Жанр: История
Государи Московские 8. Воля и власть
... уже
убитого Панкратия понесли с собою на руках, едва ли не впереди полка, и уже
не могли отступить. В конце концов, рыцари оставили бранное поле, а
плесковичи, подобрав своих раненых и поймав разбежавшихся немецких коней,
глубокою ночью отступили тоже, потерявши в этом бою павшими семьсот человек
и трех посадников, тела которых забрали с собой, дабы с честью похоронить в
городе.
Василий, узнавши об этом погроме от псковского нарочитого посольства,
спешно послал псковичам на помощь брата Константина с полками, тем паче что
немцы теперь сами уже угрожали Плескову.
Как было при всем при том поверить в какую-ни-то грядущую ордынскую
опасность!
Иван Кошкин (отец его, старик Федор, умер еще до возвращения посольства
зимой) попросту отмел предупреждения нового киличея Василия:
- Им-де хватит досыти нынешних забот ордынских! И полный выход
Булат-Салтану посылать не будем! Напишу - червь поел дерева, да вымокло, да
мор по Руси, - с кого и брать серебро?
Дума собралась, и Дума порешила то же самое: главный ворог теперь - немцы
и Литва!
А Василий Дмитрич, выслушавши настырного киличея, лишь покивал (у него в
руках было только что прочтенное ласковое письмо Едигея, называвшего
московского князя сыном своим и обещавшего помочь противу Витовта), но тоже
не поверил. Сощурясь, обозрел киличея, вопросил, отмахиваясь от главного:
- Иван Федоров бает, ты жену молодую привез из Орды?
- Привез, - понурясь, ответил Васька, понимая уже, что его предсказаниям
на Москве не поверит никто.
- Не печалуй, кметь! - высказал Василий Дмитрич и хлопнул в ладоши:
- На, возьми, - сказал, когда придверник вынес дорогую серебряную чару с
красным камнем, вделанным в ее донышко, - Федор Андреич, царство ему
небесное, сказывают, хвалил тебя? А про Едигея, спасибо, что упредил, почнем
следить!
Ничего не стоили слова князя, и убеждать его далее было бесполезно.
Был бы жив старик Кошка, как еще и повернулось бы дело то!
Не хватило у Василия братней настырности: ходить по всем великим боярам и
уговаривать каждого. Да и кто он такой? Ордынский беглец, не более! Разве
что не лазутчик! Временем захотелось все бросить и возвернуться в степь!
Отчитавшись перед теперешним начальством своим и никого ни в чем не
убедив, Василий, накоротке перевидавшись с Федоровыми, отправился в деревню
к брату. Повез казать Лутоне с Мотей молодую жену.
Ехали верхами. Стоял ослепительный март. Синие тени на голубом снегу,
напряженно розовые и сиреневые тела молодых берез и зеленые стволы осин,
краснеющий, готовый взорваться почками тальник, огромные, в рост коня, но
уже готовые начать оседать сугробы, обрызганные золотом солнца, промытое
голубое небо, тощий клокастый лось, шатнувшийся с едва промятой тропы в
ельник, и следы волчьих лап... И во всем, и всюду скрытое до времени,
молчаливое, но готовое прорваться криком и щебетом птиц, звоном ручьев,
трубным гласом оленей безумие новой весны.
Василий то и дело оглядывался назад. Кевсарья-Агаша отвечала ему
неизменной улыбкой. Третий поводной конь был нагружен ордынскими и
московскими подарками. У Кевсарьи замирало сердце, почти с отчаянием
повторяла она про себя затверженные русские слова, было нехорошо в черевах,
но она продолжала улыбаться, дабы не прогневить мужа. А он, видно, не
замечал ничего, вдыхал терпкий лесной дух дремлющего бора, озирал, сощурясь,
когда выезжали на утор, лесную холмистую даль, и только уже когда приблизили
вплоть, когда начались росчисти, подумал о том, каково станет его молодой
жене, почти не знающей по-русски, с его деревенской родней? Однако
тревожиться уже было поздно. С последнего взлобка дороги открылась деревня:
раскиданные там и сям избы, и бело-розовые столбы дыма над каждой из них.
