Жанр: История
Государи Московские 8. Воля и власть
... торока парчовые и
бархатные ризы. Особенно старались вятчане, обыкшие к грабежу, словно и не
православные вовсе! Анфал вешал особенно упрямых на деревьях. Но по мере
того, как рать спускалась все далее берегом Двины, приближаясь к Колмогорам,
становило яснее и ясней, что поход не удался. Двинян было не поднять.
Захваченных в пору первых успехов, когда трупы посеченных новгородцев
бросали на путях без погребения, двинских посадников - Андрея Иваныча, Осипа
Филлипыча, Наума Иваныча и Дмитрия Ратиславича - в железах волокли с собою.
Боязно было их с малою охраною отсылать в Устюг: доброхоты новогородские
могли отбить дорогою. Анфал ярел. И единожды Иван - смурной от открывшейся
ему изнанки войны: убийств, грабежа и разора, обрушенных на мирных, ничем не
виноватых, жителей - встретив воеводу с налитыми кровью глазами, с саблей в
руке, с которой стекала кровь, едва не ринул в бег, столь страшен показался
ему знаменитый вождь разбойного люда.
Происходящее ужасало его. Он как-то тупо брал свою часть добычи, совал в
торока, заливаясь жарким румянцем, когда бывалые вятчане звали отпробовать
понасиленную ими женку, и отчаянно мотал головой: "Не надо, мол!" Стыдясь
глянуть на распятое изобнаженное тело, бесстыдно раскинутые ноги и пустые
заплаканные глаза... И конь, доставшийся ему, не радовал, хотя и положил в
уме довести животину до дома. Ничто уже не радовало. Иван не робел на
борони, да ведь и боев настоящих-то не было вовсе! Был грабеж: вешали не
врагов, а своих, не пожелавших вступить в Анфалово войско. И когда уже
подходили к Колмогорам, явилось возмездие.
Как после вызналось, не растерявшиеся новгородские воеводы, оставленные
на Двине, - Степан и Михайло Ивановичи с Микитою Головней, скопивши вокруг
себя вожан, невестимо подошли и ударили на Анфала с Герасимом. Была ночь.
Вернее - северная ночь: тишина, яснота, словно туманный день без солнышка, и
розовая полоса по всему окоему до полунеба, а там, в вышине, бледно-голубая
далекая твердь. В такие ночи тут даже собаки не лают, и потому поднявшийся
гомон заставил Ивана вскочить. Он тотчас понял, услышав ржанье коней, топот,
лязг железа и крики, что прихлынул враг. Верно, безотчетно ждал того.
Ратники еще очумело протирали глаза, а Иван, криво застегнув на груди
рубаху, уже намотал портянки, сунул ноги в сапоги и суматошно искал оружие:
бронь, которой не пользовался уже давно, шелом и отцовскую саблю. Бронь была
незамысловатая, но доброй двинской работы и терять ее не хотелось вовсе. Он
выскочил к коновязям. По-за тыном бежали, рубились, кто-то криком кричал,
раненный в живот. Иван, сцепивши зубы и тщетно унимая дрожь всего тела,
седлал коня, затягивал подпругу уже со слезами на глазах, страшась, что не
успеет и будет схвачен, как глупый куропоть, попавший в волосяной силок. Но
- Бог ли спас! Он уже был на коне, когда во двор ворвались какие-то "не
наши"!
Токмо и понял. Дико вскрикнув, огрел плетью коня и ринул, даже не обнажая
сабли, встречь бегущим. Чье-то копье проскрежетало по кольчатой рубахе,
порвавши накинутый сверх летник. Конь летел наметом, и поводной, груженный
добром, скакал вслед за ним без повода, просто по привычке. Где-то там
впереди, у церкви, рубились. Ор и мат стояли до небес. И Иван, придя
несколько в себя, поскакал туда, рубанувши вкось встречного мужика - своего
ли, чужого, не понять было, тотчас, впрочем, загородившегося щитом.
