Жанр: История
Государи Московские 2. Великий стол
...ередать весть
для ее госпожи от князя Юрия.
Кавгадый недаром долго присматривался к двум приближенным рабыням
Кончаки и недаром выбрал из двух эту, Фатиму, не такую робкую и преданную,
как вторая, Зухра (та была совсем под башмаком Агафьи-Кончаки и не
дерзнула бы даже помыслить чего-нибудь худого противу великой княгини).
Фатима была посмелее, да и бойчей. Она уже немного понимала русскую речь,
когда и обижалась на побои нравной Кончаки, любила драгоценности. Водились
за ней и другие грешки, о коих Кавгадый заботливо вызнал. И Кавгадый
понял: если сделает, то только она!
Сейчас Кавгадый стоял перед нею, большой, толстый, усмехаясь
по-бабьи, лукаво и сладострастно оглядывая девушку. Вдруг он грубо и со
страшною силой ухватил Фатиму за предплечья, придвинул к себе и, оскалив
пасть, проговорил:
- Знаю про тебя все! Зарежу! Хан повелел!
- За что?! - обвисая в его руках и бледнея, проговорила Фатима.
Шепотом, медленно и раздельно, Кавгадый перечислил: и про украденный
браслет, и про сахар, и про встречи с урусутским воином.
- Любовь? Наушничаешь урусутскому князю! За это... - он показал
ребром ладони по горлу. Девушка, не отрывая от Кавгадыя испуганного взора,
только трясла головой:
- Нет, нет, нет!
- Да! - жестко сказал Кавгадый. - Тебе или мне, князю, поверит Узбек?
Твоя госпожа первая повелит тебя удавить, когда вернемся туда, вот
увидишь!
Девушка дрожала вся с головы до ног и уже не понимала ничего.
Звериный оскал Кавгадыя, эти страшные тугие складки щек и его тяжкое
дыхание сводили Фатиму с ума. В первый миг, когда Кавгадый схватил ее за
плечи, она думала, он хочет ее саму, и приготовилась к отпору. Теперь она
готова была бы поступиться всем - телом, честью - лишь бы сохранить жизнь.
- Ладно, я не злой! - сказал Кавгадый, помедлив, и вдруг, сняв с
пальца золотой перстень с большим изумрудом, вдавил его в полную ладонь
девушки: - На, возьми! И этот вот порошок! Будешь давать госпоже в меду.
Понемногу. Не сейчас, потом. Тогда она начнет забывать. Не бойся, не
умрет, только забудет. Ей многое надо забыть. Так хочет коназ Юрий. И тебе
будет хорошо. Но смотри! Ослушаешься, скажешь - умрешь. Трудно умрешь,
долго. Может, кожу с тебя снимут, с живой, так и знай!
Фатима сжимала черную коробочку с порошком в трясущейся руке и
ослепленно глядела на страшного князя, друга коназа Юрия, не понимая, не
веря и уже не имея сил ни швырнуть порошок в лицо ему, ни побежать к
госпоже - да и поверят ли ей?
Вечером она, замирая и холодея от страха, лизнула крохотную щепотку
горького красновато-бурого порошка и, закрыв глаза, стала ждать смерти.
Ничего, однако, не произошло. <Бытъ может, и верно? Только забудет...
Зачем ему... И коназу Юрию тоже!> На беду свою, она не знала, что страшный
тибетский яд, врученный ей, действует медленно и убивает не с первого
разу, а только после нескольких приемов и, к тому же, разбавленный
действует сильнее, чем в сухом виде.
Волга входила в свои берега. Новгородские полки подошли к бродам и
остановились. Михайлова рать уже ждала их на правом берегу. Нападать не
думали ни те, ни другие, это был, скорее, показ сил. Новгород давал понять
князю, что уже оправился от предыдущих погромов и готов сразиться с
тверскою ратью, а Михаил являл Новгороду твердость и намерение вести
переговоры, не очень унижая себя. Однако на деле силы были очень и очень
неравны. Из Орды вести вновь доходили недобрые, Михаилу грозил вызов на
суд к Узбеку, сверх того, Агафья-Кончака заболела, маялась животом, верно,
как полагал лекарь, объелась солеными грибами. И не дай Бог, ежели ей
станет хуже в Твери!