Василий придержал коня.
- Смотри! - показал. - Вон наш дом! Брат и горницу для нас с тобой
приготовил!
- Как на русском подворье, да? - спросила она, робея.
- Узришь сама!
Шагом - кони были порядком измотаны начавшей раскисать и проваливать
дорогой, спустились под угор. На пологом спуске к озерцу малышня с визгом и
криками каталась на санках. Съезжали с горы, нарочно переворачиваясь, и
хохотали, возясь в снегу.
- Деинька Лутоня, гости к вам! - раздался чей-то торжествующий, режущий
уши вопль. Хлопнула дверь. Мотя показалась на крыльце, взяв руку лодочкой,
из-под ладони - мешал ослепительный снег - разглядывая подъезжавших. Никак,
деверь пожаловал? - И, уже узнавая, осклабясь, радостно:
- Смотри-ко, кто к нам! Гость дорогой! Луша, Луша! Отца созови!
Застенчивая красавица показалась из дверей, стрельнув глазами разбойно и
кутая плечи в пуховой плат, пробежала двором в холодную клеть, где Лутоня
тесал полозья для новых саней. Вышел незнакомый мужик (после узналось, что
муж Забавы), улыбаясь, молча принял коня. Василий сам помог Агаше спуститься
с седла. Она стояла растерянно, хлопая глазами, пока спохватившийся Василий
не начал ее представлять собиравшимся родичам.
- Ну, в горницу, в горницу! - подогнала Матрена. - Услюм! - крикнула,
заставив Василия вздрогнуть. - Баню затопи! А это, значит, жена твоя
молодая? Как звать-то? Агашей? Ну, проходи, проходи! Батько наш сейчас
выйдет!
Пролезли в жило, в горьковатое хоромное тепло, под полог дыма от
топящейся русской печи. Мотя, не чинясь, смачно расцеловала Кевсарью и тем
обрушила невольный лед первой встречи. Пропела лукаво:
- А и красавицу взял!
Лутоня вступил в избу, помотал головою, со свету показалось темно, и не
вдруг узрел брата с молодою женой. Обнялись, и долго держали в объятиях друг
друга, целовались, и вновь прижимали один другого к груди.
- Ну, - опомнился первым Лутоня, - показывай, кого привез? Агафья?
Кевсарья, зардевшись, приняла поцелуи деверя и в черед его невесток и
дочерей.
Пришел уже женатый Обакун, Забава с мужем, Игнатий тоже с молодою женой,
послано было за Павлом. Одну Неонилу не могли пригласить - те далеко жили, а
нынче и переехали в самый Звенигород. По полу ползали и пищали малыши,
Игнашины, Забавины и Обакуновы дети - третье поколение, которое когда-то
сменит устаревших родителей и дедов своих, и будет также жить и работать на
Русской земле.
Женщины повели Кевсарью показывать то и другое, напоили парным молоком.
Уже замешивалось тесто для пирогов, уже резали овцу, и уже внесли в горницу
мороженого осетра, и пошли по рукам бухарские платки, серебряные серьги и
колты ордынской работы. Горница наполнялась сябрами и родичами.
Уже поспевала баня, и бабы весело потащили испуганную Кевсарью в первый
пар.
Все шло ладом, своим чередом, по неписаному обычаю русских гостеваний.
Агаша воротилась из бани вся красная, распаренная и сияющая.
Бабы тотчас разобрали, что Васина женка на сносях, и даже прикинули,
сколько времени будущему дитенку. Отмыли и отскоблили ее дочиста, вычесали
волосы, и уже начинали легко понимать друг друга, хотя эти тараторили
по-русски, а та отвечала по-татарски, или на таком русском, что бабы оногды
начинали хохотать, держась за бока, и тут же поили ее квасом, чтобы уж -
"баня, как баня!".
После парились мужики. Отца и дядю охаживал веником Услюм, на правах
самого молодого. Беседовали мало, больше охали, поддавая на каменку квасом,
и, временем, выбегая, дабы окунуться в сугроб.
