Жанр: История
Государи Московские 2. Великий стол
...аводным в поводу, выезжал из ворот
кремника, и - полетела дорога! Только ветер, да пыль, да пропадающий вдали
топот коня, только неистовый ор распуганного воронья по дорогам да
запоздалый собачий брех за спиною всадника. Весь черный от пыли, с одними
светящимися белками глаз, он, по Протасьевой грамоте, потребовал в
Радонеже свежих лошадей и снова скакал, пересаживаясь с коня наконь; и,
почти не евши и не пивши дорогою, проскакав полтораста верст за четыре
часа, сейчас, - когда женки уже отпричитали над гробом и мужики прошали
боярина: годить еще али закрывать да нести на погост? - Мишук, почти не
умеряя сумасшедшего скока коня, проминовал Переславль и уже выныривал из
вторых градных ворот, поворачивая на дорогу к Никитскому монастырю.
Терентий подумал, понурясь, и кивнул головой:
- Быват, и услали куда молодца!
Под новые рыдания женок Федора закрыли полотном, и священник хотел
уже посыпать тело освященной землею крестообразно. Но тут княжевские
заспорили:
- Нать ищо на погости отокрыть! У нас завсегда так! Дорогой скривит
чего-нито, поправить тамо, да и тово...
Священник уступил недовольно. Знал, что на погосте будут волховные
требы править, но помешать тому и доселе не умел. <Дедами заведено, не нам
и бросать!> - отвечали обычно мужики. И так, только прикрыв крышкою,
колоду с телом понесли на белых полотенцах на погост. Несли, часто
переменяясь, и потому неспешно, и Мишук успел уже доскакать до Клещина,
где, не слезая с седла, напился воды и узнал от брехливой
женки-пустомолки, что батюшку его уже схоронили из утра! Чуть не пал Мишук
с коня. Хотел даже заворотить с горя, но опомнился, справясь с собою, и
тронул дальше, уже не в скок, а рысью, сжав зубы, перемогая тоску, и уже
безо всякой надежды. И только у княжевецкой околицы ему сказал встречный
древний старик, что отца его только-только понесли на погост. И тут Мишук
выжал из загнанного коня последнее, на что тот был способен, и успел
подскакать, когда уже священник начал было посыпать тело землей.
Мишук вихорем влетел в толпу, пал с седла (и тотчас кто-то из
мужиков, подхватив под уздцы, принялся водить-отваживать запаленного
боярского скакуна), пробился к домовине, - перед ним расступались, теснясь
и падая, - и уже бабьи проворные руки отворачивали перед ним край полотна,
и рука священника замерла и опустилась долу, и, рухнув на колени, впился
Мишук в неживые, пугающе липкие уста, второй раз потревожив и растрепав
покой уложенного в домовину тела...
Он все целовал и целовал отцовские губы, обминая пальцами холодную,
немо поддающуюся его рукам дорогую голову, стараясь не замечать ужасного
запаха тления, и рыдал в голос, по-мужски грубо и громко, размазывая слезы
и грязь по широкому лицу.
Поднявшись наконец на ноги, Мишук постоял - ему подали плат
обтереться - и вновь не выдержал, пал на колени, рыдая и целуя опять
ледяные губы отца, и все не мог оторваться, боялся отпустить, потерять и
уже навек, уже больше никогда, никогда не увидеть! (Мелькнуло сумасшедшее:
хоть бы так-то лежал, хоть увидать-то, хоть бы увидать-то иногда, даже
просто глянуть, и то сердцу легче. А так... батя, батя! Как же я-то без
тебя, Господи?!)
- Прости меня, батюшка, глаз не закрыл я тебе, не знал, не ведал, не
почуял, глупый, слова твово не принял, последнего наказу родительского не
выслушал! Дак уж прости, прости ты меня, худоумного, в етой вины, воззри с
выси, пожалей и наставь, хоша ночью приснись, подскажи чево, когда и от
худого отведи! Батя, батя, батюшко мой, как же я-то без тебя теперича жить
стану?!
И стояли, и ждали. Пережидали горе. Никто не торопил, не спешил.
Умирают, как и рождаются, один раз. И теряют родителей лишь единожды.
Навечно, навек.
Сам, дрожащей рукою, закрыл наконец Мишук покрывалом голову отца.
Сам, приняв от священника, посыпал землею. Священник отступил, и тогда
женки, навычные волховать, совершили то, что полагалось по древнему
языческому обряду. И потом опустили домовину в землю. И засыпали землею. И
утвердили крест. И ели, стоя вокруг могилы, кутью, рассыпая остатки
птицам, ибо в птицах - души усопших людей, как говорят старики. И пошли
назад к дому, чтобы там помянуть покойного. И только тут указали Мишуку на
старую женку в татарском платье, и узнал он, что то сестра отца, Просинья,
вчера лишь воротившая из Орды его родная тетка, о которой он прежде только
и слышал рассказы-легенды, не очень веря даже, что все то было на самом
деле...