Он уступал новгородцам все, завоеванное годами трудов и крови. Рвал
грамоты, подписанные Новгородом после поражений, признавал старые рубежи,
давал путь чист торговому гостю и послам новгородской республики.
Пропускал хлебные обозы из Ополья в Новгород, признавал ряд, заключенный
новгородцами с покойным князем Андреем, а с тем и суд, и печать Великого
Новгорода, отпускал всех задержанных на рати новгородских бояр, давал путь
Юрию и выпускал без выкупа его жену и братьев...
Агафье меж тем становилось хуже и хуже. Она умерла, не дождав двух
дней до приезда Юрьевых послов. А в день приезда москвичей произошло еще
одно, почти не замеченное в общей суматохе, несчастье. Удавилась на
шелковом шнурке, привязаном к оконнице, одна из двух ближних рабынь Агафьи
- Фатима.
Усопшую княгиню повезли хоронить в Ростов. И тотчас поползли зловещие
слухи, что Агафью-Кончаку отравили по княж-Михайлову наущению. Слухи эти
как-то очень скоро, подозрительно скоро, достигли Орды.
ГЛАВА 47
И это было крушение. Михаил почти угадал, что Кончаку отравили, но
кто? И как? Он мог и на Юрия подумать (Юрий все мог и на все был
способен), но где был Юрий и где была Кончака? С пристрастием допрашивали
поваров, слуг, холопов и холопок. Никто ничего не знал не ведал. А
Кончака, сестра хана Узбека, меж тем умерла, и умерла у него, Михаила, в
плену, в Твери.
- Ведь умирают и не от яда! - кричала Анна. - Мало ли болестей таких:
схватит - и нет человека! Пуще того, когда кто животом ся мает!
Михаил, подрагивая лицом, дожидал, когда княгиня стихнет, спрашивал
негромко:
- Ты-то хоть веришь, что не я ее отравил?
Анна валилась ничью на постель, зачинала плакать.
Михаил думал, прикидывал так и эдак. Вызова в Орду и суда перед
Узбеком теперь было не миновать, и чем кончится этот суд - об этом даже и
думать не хотелось. Пока он послал в Орду младшего из взрослых сыновей,
Константина, по молчаливому и строгому решению всей семьи. Дмитрия с
Александром сама Анна не хотела отпускать, да и бояре настаивали, чтобы
старшие сыновья Михаила остались дома. От Узбека ждали всего, и послать
младшего казалось пока даже и безопаснее.
Юрий тем часом хлопотал вовсю, по совету Кавгадыя собирая жалобщиков
и лжесвидетелей противу Михаила где только можно. Он уговорил новгородцев,
- которые, получив все, за что бились, уперлись было, - стращая их тем,
что отречение Михаила притворно и надобно добивать его до конца, и
заставил их послать целое большое посольство с исчислением Михаиловых
грехов, собирал всех низовских князей, обиженных Михаилом бояр, утесненных
купцов, не брезгуя ничем и никем. Подымались обвинения в союзе с литовским
князем Гедимином, якобы противу Орды направленном, в утайке ордынской
дани, в розмирьях и непокорствах. Всюду, где жадные послы из <новых
людей>, окруживших Узбека, слишком насильничали и обирали города, вызывая
возмущения горожан, всюду теперь виновен в смутах оказывался Михаил
Ярославич. Из-за него (и только из-за него!) и сам Юрий задерживал выплату
ордынской дани. И среди всех этих обвинений стояло главное - убийство
сестры Узбека, Агафьи. Самое нелепое, ибо кто дерзнул бы назвать тайным
отравителем женщин тверского князя? И самое основательное, ибо
Агафья-Кончака умерла-таки в тверском плену.