Воротясь в избу, нашли стол уже накрытым, а печь выпаханной и задвинутой
деревянною заслонкой (и по горнице тек запах поспевающего пирога).
В избу набралось тем часом более тридцати человек, родни и гостей.
Сели за три стола, молодых усадили в красный угол под иконы.
(Мотя уже прошала шепотом у Василия: "Крещена?!" - и удоволенно кивнула
головою.) - На столах уже стояло заливное, капуста, огурцы, рыжики, горками
нарезанный хлеб. Высили бутыли с творенным медом и брагою. Мотя готовилась
разливать мясную уху, но грянул хор - славили молодую и молодого в черед:
А кто у нас молод,
А кто не женатой?
Василий-от молод,
Услюмыч неженатой!
На коня садится,
Под ним конь бодрится,
К дому подъезжает,
Девицу встречает...
Притащили баранью шкуру, посадили на нее Василья с Агашей, осыпали
хмелем. Агашу бабы сперва даже и занавесили платом - словом, почти что
справили свадьбу по русскому обряду. И "Налетали, налетали ясны сокола..."
спели и "Что в поле пыль, пыль курева стоит?.." и "Выбегали, выплывали три
кораблика...". А потом ели уху, холодец, поспевший пирог, жареную зайчатину,
деревенские заедки, запивая все это медом и пивом, и снова славили молодую,
и Кевсарья уже вставала и кланялась, заливаясь каждый раз темным румянцем...
И вот они лежат в "своей" горнице, на скользком, набитом овсяною соломой
ложе своем, под курчавым шубным одеялом (и Агашу уже сводили в хлев,
показали как тут и что, и объяснили, что в избе не надо, как в юрте, за
нуждою выбегать на улицу), и Агаша благодарно целует ему руки, каждый палец
отдельно, а он лежит и думает: когда же рассказать брату о том, что он
вызнал в Орде?
К разговору, впрочем, приступить удалось только на третий день.
Сидели впятером: он, Лутоня, Павел, примчавший верхом на коне, Игнатий и
Обакун. Услюм, как самый младший, убирался по хозяйству.
Мужики молчали и уже не улыбались. Василий сказывал о перевороте в Орде,
о трупах на улицах Сарая, о том, что Шадибек убит, а Булат-Салтан непонятен,
что за всем этим переворотом стоит Идигу, Едигей, по-видимому, сильно
недовольный русичами, недоданною данью и потерею уважения к татарам на
Москве, тем, что и купцов ордынских дразнят на улицах, кричат им
"халат-халат!" и все такое прочее.
- Сам слышал! - нарушил тяжелое молчание Павел. - Как наезжал в Москву.
Ни во что не ставят татар!
Мужики жарко дышали, слушали в оба уха, склонив головы и ловя каждое
слово Василия (в Думе так бы слушали! - подумал он скользом).
- Ето что ж, на нас теперя новый поход? - заключил Лутоня прямо и грубо.
- Что делать, скажи?
- Да не в жисть!.. - начал было Игнат, но Павел, жестом тронув за локоть,
остановил брата:
- Ты слушай! Дядя правду говорит! Ты там не был, а он был! И ведает!
Лутоня глянул изможденно и горько:
- Коли ты прав... Что ж... Все прахом... И опять в полон?
- Я прав! - твердо и зло отозвался Василий. - Князю невдомек, а тебе
скажу! Что мочно - меняй на серебро! А как провянет земля - готовь схрон!
Дабы мочно было и детей, и скотину куда подалее... В лес... Не забыл, как
нас с тобою литвины зорили?
И все дети враз поглядели сперва на дядю, а потом на своего отца. На всех
повеяло тою давней бедой, совершившейся, когда они еще и не были рожены на
свет.