Сзади догоняли выбравшиеся из свалки, кто в одежде, а кто и в исподнем,
потерявши все, даже оружие, ратные. "Сто-о-о-й! - летел крик, догоняя
Ванюху. - Сто-о-ой! Твою мать!" К нему подскакивал старшой, вымолвив
заполошкой: "Вертай, наших выручать!" И с тою же тупой безоглядностью, с
какою ударил давеча в бег, Иван поскакал назад, где во дворе оставленного
дома все еще шла драка.
Кони со ржанием вздымались на дыбы. Слепо рубя своих ли, чужих, Иван
почти не чуял тупых тычков вражеских рогатин. (После все тело было в
черно-синих пятнах ушибов: кольчуга только и спасла от смерти.) Рубил,
выдыхая воздух с каждым ударом, рубил, прикрывая от страха глаза, и,
кажется, кого-то ранил, чью-то рогатину переломил. Те вспятили наконец, и
трое, оставших в живых перераненных ратников Анфаловой дружины
взгромоздились на крупы коней и на поводного Иванова жеребца, торопясь
убраться прочь.
Потом скакали тесною кучкою туда, к высокой шатровой церкви, где все еще
стоял ратный зык, рев и скрежет железа и где Анфал, отчаянно гвоздя боевым
топором, отбивался от наседающих на него вожан, кликом сбирая к себе ратных.
Пленные двинские воеводы: Андрей, Осип, Наум и Дмитрий были освобождены.
Полон и половину добычи пришлось побросать, но рать Анфал все-таки спас,
собрал и отступил в относительном порядке, отбиваясь от наседавших
новгородских кметей. Спасло еще и то, что вожане были мужики, плохо
понимавшие ратный строй, а московские кмети, да и вятские ухорезы, прошедшие
не одно сражение, чуяли строй и умели собираться воедино в бою.
К заранью, когда едва зашедшее солнце снова вылезло из-за края горы,
чтобы осветить мир, Анфал даже попытался бросить своих в напуск.
Новгородчи вспятили, в свою очередь потерявши набранных было полоняников.
Раздетые, разутые молодцы, кто-то в одном сапоге, кто и босиком, выбив
двери хлевов, куда их затолкали победители, бежали к своим, крича на бегу.
Опомнившиеся ратные становили в строй, поливая подступавших вожан
стрелами. Но тех было слишком много. И сметя силы, Анфал предпочел
отступить. Бой затихал, хотя еще со сторон летели редкие стрелы и густая
мужицкая ругань. Но уже и менялись полоном, отдавая чужих за своих, уже и
собирали оружие, всовывая его в руки непроворым, что выскочили в одних
исподних рубахах и босиком. Пополошившаяся было рать вновь становила ратью,
и Иван, бледный от пережитого страха, все еще унимая дрожь в теле, начинал
понимать, что уцелел и отделался легче многих, сохранив и коня, и справу, и
даже поводного скакуна с нахватанном в прежние дни добром, увязанным в
торока. Он глядел на толпящихся супротив них, на горке, вожан, и беззвучно
молил Господа, обещая впредь никого не понасилить из женок и не грабить, по
крайности самому, местных крестьян.
Анфал стоял в полуперелете стрелы от вражьего войска, сжимая в руке уже
не саблю, а невесть откуда взявшийся воеводский шестопер, и, поминая всех
святых, отдавал приказания. Наконец ему подвели коня. Он, тяжело шатнувшись,
влез в седло, видно, и ему досталось в драке, но усидел и, кивнув головою,
поехал вдоль строя ратных, равняя ряды и хмуро оглядывая свое потрепанное
войско, уже наполовину залитое золотыми жаркими лучами восставшего от
короткого сна древнего Ярилы, Бога тех, прежних славян, которые достигали и
оседали всюду, где мог расти хлеб и ловилась рыба.