Стояло лето. Косили, поглядывая на небо, и косьба ни лежала к рукам.
Поставив стог, тут же представляли себе, как по зиме, с приходом татарвы,
займется он ярким полымем, обращая на ничто труды селянина. И потому и
работалось нынче с каким-то озлоблением, без радости, без того светлого,
вековечного и высокого чувства, с коим выходит на покос русский человек. И
бабы ворошили сено нонече в ежеденном, не в праздничном, как всегда, и
мужики, вздымая виловатою рассохой беремя сена на стог, не переговаривали
весело, а мертво молчали или, напротив, взрывались неподобною бранью,
почасту приправляя работу соленым словом - в Бога и в мать. И бабы, слыша
охальное, только тверже поджимали губы да супились, не унимая яро и молча
ворочавших работу мужиков. Вдосталь разоренная Юрием тверская земля
готовилась к новому раззору, и уже мыслили: где и как зарывать хлеб, где
отрыть загодя землянки в лесу, куда угонять скот - ежели что. Старики
вспоминали Дюденеву рать, терпеливо и долго молились - пронес бы Господь
беду! И Михаил, проезжая деревнями, ловил молчаливые ждущие взгляды, чуял
кожей мольбу земли содеять что-нибудь, не попустить, оберечь от гибели и
погрома.
Как-то после очередной думы он удержал старого своего боярина,
Александра Марковича. Давеча толковали о новгородцах, и Михаилу захотелось
вдосталь дотолковать о делах днешних и давешних со своим бессменным
послом. Вспомнил Михаил и решился спросить вновь о том, о чем когда-то
повестил ему Александр Маркович, воротясь из Новгорода вместе с покойным
Бороздиным. (Старый воевода умер два года тому назад, и место его в думе
заступил сын его, Тимофей Бороздин.)
Александр Маркович с горечью оглядывал своего князя, непривычно
тихого и смиренного в этот вечерний час, когда летние сумерки уже
наполнили княжую горницу, но еще не зажигали огня, и потому лицо Михаила,
одетое тенью, казалось голубовато-бледным, словно бы даже прозрачным в
затухающих струях заката.
- Я хочу понять! - сказал, пошевелясь, Михаил. - Закамское серебро?
Корысть? Торговые пошлины? Земли? Соль? Но ведь жизнь - дороже соли и
серебра, а отдают жизни, и - за разом раз, вновь и вновь! Ты был там!
Толковал с ними! Объясни! Или они не знают, что пропадет Русь и им
пропасти тою ж порой? Что распадись земля на уделы, и вороги тотчас
одолеют нас поодинке, а там сотрут даже и имя наше со скрижалей сущих
языков земли? Что их серебром хранима Русь до часу и сами они хранимы? Не
им ли, что ни год, приходит отбивать то свею, то ордынских рыцарей, то
датских немцев? И хватит ли им сил без великого князя владимирского?
- Я баял со смердами и с изографом одним на Славне. Дак вот, княже,
прошаешь - отвечу! - произнес, подумав, Александр Маркович и сам поежился:
не хотелось гневить, печалить ли князя своего, и любил он Михайлу
Ярославича... А сказать, верно, нать было правду. - Понимают они, -
осторожно начал боярин, - и про власть, и про угрозу немецкую, и про
Великую Русь... Только иное у их... Как бы сказать-то! Ревнуют они о
свободе, и не просто свободе от власти княжеской, - о духовной свободе
своей! И страшит их - под властию кесаря альбо князя - человека умаление.
При всякой власти вышней, толкуют, всема надо в едину стать, в един норов
и навычай, ну, а там - не гневи, княже, - ты умрешь, кто-ста будет после
тебя? Там сын ли, внук, а придет самоуправец какой и всех пригнет, и
уничижение настанет людям, духу - растление от тяготы властителя
недостойного...
- И потому берут себе Юрия?! - гневно прервал Михаил.
