обык подчас говорить с родителем с тех пор, как стал по службе княжьим
возлюбленником. Отца это неизменно обижало, но в такие вот миги, как этот,
Федор старался не замечать сыновьей грубости. ("Молод, суров!
Оклемает ишо!" - думалось.) Он озирал пустые поля, словно раздвинутые
вдруг просторные редеющие рощи, и в душе у него была та же, что в окрестной
природе, яркая печаль увядания.
Окоем, по коему тянули и тянули уходящие на юг птичьи станицы, начинало
замолаживать. "Не к дождю ли?" - подумал Федор. Сыну отмолвил погодя, без
обиды:
- Тебе того ищо не понять. Великий был по всему! Што с того! И великие
которуют и ратятце друг с другом, а все одно - великие люди, они великие и
есть!
Иван подумал. Прищурив глаз, поглядел на отца. Федоров дорогой иноходец
шел плавной ступью, и отец будто плыл, покачиваясь в седле.
Вопросил, сбавив спеси:
- Ольгерд был велик?
- То-то! - обрадованно возразил Федор, почуяв перемену в голосе сына.
- И Кейстут! Да и Любарт... Но тот им уже уступал! А уж Ягайло - не то
совсем!
- Ну, а у нас кто?
- Михайло Ярославич, святой! - убежденно высказал Федор. - Ето всем
внятно, ноне-то!
- А на Москве?
- На Москве: Калита, владыко Алексий - вот был муж! И совета, и власти!
Игумен Сергий был! Гляди, вот: один за одним! И которовали, и ратились, а
вместе жили, в единую пору! Великий был век!
- Ну а теперь у их Витовт! - начал было Иван.
- У Витовта - талан! - живо возразил Кошка. - Талан есь и талан велик, а
сам - мелок, мельче отца своего!
- Ну, а в Орде? Тохтамыш? - полуутверждая, прошал Иван, по-прежнему
озирая осенние поля и рощи.
- Етот сотник-то? - пренебрежительно двинув плечом, отозвался Федор.
- Я его про себя сотником кличу, на большее не тянет! И Мамай мелок был,
суетлив, завистлив, злобен. Последний у их великий муж - Идигу! Едигей! А
те, все прочее ханье, токмо резать друг друга!
- Дак, батя, - вопросил взаболь заинтересованный Иван, - как ты
судишь-то, не пойму, кто велик, а кто нет. По делам али по норову?
- И по делам тоже! - отозвался Федор. - Великий муж перво-наперво никому
не завидует и свой путь завсегда избирает сам! Не то, чтобы там подражать
кому-то, али што иное... И не страшит! Идет до конца! Как вот святой князь
Александр Ярославич Невский! Шел своим путем, и не свернуть его было! И
доселева тот путь нам означен - быти вместях с Ордой! Вот и я по егову
завету творил! А не то, как наш Юрий Данилыч: всю жисть уложил на то, чтобы
Михайлу Святого передолить...
- И передолил! - возразил-таки Иван.
- И передолил! А далее и не знал, што ему и содеять? Кончил тем, что
выход присвоил, да с тем и велико княженье потерял! Коли хошь, не убей его
Дмитрий Грозные Очи, невесть што и сотворилось бы на Руси... И Витовт твой!
Будет ждать смерти Ягайлы, дождет ли, нет - невем! А дале што?
Королем стать? Дак королей тех в Европе от Кракова до Рима раком не
переставить, а толку? Ну, замок выстроит! Ну, рыцарски игрушки заведет у
себя в Литве! А дале-то што? А и ништо! Хочет захватить Русь! А Русь - вот
она! Ее прежде понять надобно! Полюбить!
Кошка обвел старческой рукою туманный окоем, в коем дальние березы
висели, словно таяли в тумане, и не понять было пока, к теплу ли повеяло али
к большему холоду? А верно, к теплу! Досказал:
- И век будет оглядываться твой Витовт: а что в Париже, да как в Венеции!
- И мы, вон, в Цареграде учимсе, - вновь возразил Иван.
- Учимсе, да! А токмо того, што Алексий измыслил, и в Цареграде нет!
Учись, да не подражай! Начнешь подражать, завсегда останешь назади! А
коли хошь знатья, татары-то нам ближе, чем латинский Запад! Поглянь в Орде,
какой татарин на русской бабе женат, дак и женку ту холит-бережет и она
довольна. Вера, конешно, вера не та! Ето - наша зазноба! Не крестили Орду до
тех ищо времен, до Узбековых!