Потом, день за днем, огрызаясь и переходя в короткие сшибки, они
отступали, вновь обрастая добром, а кто и полоном. (Теперь не стеснялся
никто: Двину оставляли ворогу, потерявши надежду на восстание двинян против
Господина Новгорода, и потому грабили всех подряд, и забирали с собою, что
только можно.) Воля, к которой стремился Анфал, оборачивалась злою неволей,
женочными слезами и плачем понасиленных девок, что вятчане уводили с собой,
чтобы позже продать их на каком-нибудь волжском базаре восточным купцам.
Все же и новгородцы, хоть и шли следом за Анфалом почти до Устюга, не
могли сокрушить его московско-вятского войска. Так и разошлись, без мира и
без боев, уже зряшных в виду рубленых стен Устюга.
Потом уж вызналось, почему новогородцы оставили их в покое и не стали
осаждать устюжской крепости. В ту же пору, как рать Анфала с Герасимом
обрушилась на двинян, иная московская рать, в триста кметей, ведомая
боярином Александром Поле, захватила, изгоном, Торжок, пленив двоих
новгородских вятших: посаднича сына Семена Васильича и боярина Михаила
Феофиловича, коих Новгород Великий предпочел выкупить. Торжок был ограблен -
в который уже раз! Москвичи возвратились с полоном, и война как-то тупо
замерла, тем паче что митрополит Киприан задержал у себя на Москве
приехавшего на собор русских православных епископов новгородского владыку
архиепископа Ивана, и вятшая господа Великого Нова Города не ведала, что
предпринять. Не ведал, что предпринять, и сам Василий, так и не понявший в
конце концов, кто из них победил на этот раз? Во всяком случае, Двина
осталась за Новым Городом, а с тем вместе и надея подчинить себе вольный
город отодвигалась к неясным будущим временам.
В августе, в ночь, в навечерие праздника Успения Богородицы, от полуночи
до света являлись на небе светящиеся призрачные столбы в верхней части своей
красные, как кровь. И знаменье это, испугавшее многих "бяще страшно видети",
толковали не к добру, ожидая очередных бед и несчастий.
До Москвы, измучивши себя и коней, чудом доведенных все же до отчего
порога, Иван с расхристанным московским воинством добрался только к концу
сентября. Повзрослевший, почти постаревший, худой, уже не парень, а муж,
кметь, воин. И хотелось ему одного: в укромности где ни-то, с глазу на глаз,
выплакаться на груди все понимающей бабы своей, Натальи Никитишны.
Войну он уже познал. Понял. И больше ее не хотел, впрочем, понимая в
душе, с горем, что теперь ратная стезя для него неизбежна и неизбывна, как
жизнь.
Глава 13
Собор в Москве, на котором был задержан Киприаном новгородский владыка,
происходил в июле, и в июле же пришла нежданная весть из Орды: скоропостижно
умер молодой, полный сил хан Темир-Кутлук, и на престол взошел его юный брат
Шадибек.
Тверской князь Иван Михалыч тотчас устремил в Орду за ярлыком на свое
княжество.
Срочно собиралась Дума, дабы решать: что делать? Собственно, об одном шла
речь: ехать ли к новому хану-мальчику самому Василию или, как предлагала
Софья, ограничиться посылом киличеев с дарами?
- И еще надобно выяснить, отчего умер Темирь-Кутлуй! Кто его отравил, да,
да!
- Ну и что ж, что Иван Михалыч тверской поехал? Мыслите, ярлык на
Владимирский стол у нас отбирать?! А я не мыслю того! Был я в Твери! Вот, с
батюшкою был!
- Где Федор-от?
- Лежит, недужен!
- Шадибек - младший брат хана. Что изменилось в Орде? Пора тепа, бояре,
подумать о достоинстве страны, да, да! О достоинстве! Не быть подстилкой-то
у литвина какого...
- Какого именно?
- Да Витовта!
- Так и скажи!