- Дак Юрий что ж, он не опасен им пока што... - Александр Маркович
умолк, потерявшись, и Михаил, заметя это и устыдясь невольной вспышки
своей, подторопил его баять далее.
- Умаление души, говоришь? Андрей Климович перед смертью об одном
думал - сразиться со мной!
- И это тоже, княже, от гордости души! - возразил боярин.
- Мыслишь? - с сомнением отозвался князь. - Как же нужно тогда, что
же надобно? Как и чем совокупить инако русский язык?!
- По завету Христа... - осторожно отозвался Александр Маркович.
- Любовью! - сказал Михаил и усмехнулся горестно: - А с князем Юрием
как? С ним тоже любовью?
- Мыслю, иного пути нет, - раздумчиво вымолвил Александр Маркович, -
хоша с Юрием... И с Юрием тоже! Ведь и не пытали мы, о сю пору все силой
вершили.
- Что ж мне, до хана Узбека поехать к Юрию на поклон? - мрачно
спросил Михаил.
- Как мочно! - возразил испуганно боярин. - Да и не выпустит он тебя!
Меня хоть пошли...
Сумерки совсем сгустились, и лицо князя смутно белело в темноте.
Михаил долго-долго молчал, потом тяжко поежился. Скрипнуло резное
креслице:
- Поедешь?
- Поеду, князь! - твердо отмолвил боярин. - Иного пути нет. Авось да
уговорю! Вам бы в любовь сойтись, дак и Русь была бы в спокое!
- Ну что ж, Александр! Пошлю тебя с посольством любви, - медленно
выговорил Михаил. - И крестом клянусь перед тобою, не буду и лукавить
перед Юрием! Уймется он - и я уступлю ему в свой черед. Видно, пора пришла
мне оберечь землю свою не силою ратной, а смирением.
Александр Маркович с <посольством любви> отбыл в Москву на той же
неделе. Уже шла из Сарая грозная весть, вызов на суд ханский, и медлить
дольше нельзя было. Кавгадый давно сидел в Орде, и Юрий с часу на час
собирался туда же.
Александр Маркович, отправив вперед себя гонца, подъезжал к Москве
волнуясь, но веря, что сумеет уговорить Юрия. Он был принят, но как-то
странно. Его разлучили со свитой и почитай посадили под замок. Впрочем,
через день он был допущен к Юрию и приободрился.
Александр Маркович был хожалым послом, ездил и в западные земли и
умел достойно держать себя перед всякою властью. Но здесь, сейчас,
творилось что-то небывалое и тревожное. Во-первых, Юрий был один, в
хоромине находилась лишь молодшая дружина, но ни братьев великого князя,
ни великих бояр московских не было ни одного. Александр Маркович, однако,
начал править посольство поряду, уставно и громко приветствовал великого
князя Юрия, после чего приступил к главному. (Грамота уже была вручена
Юрию, и Александр Маркович должен был подкрепить ее приличным случаю и
украшенным словом.) Он строго начал от Писания, напомнив заповедь Христа о
любви к ближнему своему, напомнил затем о бедах Русской земли, от княжьих
котор происшедших, о погромах городов, о Дюденевой рати и о прочем горьком
и жалостном, что совершалось в прежде бывшие годы по причине несогласия
братьев-князей. Сказал и о том, что Михаил уступает Юрию стол и клянется
Господом, что не подымет меча на Юрия:
- Токмо не будет гнева меж ним и тобою, и да не приведет никоторый из
вас злонеистовых измаильтян - рекомых татар - на землю Русскую, ею же
просвети светом веры истинной пращур твой, великий святой князь киевский
Владимир Святославич, иже сперва пребывах во тьме неверия, после же
постигше вся заповеди веры Христовой, и заповедал, умирая, детям своим не
вздевати меча ни в спорах, ни в которах братних. И егда же смертей венец
приимь, то диавол, враг рода человеческого, вложи тотчас котору в сердце
детям его и окаянного Святополка подучи на братью свою подъяти гибельное
железо! Но не попусти Господь погинуть заветам своим! Вспомни, господине,
святых великих князей Бориса и Глеба, иже не восхоте подъяти меч на брата
старейшего, и до того, что предпочли нужную и горькую смерть от руки
убийц, да не попустили которы!