- За Тимкиной гарью! - вымолвил раздумчиво Обакун. - Место тихое! -
Заспорили. Каждый предлагал свое, но грело душу Василию то, что тут ему
наконец поверили, и что, во всяком случае, братнее семейство ему удастся
спасти. Повторил:
- За Тимкиной гарью али на Гнилом Займище, а токмо, как только провянет,
не ждите ничего более, а готовьте схрон! И сенов тамо... Словом, чего только
можно запасти - запасайте! Идигу может и в летнюю пору прийти, и к осени, а
только едва услышите о нем - гоните в лес! Всема! Со скотиною! И слухов о
том не стало бы! Не то, неровен час, доведут! - высказал жестко и, омягчев,
обозревая молодое сильное братнее гнездо, прозревая грядущие беды и пытаясь
спасти, защитить от них, домолвил:
- Мы с братом хлебнули той горькой браги! Не надобно и вам ее хлебать!
И - отпустило. Задумчиво, но и облегченно, руки потянулись к братине с
медовухою, и каждый зачерпывал резным ковшичком, наливал себе в каповую чару
и отпивал:
- Нынче-то хоть не придут? - прошал Лутоня, вживе переживая сейчас те
детские воспоминания, ужас набега, смерть отца, и горестную дорогу в Москву,
когда его, дважды ограбленного и голодного, приняла и приветила покойная
Наталья.
- Нынче не придет! - отзывается Васька-Василий. - Но и медлить не след.
И в третий раз повторяет настойчиво и веско:
- Как только провянет, готовьте схрон!
Глава 30
Весной совершилась давно ожиданная пакость. Пакость, которую, собственно,
можно было предвидеть в любой час со смерти Родослава Ольговича. Пронский
князь Иван Владимирович с нанятыми татарами согнал Федора Ольговича с
Рязани, сев на его место, и тот бежал за Оку. Дело было семейное: Софья,
жена Федора Ольговича, приходилась, как-никак, сестрой великому князю
Василию. Но долили литовские дела, опасались набега Витовта и потому держали
полки, не распуская, на литовском рубеже. Вот и князь Юрий Козельский с
московскими воеводами рубил новый острог в Ржеве. И по совету бояр, Василий
дал наказ коломенскому воеводе попросту поддержать Федора Ольговича ратною
силой.
Федор Ольгович с приданными войсками из Мурома и Коломны перешел Оку и
первого июня на Смядве дал бой пронскому князю. Как оно там совершилось,
рассказывали потом наразно. Бранили и рязанского князя, и
москвичей-коломенчан, хотя коломенский полк считался едва ли не лучшим в
московском войске. Толковали и о татарах, что-де обошли и нежданным ударом с
тыла порушили рать, - только полк был разбит, муромский воевода Семен
Жирославич угодил в полон, а Игнатий Семеныч Жеребцов, коломенский воевода,
был убит. Были убиты Михайло Лялин и Иван Брынко из бояр, а коломенчан пало,
сказывали, бессчетно...
Иван Федоров как раз прискакал в Коломну с грамотой от великого князя,
когда дошла весть о разгроме полка. Иван тотчас кинулся к сестре.
Любава с белым лицом и трясущимися губами повестила, что муж, зять Ивана,
ушел с коломенским воеводою в поход "и ни вести, ни навести!"
Дитенок Любавы ползал по полу, вставал на ножки, ковылял, доверчиво
взбираясь на колени к незнакомому дяде. Неужто второго потеряет? - думал
Иван, ощущая холодную оторопь между лопаток... Да ведь умен, наперед ни в
жисть не полезет, поди! - успокаивал сам себя. Таким родным в эти мгновения
стал для него зять, в иную пору чужой и не больно приятный скопидом.
- Деревню-то купили? - спросил невесть почто Любаву. - Расплатились
сполна? - Она кивнула, утирая слезы.
- Не реви, накличешь! - хмуро предостерег он сестру и сел, понурясь, не
ведая, куда скакать, кого прошать? Смотался на воеводский двор.
Выяснив, что скакать назад тотчас не надобно, порешил сожидать вестей.