- И скажу! И все скажут! Смоленск отдали, Мстиславль отдали, быват, и
Ржеву отдадим? А там Можай, а там и сама Москва! Забыли, как Ольгерд под
городом стоял? Вспомните, други, что мы - Золотая Русь! Великая Русь! Что
наша земля гордится такими мужами, как великий Алексий! Как преподобный
Сергий! Как Дмитрий Прилуцкий! Да мало ли! Мы днесь - твердыня православия!
Нашею милостыней стоит Царьград, и сам император Мануил Цареградский нашею
помочью сидит на столе!
- Усидит ли только? Баязет, бают, который год уже стоит под городом!
- Тем паче! В Литве ксендзы, в Галиче вси церквы поиначили на богомерзкое
латынское служение. Сербское, Болгарское царства под бесерменом. Кому, кроме
нас, блюсти ныне заветы горняго Учителя нашего Исуса Христа!
- А ну, как наш великий князь поедет в Орду, да тамо и умрет
скоропостижно, подобно Темир-Кутлую?!
Ропот пошел по рядам. Иван Федорович Кошкин вбивал, точно гвозди, суровые
слова:
- Вызнать надоть, как и пошто тамо солучилось, господа!
- И дань!
- Да! И дань посбавить! С Новым Городом война, серебра нет, суздальски
князи, што волки, так и крутят вокруг Нижнего. Гляди, Семен даве царевича
Ентяка привел! Весь город разорили. А и ныне, бают, Семен крутится где ни то
под Нижним, в лесах! Што травленый волк.
- Дак и ехать в Орду?! Кланяться? Кому только?
- А чую, не без Идигу тут дело сотворилось!
- Едигей Витовта разбил! И Шадибека не он ли поставил!
- Ежели к Едигею...
- Власть!
- Пока не ясно, чья тамо и власть!
- Я тако мыслю, други, - заговорил Иван, - и тако реку: не нать ездить
великому князю Московскому нынче в Орду!
- А што, Иван, тя спрошу, твой батяня, Федор, о том бает? - прищурясь,
произнес Михайло Морозов. - Поди, того не скажет, что ты днесь нам молвил.
Василий слушал, то собирая брови хмурью, то краснея, то бледнея. Его и
упрекали, и хвалили, и берегли. (И в самом деде, не хотелось ехать в Орду!)
Вчера только охотились в заповедном бору под Крутицами, и он, Василий,
самолично зарезал рогатиною матерого кабана, облепленного хортами. Добыли
трех огненных лисиц, загнали молодого медведя. Итак пахло в бору хвоей и
смолой, а на полянах земляникой... И скакать, не то плыть в степь, когда еще
косят в полях, ставят пахучие высокие копны, когда и самому бы, скинув
зипун, в одной рубахе бело-полотняной, пройти с литовкою-стойкой, валя
ароматную кашку и ловя ухом сердитое жужжание шмеля, запутавшегося в
скошенной груде трав... Эх! И нету той пыли ордынской, и ветер относит
посторонь кровососов, а там, бросив горячую косу, взлететь на коня, нестись
вихрем, догоняя волка-перволетка, дуром высунувшегося из раменья на
скошенный луг... И как трубили рога! Как еще на заре, по росе, выезжала вся
конная свита: загонщики, псари, доезжачие...
- Нет, не поеду в Орду! Вот с Семеном надобно кончать! Враз. Не давать
ему воли, затравить, как того матерого волка! Нижний должен принадлежать
Москве! Надобно твердою ногою стать на Волге! И чтобы весчее, лодейное и
повозное платили не даруге татарскому, а нашему даньщику!
Своему! Ставленному великим князем Владимирским!
Он поднял голову, слепо обозрел ряды скамей, седобородых бояр в долгой
сряде, шапках, отороченных соболем, с посохами в руках. Утишил мановением
длани шум и ропот, высказал, оборотив лик к Ивану Кошкину:
- Быть посему!
Дума разноречиво зашумела. Говор-спор не утихал, тек, возвысил, когда в
двери палаты пролез припозднивший татарин-баскак московский, коего нынче
нарочито задержали - отвлекли, дабы на свободе поговорить о главном.