И паки, и паки вспомни, княже, о снемах братних, вспомни речи
Владимира Мономаха, как молил он: будьте едины, и не поженуть вас
измаильтяне лукавии! Снидьте в любовь, и несть вам вреда с поля
половецкого от языка незнаема! Снидьте в любовь, да не страждут паки и
паки смерды земли вашея! Снидьте в любовь, помыслите о Родине, о земле
своей! Снидьте в совет не по закону только, но - паче того и преже того -
по любви!
Вы братья, вы одержатели Руси Великой! Взгляните с любовию в очеса
братнии и упокойте землю, упокойте в совете и согласии отчину свою!
Помыслите, яко ни у каких иных народов, ни языков иных не весть таковых
князей-страстотерпцев, яко Борис с Глебом, и нам, паче прочих, паче всех
языков земли, достоит утвердить единство по любви!
Помысли, княже, и о том еще, какова еси Русь середи народов окрест
сущих, от лопи дикой до ясских Железных ворот и от югры до литвы и до
немец! Мы есьмы великий народ среди тьмочисленных и разноликих племен
нашея вемли! На нас взирают, нас славят, и паки жаждают уничтожить нас
сугубо. Мы великий народ, и се понуждает паки к единению нашему в братней
любви! В таковыя нужи, в таковой грозе и в таком почете от прочих народов
- ежели мы истощим силы во взаимной ненависти - погибнем сугубо, и страшно
погибнем тогда! Ни прока нас, ни остатка на лице земли не оставят
завистники и враги наши ради прошлого величества нашея земли!
И об ином такожде помысли, княже, вспомня горестную котору братню, ю
же ныне восхоте прекратит брат твой, Михаил Ярославич! Помысли о том, что
ежели добиватися единой сильной власти жезлом железным, склоняя выи братьи
своея под ярмо сильнейшего середи вас, то и тогда такоже растлимся духом
мы, русичи, превратим себя в стадо, несмысленно бредущее под кнутом
пастыря, и погибнет то, что есть лучшее в нас, то, что еще князь Владимир
и святые князи Борис и Глеб заповедали и утвердили в корени русском, то,
что нас возвышает как народ над иными языками, - погибнет единение, не на
законе, а на любви утвержденное, и с ним наше дружество, заповеданное нам
горним учителем и святыми пращурами, наша правда, наша слава, наше величие
и красота!
Александр Маркович говорить умел и говорил вдохновенно. Многие и из
детей боярских понурили головы, слушая его украшенную и страстную речь. И
почти забыл даже боярин о пустой думе княжеской, о том, что Юрий слушает
его один-одинешенек, ибо молодшие в думе княжой не в счет. И полно - да
слышит ли он? Почему он глядит так прямо, даже будто и не мигая, почто
встает, медленно встает на напряженно расставленных ногах...
- Богом и крестом клянусь тебе, великий князь володимерский и князь
московский, Юрий Данилыч, да не погубим с тобою Русскую землю всеконечно!
Да будем отныне едиными усты и сердцем единым предстательствовать пред
царем ордынским! И в том тебе брат твой молодший, Михайло, кланяю и умоляю
ради земли, тишины, языка нашего и ради горнего нашего учителя Иисуса
Христа, иже заповеда нам любовь братию!
Княжеский посол говорит от лица князя, как бы сливаясь с ним в одно.