Меж тем дошел слух, что убили воеводу Игнатия Жеребцова. Раненые и те,
кто остался жив, начали возвращаться через день. Иван, в сильной тревоге,
наказал сестре тотчас известить его с княжою почтой (нашел в Коломенском
"яме" знакомого мужика), когда воротится зять али какие там вести: ранен ли,
в полон ли угодил? И уже подсчитывал выкуп, который придется вручить
прончанам, прикидывая, сколь и чего из береженой серебряной ковани
занадобится отдать за него? В то, что убит, все как-то не верилось. И матери
не было! Наверняка баба Наталья надумала что-ни-то путное в днешней
трудноте!
Воины начали возвращаться по домам на четвертый день. К пронскому князю
поскакали московские бояре. Игнатия Жеребцова торжественно хоронили в
Коломне. Полон был отпущен без выкупа. Тут-то и вызналось, что зять убит.
Иван Федоров опять скакал в Коломну, на этот раз посланный городовым
боярином, после сопровождал московское посольство в Переяслав-Рязанский,
привез-таки сестре тело зятя в дубовой колоде, тяжело и хмуро сказавши
Любаве, когда сгружали колоду с телеги:
- Здесь он. Токмо лучше не открывать, жарынь!
Любава все-таки приоткрыла гроб и едва не упала в обморок: колода кипела
крупными белыми червями, под шевелящимся покровом которых тела было почти не
видать.
- Говорил я тебе! - в сердцах выговаривал Иван судорожно рыдавшей сестре.
- Давай хоронить скорее!
- Он?! - все же переспросила Любава.
- Он! - отозвался Иван. - Признали тамо... Я у коломинчан прошал. -
Нашелся, впрочем, и памятный знак - боевой зятев засапожник с тамгою на
рукояти, случайно не снятый с мертвого тела победителями, - почти по тому
одному и узналось.
Он уж не стал рассказывать сестре всего поряду, что пришлось перевидать,
пока подбирали трупы. Сам неделю, кажись, не мог смыть с рук мерзкого запаха
гнилой человечины, или казалось так? И в бане выпарился, и то по первости не
помогло!
При деятельном посредстве московских бояр мир был вскоре заключен, а
прослышав, что против него готовится выступить сам Юрий Дмитрич, брат
великого князя, Иван Владимирович Пронский уступил и отступил. Вернул Федору
Ольговичу рязанский стол и заключил вечный мир "по любви". И было вдвойне
обидно, что мужики погинули дуром, ни за "так", за то только, чтобы Проня
опять отделилась от Оки, и взамен сильного Рязанского княжества, как было
при Олеге Иваныче, образовались два слабых, как было допрежь него, в
обозримом недалеко уготованных к поглощению не Ордой, так Литвой, не Литвой,
так великим князем Владимирским...
Схоронив зятя и справив поминки, сидели опустошенно с сестрой в
потерявшем хозяина доме. Иван уже переговорил со старостою зятевой
деревеньки, что тоже приезжал на поминки, распорядил делами.
- Вота што, Любава! Езжай-ко ко мне, на Москву! - предложил сестре. - Со
всема! С Дунькой твоей и с сыном! Иного мужика поздно тебе искать.
Будешь у меня за хозяйку, а кормы твой Онтипа и в Москву заможет возить!
Любава похлюпала носом, вытерла слезы концом платка, молча покивала,
соглашаясь. Сказала, помолчав:
- Твоего Ванюху давно женить пора!
- В нашем роду мужики николи рано не женились, - возразил. - Успеет!
- А Серега? (Она уже, видно, прикидывала, как станет хозяйничать в
братнем дому.) - Серега, поди, во мнихи пойдет! Его стезя такая, в книгах
весь, греческую молвь учит! Покойный Киприан его к себе подручником брал! -
прибавил он со сдержанною гордостью. - Он и дома-то не живет, боле там, в
митрополичьих палатах при книжарне владычной! Мне тут долго толковал о конце
мира...
- Будет конечь-то ему?! - все еще всхлипывая, вопросила сестра.
- Как не быть! Всему бывает конец! - рассудительно отозвался Иван.
- Може, вот с концом седьмой тысячи лет и воспоследует!
Сестра беспокойно глянула на него.
- Не сумуй! - успокоил Иван. - Мы с тобою давно умрем к тому времени!