Со сторон татарину, коему тотчас расчистили место, начали объяснять
вполгласа, что, мол, решали, кого да с какими дарами послать к новому хану в
Орду. Татарин кивал, остро поглядывая на закаменевший лик великого князя
московского, самого главного улусника Золотой Орды, и самого богатого изо
всех русских князей. И Василий, скользом ловя этот взгляд, тихо гневал в
душе: небось, тестюшко не ездит в Орду, не кланяет татарам! И ныне не ездит,
все одно! Хотя... Ягайле вот поклонил...
Тесть долил. Чуял Василий, что долог и не прост будет его спор с
Витовтом, который навряд раздумал и ныне подмять Русь под себя!
Вспомнилось Мономахово: "Жену любите, да не дайте ей воли над собою".
Вот идет Дума. Решают дела господарские, а промеж бояринов русских -
татарин сидит! Надзирает. И за ним, за князем, надзирает тоже! Доколе!
Нет, не еду в Орду! Прав Иван Кошкин: пора разогнуться нам, пора силу
казать!
Дума подходила к концу. Бояре завставали с лавок. Юрий Патрикеевич,
принятой литвин, "засевший" многих думцев, подошел, поклонил низко, в
особицу приветствуя Василия.
Вот и литвинов садим выше своих, шевельнулась досадная мысль, и тотчас
окоротил сам себя: "Православный, однако!"
Развалисто ставя стопы, к ним подходил татарский баскак:
- Порадовать тебя хочу, князь! - вымолвил, улыбаясь широко и чуть-чуть
глумливо. - Темир-Аксак Баязета разбил! Спас Царь-город от турков! Радуйся,
коназ! - (татары, невесть почему, упорно говорили "коназ" вместо "князя"). -
Из Сарая грамота пришла!
Весть была и в самом деле важная. Судьбу святыни православия спас, хотя
или не хотя того, ревнитель Мехметовой веры, Тамерлан, Железный хромец
русских летописей. Спас, отсрочивши на полстолетия падение великого города,
о чем пока не догадывал никто. (А и что с нами будет через пятьдесят-то лет,
а инако вопросить: ведали мы ай нет полстолетья назад, что будет, и что
совершило с нами нынче?) Бояре столпились, окружив татарина. Судьба
Константинова града занимала всех. Пото и пришлым за милостынью греческим
митрополитам подавали не скудно. Привычен был Цареград - свой, православный,
домашний почти. Привычны греки, даже те, что сидели в секретах и брали
взятки, изничтожая империю, и не ведали, не ведал никто, что через века
такое повторится на Великой Руси.
Князь, выслушавши татарина, уходил к себе особыми дверьми, там, позади
тронного креслица. Толпа думных бояр, князей выливалась в широкие
двустворчатые двери думной палаты. Скоро слуги кинутся наводить порядок,
чистить лавки, заново натирать воском полы, очищать и убирать свечные
стоянцы. Где-то отворили слюдяное окно, волна свежего воздуха врывалась,
вынося духоту и жар тел собравшегося человечьего множества. Только что это
было единою волей земли, и вот уже теперь, рассыпаясь на кучки, на пары
собеседующих, возвращаются в свое личное, к своим страстям, нуждам, корыстям
и тайным замыслам. Кто рассказал татарину о том, что было говорено в Думе до
его прихода? Откуда и от кого далекий Идигу ведал и знал, чем дышит каждый
из бояр великого князя Владимирского? А из письма его, писанного семь лет
спустя и сохраненного нам историей, яснеет, что ведал и знал, поименно
называя доброхотов и врагов золотоордынского хана!
И ведь все замыслы, и все чаянья шли к приращению земли, и хотя порою на
волоске висела сама судьба Руси, зело еще не великой, но мысли, устремленья,
воля земли и вятших ее направлены были к одному - к расширению, к росту. О
том, чтобы что-то отдать, чтобы положить себе рубеж замыслов и желаний - о
том и речи не было в те века, и потому, скажем - в те великие века, несмотря
ни на что, ни на хождения ратных, ни на моровые поветрия, неурожаи, глады и
засухи. Земля расширялась и мужала и уже начинала спорить за вышнюю власть с
самою Ордой.