И Александр Маркович сейчас говорил как бы будучи самим Михайлой
Ярославичем, он так и руку поднял приветным княжеским жестом, и
поодержался, намерясь и еще сказать от Писания... Но Юрий уже стоял,
выпрямясь на напряженных, сведенных судорогою ногах. Он весь как бы замер,
и только руки делали что-то, и когда тверской боярин опустил глаза, то
увидел, что пальцы Юрия медленно двигались, как будто сами по себе, и с
хрустом мяли и уродовали свиток, в коем Александр Маркович признал не
сразу полюбовную грамоту Михаила. Потом эти пальцы стали драть с усилием
на куски тонкий пергамен, кожа лопалась с треском и падала ошметьями под
ноги князю. И тогда Юрий, прямо и бешено глядя в лицо Александру Марковичу
своими разбойными голубыми глазами, сделал несколько падающих шагов и,
размахнувшись, изо всей силы ударил боярина по лицу. Александр Маркович
шатнулся. От удара закружило голову, и он почуял текущую по лицу кровь. Он
еще ничего не понял, не сообразил, а к нему уже кинулись с двух сторон
дети боярские с саблями наголо и схватили его за руки и за плечи. И было
мгновение тишины: те тоже растерялись, не ведая, что вершить. И в тишине
раздался дробный пакостный смешок Юрия, и сквозь смех выговорил он:
- Любовь? В любовь, баешь? По слову Христа? А как под Москву приходил
с ратною силой, он ищо Христу тогды не веровал? А жену отравил почто? А?!
- крикнул вдруг Юрий и, вырвав саблю у одного из боярчат, слепо и страшно
ткнул ею в живот боярина.
- Зарезать? Тотчас! - возопил он. - Не то всех! Медведями затравлю!
И дети боярские, бледнея, поволокли харкающего кровью и теряющего
сознание боярина вон из палаты и по сеням, оставляя брызгучий кровавый
след, по переходам, по ступеням заднего крыльца на черный двор, где и
прирезали наконец, бестолково и рьяно изрубив тверского боярина едва не в
куски саблями.
Весть о том принесли в Тверь отпущенные Юрием спутники боярина
Александра. Так закончилось <посольство любви>, последняя тщетная попытка
помирить двух людей, которым вместе не суждено было жить долее на Русской
земле.
Медленно движется время в монастыре. За рублеными стенами
Богоявленской обители - тишина. Размеренно бьют в било часы, размеренно
правят службы в деревянном храме. Москва едва слышна отселе и не видна
совсем, ежели не выйти вон из ограды монастыря. Вести и слухи доходят сюда
с отстоянием и почти не мешают сосредоточенной работе иноков,
переписывающих книги в свободные от служб и земных трудов монастырских
часы. Приезд в монастырь великого боярина или княжича - событие. Суетится
эконом, готовят особую трапезу. Но можно и тогда не покидать кельи,
продолжая размеренные на годы и века вперед келейные труды.
Среди крови и срама монастырь - остров. Давеча келарь повестил, что
великий князь Юрий Данилыч в гневе убил тверского посла. И об убиенном
боярине служили панихиду. Будто и не Юрий московский князь, будто не в его
воле монастырская братия. Страсти, гнев, корысть, зависть, гордость и
вожделение остались там, за стенами обители. И те, кого влекут они
по-прежнему, не выдерживают, прекращают послушничество и уходят назад, в
мир. Твердые духом остаются здесь навсегда, навовсе. Постригаются,
принимают сан, навеки уходят от мира. У каждого из братии свой обет. У
иных - несколько сразу. Молодой монах Алексий (в миру прозывавшийся
Симеоном-Елевферием), старший сын великого боярина московского Федора
Бяконта, принял на себя обет тяжкий - молоть зерно. И каждодневно он мелет
рожь тяжелыми ручными жерновами, мелет, теряя силы (руки отваливаются и
делаются совсем чужими уже через полчаса этой работы), мелет, доходя почти
до обмороков, ибо к тому же строго блюдет принятое на себя воздержание в
пище и питии, и никогда не нарушает данных обетов. После работы хочется
спать. Просто лечь и вытянуть члены и забыться. Но он выстаивает службы и
читает. Читает вдумчиво, перечитывает раз за разом знакомые страницы
древних книг и сейчас, в монастыре, в монашеском одеянии, понимает их,
мнится ему, иначе и глубже, чем это было дома. И ему раскрывается вновь
старая как мир истина, что слово, запечатленное в книгах, доходит токмо до
избранных сердец, что истина написанного раскрывается не всякому чтущему,
но токмо тому, чья душа уже заранее приуготовила себя к приятию истины
изреченной. А без этого хотенья сердца, без душевного ожиданья хладным и
пустым покажет себя любое высокое слово чтущему его, и не зажжет оно в
сердце книгочия огнь ответный. Да, хладно и пусто слово для
неподготовленного чтеца! И потому приуготовление к приятию слова божия
важное даже самой книжной мудрости Благорасположение чтущего, и токмо оно,
делает живым слово, запечатленное в Писании. И вот почему еще сын великого
боярина Федора Бяконта, надрываясь, мелет зерно ручными грохочущими
жерновами, кидая и кидая горстки немолотой ржи в жерло верхнего жернова,
и, лишь иногда отирая пот с чела, проверяет глазом: много ли осталось от
меры, отмеренной им себе на каждодневный урок?