- Деток жалко! - возразила сестра. - Что ж они-то... И не пожить ладом...
- И детки наши успеют пожить! Без малого сто лет ишо! Эко! Да и все то в
руках Господа! - перебил он сам себя. - Не сумуй!
Справили покос. В доме на Неглинной, притихшем было со смерти матери,
снова становило шумно. За стол садились едва не вдесятером: Василий Услюмов
с татарской женой тоже пока жил у Ивана Федорова. Агаша ходила толстая, в
распашном сарафане без пояса, и в перевалку, как утка, - на предпоследнем
месяце была. Поздний Любавин сын ковылял по горнице, хватал за колени всех
мужиков подряд, путаясь в том, кого ему называть тятей? Тем паче что все в
черед брали его на руки: и хозяин дома Иван Федоров, и его старший сын Иван
Иваныч, что подкидывал визжащего от ужаса и восхищения малыша к самому
потолку, и вечно пахнущий конем Гаврило, что учил его ездить верхом на
лошади, и тот, темный, густобородый, строгий дядя Василий, что тоже брал
иногда на руки и пел ему тихонько грустные, на каком-то ином языке сложенные
песни. А то врывался в дом светловзвихренный Сергей, рассеянно взлохматив
головенку малыша и посадив его на колено, начинал сказывать о каком-то
далеком Царском Городе, о том, что оттуда должны прислать на Москву нового
владыку - главного попа городского, как уже начинал понимать Любавин отрок.
В доме, с приходом Сергея вовсе становилось шумно и радостно. Обе стряпеи
бегали тогда взапуски, подавая на стол. Любава чинно присаживалась к краю,
вместе с Агашей, которая тяжело дышала, как галчонок раскрывая рот, и
вертела головой, вслушиваясь во все еще малопонятную ей русскую молвь.
В конце июня дошли вести, что погорел Ростов - весь - выгорела даже
соборная церковь. В огне погибло до тысячи народу и посылали мастеров в
помочь туда, помогать избывать беду. Из Литвы приходили разные вести.
Витовт на сей раз рассорился со Свидригайлом и дело дошло почти уже до
войны. Василий первым вызнал от Ивана Кошкина, что литовского князя сожидают
на Москве, и что великий князь уже пересылался с ним грамотами.
Спорили, сидя за столом.
- Засядут ли литвины наших бояр, а там и все мы попадем под Литву, как
куропти! - хмуро говорил Иван.
- Не скажи! - вертел головой Василий. - Вишь, Витовт теряет, мы - берем!
Со Швидригайлом какая ни есть литовская сила к нам придет!
- Навидались литвинов досыта! - недовольничал Иван.
Сын тоже подавал голос:
- Там не выстояли противу Витовта, здесь замогут ли? - Сергей подымал
строгий взор, усталый от постоянного книжного чтения и свечного огня.
Очами озирал собрание старших:
- Были бы крещены по православному канону! - говорил. - Не Литва страшна,
а католики.
- Чего нового-то владыку не шлют? - ворчливо вопрошал отец.
Сергей передергивал плечами.
- Бают, рукоположили уже!
- Грека али русича? - не отступал отец.
- Грека, кажись!
- Киприан, то был свой, хош и болгарин... - раздумчиво тянул Иван
Федоров, прожевывая кусок вареной говядины, - а ныне - неведомого кого
пришлют?
- А што тебе? - забывшись, прошал Василий.
- Мне-то што? А ты не забыл, что я владычный даньщик? У меня и кормы-то с
Селецкой волости поболе идут, чем с Острового!
- Прости, Иван! - винился Василий. - Не смекнул враз... Думашь, от того
дела отставить могут?
- Отставить навряд, а напакостить всегда есть кому...
В избе было жарко, отваливаясь от мясных щей, утирали взмокшие лбы
рушниками, рыгали, наевшись, пили холодный терпкий квас. В горнице стоял
крепкий дух от варева, от кожаных поршней мужиков, от разгоряченных тел,
запах жилья, кожи и конского пота. В оконце, затянутом пузырем, билась
ошалевшая синяя лесная муха.