Юрий Святославич Смоленский был "князь прямой" - горяч, гневлив, горд,
заносчив и скор на решения. Древняя кровь, отравленная кровь смоленских
Ростиславичей, бушевала в нем, лишая мудрой сдержанности, явленной почти
безродным со смоленской точки зрения Иваном Калитой, да и всеми прежними
московскими государями. Но уже ушли в небытие века, когда Смоленск дерзал
спорить с Золотым Киевом, вручал Новгороду Великому князей, спорил о власти
со всеми окрест и победоносно дрался с ляхами и Литвою. Как, на чем и когда
исшаяла смоленская сила? Все еще ценилась, впрочем, древность и чистота
кровей. Ни рязанские, ни московские владетели не брезговали брать в жены
княжон-смолянок, и Олег Иваныч Рязанский, помогая Юрию Святославичу, помогал
родичу своему, зятю, хотя и не ведал, помогая, как к тому отнесется Василий
Дмитрич, уже раз изменивший ему в делах с Литвою и Витовтом.
В Смоленске я был дважды. И оба раза как-то проездом. Еще помню,
подивился отсутствию храмов на подъезде к городу, видимо уничтоженных
властным представителем "научного атеизма" в те золотые годы всевластия
ненавистников России. Но оценил и удивительно выбранное место для собора,
выстроенного Шеделем на месте взорванного творения самого Владимира
Мономаха, гениального политика, полководца, писателя и гениального зодчего,
или точнее, проектировщика возводимых его мастерами городов, храмов и
несохранившихся до наших дней теремов. Оценил и суровую мощь городских стен,
воздвигнутых Федором Конем уже много спустя описываемых нами событий, и,
однако, как бы и в память о них. Создавая этот каменный оплот страны, Россия
окончательно побеждала в споре с Литвой (споре, увы, не конченном и
продолженном до днесь, вплоть до предпоследнего девятнадцатого столетия!).
Но мощь и основательность создаваемого не мечом, а трудом оплота как бы
предвосхитила позднейшие победы русского оружия в многовековом споре двух
славянских государств, навечно разделенных духовно католичеством. Да и
природно-суровыми зимами России, граница которых как раз и проходит по
нашему рубежу с католическою Польшей, которую несколько веков толкали на
Восток, в тщетном усилии сокрушить православную Русь руками братьев-славян,
уже окатоличенных, уже приобщенных к западному "менталитету" (образу жизни и
поведению).
Но это все - и петровское зодчество, и зодчество Федора Коня - было
потом, а что осталось от того, древнего Смоленска, столицы независимого
княжества, а еще прежде - главного города обширного племени славян-кривичей,
только по капризу истории не ставших во главе объединения восточных славян в
единое государство - Русь (Киевскую, а позже - Владимиро-Московскую).
От тех, дохристианских времен, разумеется, остались только предания.
Город был многолюден и крепок зело. Олег, идучи от Новгорода к Киеву,
предпочел обойти его стороной. От времен смоленской княжой независимости
узрел я находящийся тогда в полном забросе и донельзя изувеченный храм на
бывшем княжеском дворе, вроде бы небольшой, но какой-то необычайно легкий,
стремительный и ни на что решительно непохожий. Я вгляделся и обмер: передо
мною был знак, след подлинно великой школы зодчества, не меньшей, чем
Владимиро-Суздальская или Новгородская. И потом, читая о князьях смоленских,
все вспоминал этот, словно летящий, храм с дивным обрамлением граней,
расчлененных изящными полуколонками, как раз и придающими храму "полет".
Воистину была Россия, Русь, как писал Грабарь, по преимуществу страною
зодчих!