Ибо должен он познать меру трудов народа своего. Меру трудов каждой
простой бабы, что мелет рожь, отнюдь не считая это подвигом или великим
трудом. Ибо, не познав этой меры, не вправе он учить людей и призывать их
жить в Господе. Да и себе самому должен он дать урок, ибо должен приучить
себя к тому, чтобы дух вседневно одолевал плоть. Ибо иначе не вправе он
следовать стезею жизни духовной ни ныне, ни впредь. Ибо духом должен он
приуготовить себя к служению и, значит, отринуть гордыню плоти своея,
унизить высокоумие боярского рождения своего, стать таким, как все, и
меньше всех, дабы иметь право сказать потом: смирение мое не ложно, и
несть более искушений тленного мира для духа моего!
Не так же ли и не с тою же целью истязали плоть свою подвижники
древних времен? Приуготовляли и они дух свой к высокой цели, подавая
примеры мужества в отречении. Разогни книги, и чти, и ужаснись, и
вострепещи в сердце своем, и возропщи об этой судьбе: жить в пустыне,
самого себя скрыв в пещере малой, и там же умереть, молча, ибо обет
молчания на устах твоих, никому не сказав ни слова о знаменитом роде
твоем, ни о палатах позлащенных, отринутых тобою ради молчания на берегу
Мертвого моря... Или всю жизнь нести на себе язву поношения, как та дева,
что скрыла себя под монашеской рясой, и лишь смертью открыть свою горнюю
белизну, свою незапятнанность пред клеветою поносной, от коей могла бы она
свободить себя словом единым еще и при жизни своей... Или с пением гимнов,
с радостною улыбкой взойти на костер, на казнь, колесование и дыбу и,
умирая, возлюбить мучителей своих, призывая глаголы Христа в темные души
язычников-палачей... Многоразличны подвижничества иноков, но лишь тому
пристала ряса и лишь тот оправдал высокое звание старца, кто добровольно
поднял на себя тяготу большую, чем та, что лежит на мирском человеке,
селянине или ремественнике. Тем же, кто скрывает под рясою желание жить не
тружаясь, сладко пия и ядя, тем достоит прияти от инших не поношение и не
укор даже, а одно лишь забвение. Да не будет памяти о них ни в ком,
никогда!
Да и то не забудем, сказанное в древнейшей книге земли: <В поте лица
своего добывай хлеб свой>. И зри: племена и народы, исхитрившиеся в том,
чтобы облегчить себе бремя труда, очень быстро затем выродились и исчезли
с лица земли. Ибо нужно, чтобы <в поте лица>. Нужно всегда и во всем
предельное усилие. И только в предельном усилии труда велик человек,
только в трудовой <трудной> (а отнюдь не в легкой, лишенной тягот!) жизни
- истина.
Алексий мелет зерно.
...Закладка в соц.сетях