- А могли?
Федор кинул глазом на сына. Отмолвил твердо:
- Могли! Юрий Данилыч с его затеями тому помешал! Так-то вот, сын!
Оба надолго замолкли, думая каждый о своем и об одном и том же
по-разному. Иван решал, что с Ордою надо кончать, и слепо завидовал-таки
Витовту, забравшему такую власть в русской земле. Федор, словно бы читая
тайные думы сына, вновь заговорил:
- Ты на Софью Витовтовну не смотри! Решает земля! В ином и самый
набольший землю не передолит!
Намеренно не назвал великого князя Василия. Понимал себя как подручника,
а тут уже ничего не содеешь противу, ежели... Ежели только набольший тот сам
не изменит земле! О таковом думалось, впрочем, трудно.
Да и как посудить? Во своем дому хозяин не станет же зажиток и добро
губить! Так и князь! Нет, не верилось, не укладывалось, что набольший,
земли, может стать предателем своего языка. Николи того не бывало!
Хотя и бывало! В иных землях, в той же Византии греческой... Ох! Не
пошли, Господи, и нам того наказанья когда-нибудь!
- В Дмитрове заночуем! - высказал, взглядывая на небо и приметно
темнеющий окоем. "Осень. Как-то сын будет без меня? Князь нравен,
нетерпелив... Вона, как с Новым Городом дело повел! А коли и с Ордою умыслит
такожде? Пождать, пождать надобно! Не противу, а вместях с Ордою, вкупе
деять! Подчинить, да не отринуть, вота што надобно! Поймут ли?
Содеют ли по годному? А то - всю жисть трудишься, у могилы ждешь: кому
передать свечу? Ан, быват, и некому передать, и все на ниче!" И таково
горестно зрети перед концом, уже на убыли сил, безлепицу и глупую гордыню
молодости, не способной воспринять ни опыта предков, ни добытой великими
трудами мудрости родительской.
В Твери они сразу попали словно в разоренное осиное гнездо или в
муравейник. Князь был еще жив, но находился в монастыре и при смерти.
Захлопотанная, зареванная Анна повисла на шее у отца, всплакнув по
случаю.
Кошка некоторую небрежность княжат воспринял спокойно, в отличие от
Ивана, надувшегося, как индейский петух. Однако и он прихмурился, когда
выяснело, что великого князя им никак не повидать.
Михаил отказывался принимать кого-либо, да и верно, был очень плох.
Федор Кошка все-таки прорвался, использовав все свое влияние, волю и
церковные связи. Через самого владыку Арсения выхлопотал разрешение на мал
час посетить умирающего.
И вот - лавра Святого Афанасия. Ограда, у которой не редеют толпы народа.
Тесно застроенный двор, с кельями в два жила. И наконец крыльцо, строгий
придверник, миновать коего было весьма непросто. И он - Михайло.
Бледный, ужасно старый, худой, в монашеском платье и с запахом смерти,
исходящим от бессильного тела. Медленно перевел взгляд - неотмирный,
нездешний уже. Кошка перепал: а вдруг не узнает?! Но князь, вглядевшись,
узнал, и бледный окрас улыбки коснулся иссохших ланит.
- Федор... Пропустили тебя! - сказал не то дивясь, не то утверждая.
- Как видишь!
Федор поклонил князю земно, перекрестился на иконы, твердо сел у ложа. Он
не боялся смерти, предчувствуя, что и его век не долог уже.
- Помнишь, в Орде... - Михайло говорил трудно, замирая почти на каждом
слове. Морщил лоб, ему уже трудно было связать мысль в словесное обличье.
- Я был не прав? - вопросил после долгого молчания Михайло.
Федор смотрел на умирающего прихмурясь. Отверг:
- Ты был прав! То, что достигается без труда, мало ценят!
Помолчали. Глаза у князя посветлели. Он явно вглядывался во что-то,
явленное ему одному.
- Так будет Русь? - вопросил.
- Будет! - твердо отмолвил Федор, глядя в глаза князю. - Грядет новый век
и будет Русь!
- Новый век! - как эхо повторил умирающий и, помолчав, добавил:
- Ну, тогда все было правильно. Поцелуемся, Федор!