Уж ежели какая ни на есть Тотьма являет не в трех ли каменных храмах
своих красоту и величие, способные украсить целую европейскую страну! (И как
мы мало ценим это наше, почти уничтоженное богатство, заставив, загадив
страну угрюмыми бетонными кубами-коробками!) Через тот остаток смоленской
древней архитектуры я и князей смоленских начал лучше понимать со всеми их
всплесками гордости, жестокости и благородства, со всею безудержностью
страстей.
Да, в начале пятнадцатого столетия, кирпичного пояса стен, возведенных
Федором Конем, еще не было, но и без того город был "крепок зело" и почти
неприступен. Брали его обманом, изменою, измором, но штурмом, кажется,
никогда, вплоть до наполеоновских времен, во всяком случае.
Знаменательно, что и князь Олег, хоть и звали тайные доброхоты Юрия
Святославича на смоленский стол, собрал для похода всю наличную рязанскую
силу, да кроме своих полков, созвал Пронского, Муромского и Козельского
князей с их ратями. Надежда была на то, что после разгрома на Ворскле,
оскудевший ратниками Витовт еще не сумеет собрать значительных сил противу,
да на то, что Василий Дмитрич на сей раз по крайности останет в стороне и не
поможет Витовту!
Рать переходила Днепр еще у Дорогобужа. Олег ехал верхом, как прежде, как
всегда. Чуял, что это его последний поход. Сделать предстояло еще так много!
Ежели бы москвичи понимали, чем страшен этот неодолимый разлив литовских
сил, вгрызающихся в самое чрево страны! Он воевал (чаще воевал, чем уступал
силе!), сдерживая ордынских разбойников и изо всех сил сопротивляясь натиску
Литвы на Русские земли. И что завоевал в конце концов? Вот он едет, уже с
трудом держась на коне. Ноют старые раны, ноет, будто неведомый зверек
грызет его изнутри, правый бок, о чем он не говорит никому из ближних, ибо
князь должен быть здрав и крепок, бессмертен должен быть князь! А он, как и
все, не бессмертен. И что настанет потом? И в чьи руки попадет Рязань -
великая богатая земля с дерзким и упорным народом, подымающимся раз за
разом, после каждого погрома и разора - татарского, литовского или
московского? В его книжарне, укрытой в монастыре на Солотче, за Окой, есть
книги, коих нет более нигде, еще от той, великой, утонувшей в отдалении лет,
киевской старины! Он читал поучения Мономаха, "Слово" некоего летописца, по
всей видимости воина и княжого мужа - "О полку Игореве", читал скорбную
повесть о начале русской земли, о святом Андрее, ни ту, владимирскую, а
другую, в коей сказывалось, как апостол Христов крестил черниговских и иных
русичей. Чел о Траяне, чел римские сказания и повесть о греческих древних
героях, осаждавших Трою, чел удивительные сказания старины, о коих там, на
Москве, уже и памяти нет. И что? Даже его стремянный, Онька, не ведает
грамоты, а бояре, обыкшие больше к мечу, чем к перу, едва выводят на
грамотах имя свое! И как, и с чем оставит он наследника своего Родослава?
Или, быть может, Федора? Кому из них поможет Москва, и поможет ли? И кто из
них, так же как он, Олег, в редкие миги ратной тишины, будет погружаться в
седые века великой древности, плыть с героями Эллады к берегам Кавказа, с
древлекиевскими князьями стоять под стенами Константинополя, пробираться на
утлых лодьях варяжских к Студеному морю? Кто из них оценит величие римлян,
создавших ту, первую великую империю, что и до днесь изумляет живущих вослед
и после нее на землях, рассыпавшихся на тьмы тем племен и народов, а некогда
властно съединенных рукою римских кесарей? Кто оценит Омировы сказания, кто
вздрогнет, читая про виноцветное море, про ахейские с бронзовыми носами
корабли? Про чудовищную Медузу со змеями вместо волос, про растущих из земли
от посева драконьих зубов воинов? Кто поймет величие времени, текущего из
тьмы веков в неведомое грядущее? Поймет величие Божест
...Закладка в соц.сетях