- Мед-то у тебя свой? - прошал Ивана забредший на погляд и усаженный за
стол знакомый княжой ратник.
- Не! Двоюродник мой, Лутоня, шлет из деревни! - Мед стоял в кленовой
миске на столе, и мужики отламывали куски ножом и отправляли в рот вместе с
хлебом.
- Вот, еговый брат! - домолвил Иван, указывая на Василия. Ратник покивал,
глянул с невольным удивлением - ведал, что тот киличей и служит у великого
боярина, княжого возлюбленника, самого Ивана Андреича Кошкина - эко!
Подумал: "И не угадаешь, какой Орды, какой родни!"
- Крестьянин?
Василий кинул глазом, кивнул.
- Дивно кажет? - вопросил с подковыркою.
- На землях Юрия Дмитрича самого! Он у меня и медовар, и хозяин
статочный! И детей цельная дружина у ево!
Гость, несколько осаженный, крякнул, поспешил переменить речь:
- Как тамо, в Орде?
Василий поскучнел, передернул плечом.
- Не ведаю! - отмолвил. - Зимой Булат-Салтан сел на царство!
- Дак... етто - опасливо протянул гость. - До нас-то он добр?
- Не ведаю! - возразил Василий, прекращая речь. Великие бояре не взяли в
слух, что ж простому ратнику сказывать о своих опасениях!
Сам он давно искал и, кажись, уже нашел место для себя в самом Кремнике,
за монастырем, где продавалось полдома хозяином, перебравшимся на Подол.
Хотелось к тому часу, как Агаше родить, иметь свое жило, да и опасался он,
сильно опасался Едигея!
Доцветал июль. Докашивали и дометывали последнее сено. Весь луг за
Москвою-рекой был уставлен свежими островерхими копнами. Из деревень, той и
другой наезжали старосты. Иван уезжал по делам владычным в Селецкую волость,
с горем наблюдая, как там и тут окрестные владельцы, пользуясь отсутствием
митрополита, залезают то с потравою, то с незаконными поборами во владычные
волости. Кое-кто из посельских спешил, по заглавию, набить свою мошну за
владычный счет. Над Ивановой занудливой честностью надсмехались. Корили и в
глаза, и по заочью.
- Али мыслишь, пред Господом - грех?!
- И грех... И... - попросту матерь меня так выучила! Чужого не бери,
возьмешь на грош, замараешь себя на целую гривну! - ворчливо отвечал, отводя
глаза.
Что и сын у него на владычном дворе, и отец работал едва не всю жисть на
митрополитов - о том баять не стоило.
Год был ветреный, неспокойный, жара сменялась дождями. В небесах
погромыхивало. По окраинам княжества снова гулял мор, уже зацепивший Ржеву,
Можай, Дмитров, Звенигород, Переяславль, Владимир, Юрьев, Рязань и Таруссу.
Как-то все кругом, огибая Москву. Но хлеба поднимались хорошо, и злой ратной
беды не предвиделось, а потому народ был весел, готовились к жатве хлебов,
главному празднику и главной трудовой страде хлебной крестьянской пашенной
России.
В княжеских теремах в эту пору вновь шли пересуды и споры. Великий князь
Василий, задумав принять к себе Витовтова врага, вновь поругался с женой.
Почему Витовт не бросил все свои и польские (и рыцарские!) силы, чтобы
задавить Россию? Частью потому, что не мог сговорить с Ягайлой, не раз и не
два пытавшемся уничтожить Витовта, частью потому, что с рыцарями тоже не
получалось союза. Те хотели подчинить Новгород и Псков себе, но не Витовту,
но не власти Литвы, с которой у немцев доселе была рать без перерыву! И дело
шло не к союзу с рыцарями против православной Руси, а к небывалой доселе
войне с Орденом, к Грюнвальду дело шло, к одному из тех великих сражений,
смысл которых поднимается высоко над обычной феодальной грызней и определяет
само грядущее бытие народов. Но и не в том только было дело! Витовта
неудержимо тянуло на Зап
...Закладка в соц.сетях