Кошка с трепетом коснулся почти неживых холодных уст князя. Почуяв
нежданную предательскую слезу на своей щеке, вспомнил сына, здорового,
румяного, уверенного в себе и в правде своей. Сколько поколений прошло и
пройдет, уверенных в себе и в бессмертии своем? Пройдут, прейдут и сгинут,
освободивши место иным, столь же юным и гордым, столь же уверенным в личном
бессмертии!
Должно, однако, помнить, что бессмертие всякого "я" - в бессмертии рода,
а бессмертие рода - в бессмертии языка, народа, в продолженности навычаев
старины. А бессмертие народа (ибо и народы смертны!) в постоянном
обновлении, в появлении все новых и новых племен, множественность которых и
являет собою бессмертие человечества, иначе обреченного исчезнуть в свой
неотменимый черед.
Скрипнула дверь. Придверник торопил боярина. Федор Андреич поднялся.
Князь слегка прикрыл вежды, провожая его, и Федор вновь поклонил ему в
пояс, коснувшись рукою пола. Как-то все иное показалось мелко и ничтожно в
тот миг! Суета сует и всяческая суета!
Сына он нашел на дворе и едва не порешил тотчас уехать, но дочь с зятем
упросили остаться, а там и двадцать шестое августа подошло. И было
всенародное прощание с телом князя, была поминальная трапеза, и только после
того, порядком измученный, простывший Кошка с сыном устремил домой.
Уже на обратном пути, подъезжая к тому же Дмитрову, Иван вопросил
родителя:
- Ты баешь, батяня, што вот он - великий муж, по слову твоему! Дак...
И почто не победил? Али...
- Ни то, ни другое, сын! - отозвался старый боярин. - А надобна нам всем,
всей Руси, единая власть! А для того... Я с покойным Михайлой в Орде ищо
баял о том... Кто-то должен был уступить. Он понимал это, понял! И потому -
паки велик!
Боле о Михайле до самой Москвы они не баяли.
Моросил мелкий осенний настырный дождь, стынь и сырь забирались под
дорожную вотолу; пути раскисли. И разом померкла, потускнела, съежилась
предсмертная краса осенних лесов. В такую погоду и верхоконному боярину
забедно, а уж каково пешему страннику, убогому, бредущему из веси в весь в
поисках пропитания!
Федор Кошка, достигши дома, слег и долго отлеживался на русской печи, в
челядне, держа ноги в горячем овсе.
Глава 3
Вслушаемся в музыку названий городов русского Севера, или Заволжья, и
представим, вспомним, что стоит за каждым из них: Каргополь (где причудливо
соединилось местное речение с греческим словом "полис", что означает
"город"), Вытегра, Шенкурск, Весьегонск (весь - имя угро-финского племени,
"весь Егонская"), Белоозеро, Великий Устюг, Яренск, Кологрив, Селижарово,
Устюжна, Галич, Тотьма, Вологда, Кубена; Солигалич, Чухлома, Пермь, Чердынь,
Вятка, Кунгур, Пустозерск... Поселения, обязанные своим появлением древним
насельникам края, а затем - монастырской, крестьянской и купеческой
колонизации, муравьиной работе тысяч и тысяч людей, осваивавших местные
земли так, что каждый клочок чернозема оказался со временем распаханным и
засеянным в здешних лесах хлебопашцами-русичами.
Воспомянем великие реки Севера: Двину и Пинегу, Мезень и державную
Печору, Сухону, Вычегду, Вагу и Вятку, Кокшеньгу и Юг, величественную Каму и
десятки других, великих и малых, текущих с Урала и пересекающих эту древнюю,
все еще мало обжитую землю, до недавнего времени укрытую густою шубою
хвойных лесов и полную дыхания истории.
Вот как описывает летописец, крещенный просветителем Стефаном, Пермским
край: "А се имена живущим около Перми землям и странам и местом иноязычным:
Двиняне, Устюжане, Вильяжане, Вычажане, Пинежане, Южане, Серьяне, Гаияне,
Вятчане, Лопь, Корела, Югра, Печора, Вогуличи, Самоядь, Пертасы, Пермь
Великая, глаголемая Чусовая. Река же первая, именем Вымь, впаде в Вычегду;
другая река Вычегда обходяще всю землю Пермьскую, потече в северную страну и
впаде в Двину ниже Устюга сорок верст, река же третья Вятка потече в другую
страну Перми и вниде в Каму реку. Сия же река Кама обходящи всю землю
Пермьскую, по сей реце мнози языци седят, и потече на юг в землю Татарскую,
и впаде в Волгу реку ниже Казани шестьдесят верст".
Когда-то, в незапамятных тысячелетиях, еще до нашествия ледников, здесь
росли древовидные папоротники и ползали ящеры, поедая друг друга.
Затем земля эта замерзла, обратясь в тундру, по которой бродили мамонты,
шерстистые носороги и дожившие до наших времен овцебыки. Потом снова стало
теплеть. Где-то здесь в ту пору располагалась "Великая Пермь" - загадочное
государство, невестимо сгинувшее, возможно - с новою волною холода,
притекшего с "дышущего моря" (Ледовитого океана). Ныне же, в четырнадцатом
столетии, с новым потеплением (на севере начал вызревать хлеб!) земля эта
деятельно заселялась Русью: "низовцами" - жителями разоряемого постоянными
татарскими набегами Волго-Окского междуречья и новгородцами, что наложили на
северные Палестины, вплоть до Урала, тяжелую руку свою. Здесь добывали
дорогие меха, сало "морского" зверя (ворвань), красную рыбу и "рыбий зуб"
(моржовый клык, а также бивни мамонтов), добывали "закамское" серебро
("камнем" назывались Уральские горы) и многое иное. Все эти богатства,
невзирая на чересполосицу владений, где новгородских, а где и ростовских, и
московских тож, перетекали в руки Господина Великого Нова Города, который
рос, богател, утверждался в своей независимости, отбивая набеги свеи и
орденских рыцарей, оставаясь, до времени, стражем всей северо-западной Руси.
За северные богатства даже и в самом Новгороде шла меж боярами разных
"концов" глухая борьба, в которой решительней всего действовали неревляне,
чьи родовые земли как раз и простирались на север к Заволочью. В 1342 году
неревский боярин Лука Варфоломеев, отец знаменитого впоследствии победителя
шведов Онцифора Лукина, "не послушав Нова Города ни митрополичья владычня
благословения, скопив с собою холопов-сбоев", поехал за Волок, на Двину,
поставил городок Орлец и "скопив емцян, взял землю заволоцкую по Двине все
погосты на щит". Сын его, Онцифор, в ту пору отходил на Волгу. Лука выехал
сбирать дань с двумя сотнями ратных и был зарезан заволочанами.
Когда весть о том, что Лука убит, пришла в Новгород, "всташа черные люди
на Ондрешка, на Федора, на посадника Данилова, аркучи, яко те заслаша на
Луку убити. И пограбеша их домы и села"... Дыму без огня не бывает, и когда
вернувшийся Онцифор бил челом Нову Городу на поименованных, возмутился весь
город. Федор с Ондрешком бежали. Вече с Софийской стороны ударило было на
"Торговый Пол", но тут уж и самому Онцифору пришлось бежать после неудачной
сшибки. Мир установился лишь с помощью архиепископа и княжого наместника.
Кипение страстей, войны, далеко не всегда удачные, пожары, моровые
поветрия сопровождают всю новгородскую историю XIV столетия. Но год за
годом, упрямо и упорно, город растет, отстраивается, хорошеет, люднеет
народом, крепчает торговлею, тянется в высь островерхими кровлями боярских
теремов. Походы в Заволочье оборачиваются сооружением все новых и новых
каменных храмов, о чем заботливо сообщает погодная новгородская летопись.
В те века именно каменное церковное зодчество вернее всего говорило о
богатстве страны. В западной Европе в Х - XV столетиях как раз и были
возведены или начаты постройки всех наиболее значительных средневековых
соборов, а у нас в XIV - XVII богатство охотнее всего обращали в церковное
зодчество. Причем наиболее духовным, наиболее устремленным к Богу было на
Западе зодчество XI - XII столетий, а у нас, соответственно, XIV - XV. Люди,
даже занимаясь торговлей и войной, больше думали все-таки о вечном и
возведением храмов, а отнюдь не дворцов и хором старались искупить земные
свои прегрешения. Да и сами богатства те же новогородцы зачастую хранили в
подклетях каменных храмов и в монастырях, и не только хоронясь пожаров и
татьбы. Господ
...Закладка в соц.сетях