Назавтра собрались в доме своею семьей, с ближними. Мишук теперь уже
за старшего, рядом седой Ойнас-Яша, бабы, что услужали Федору, старуха
Олена, на правах старинной подруги дома, несколько дальних свестей и
теинок, двое сотоварищей Федора по службе. Приглашен был и священник,
чтобы составить грамоты. Мишуку нельзя было долго задерживаться, и потому
требовалось решить враз, что делать с домом и добром? С домом Мишук
постановил просто: оставил пока Ойнаса, уже по-дружески попросив пожить в
дому и вести хозяйство по-прежнему, теперь уже от его, Мишука, имени, и -
за условленную плату. Яша покивал головой, согласился:
- Сколь смогу, хозяин. А уж из силов выду, не взыскай!
Мишук молча обнял Яшу, потискал за широкие плечи. Когда-то,
мальчишкою, невзлюбил было холопа, а ведь он, Яша, и жизнь - в пору
Дюденевой рати - ему спас!
Опросинья, вымытая, переодетая в русское платье, тоже сидит за столом
со всеми. Слушает: кому вольная, кому какое добро, что Мишук забирает
нынче ж в Москву, что оставляет на Яшу. Отцов Серко и старинная дедовская
бронь переходят теперь Мишуку, и Мишук радуется и гордится. Украдкою он
уже натягивал кольчатую рубаху, пришла впору - дед был, верно, и высок и
не мелок в плечах. Достают серебро из скрыни. Как великая драгоценность
достаны и осмотрены всеми золотые серьги тверской княжны, когда-то
перепавшие Федору.
- Женке подаришь! - с легкой завистью кивают бабы, бережно
разглядывая и передавая серьги из рук в руки. Полный сундук рухляди, где и
дорогой мех, и парча, и бабушкина серебряная с жемчугами головка, и ее же
атласный саян полустолетней давности, порты и узорочье, чудом сохраненное
ото всех разорений и пожаров и новое, прикупленное Федором. У Мишука
разбегаются глаза. Отец как-то и не скуп был, а сколь добра оставил! И
горячее чувство к покойному родителю вновь застилает ему туманом глаза.
На него смотрят, кивая в сторону Опросиньи, как, мол, с нею?
- Уж угол-то ей тута должон быть! - решительно говорит слепая Олена.
- Почто тут? - слегка обижается Мишук. - Тетю Просю я с собою
забираю, в Москву! Пущай дом ведет тамо!
Бабы кивают, а Просинья, горбясь, прячет лицо, роняет себе на колени
новые, уже благодарные слезы и, оправясь, робко оглаживает племянника по
плечу. Позапрошлою ночью мечтала: воды бы вынес напиться! Мишук склоняет
голову, трется щекою о шершавую теткину руку, и Просинья чует, какой он
добрый и как и взаправду хочет взять ее в дом хозяевать. Быть может, через
то и ему будет легче и памятнее, поближе к покойному отцу. И, почувствовав
все это, Просинья кивает и сморкается в фартук, и снова радостно плачет,
успокоенная, согретая, нашедшая наконец свой дом, и свой очаг, и свое дело
на родимой земле.
Позднейшая легенда все сильно изукрасила и поиначила. Сказывали, что
вторая женка покойного мужа Опросиньи, в Угличе, с соромом прогнала ее с
порога, что, не застав брата в живых, она лишь поглядела издали на
покойного и, не быв никем привечена, побрела дальше, в Москву, где явилась
в монастырь, но строгий, принявший обет молчания мних - ее старший брат -
лишь благословил Просинью издали, не признав или не пожелав признать
сестры, и только когда она, голодная и усталая, почти отчаявшись, прибрела
к дому племянника, тот узнал тетку по особому знаку на щеке, о котором
повестил ему покойный отец, и принял в дом, после чего вернувшаяся
полонянка сразу слегла и вскоре, благословив племянника, отошла к Богу.
На самом деле посвежевшая и отдохнувшая Просинья до Москвы ехала на
возу, оберегая племянниково добро, и уже, строго сдвигая брови и поджимая
губы, точно так, что Мишук, радуясь, вспоминал по ней покойную бабку,
неотступно и упрямо выговаривала племяннику:
- Шалыганом живешь! Девок-то, поди, не одну и перепортил! А ныне, как
в Орде басурманы одолели, и ратная пора накатит, не успешь глянуть!
Тогды-то поздно станет руками махать! Женку нать тебе найтить беспременно!
Я хоть внучат вынянчу, пока в силах да жива! Ужо на Москву приеду, сама
буду сыскивать! Батька-то не неволил, а зря! Род не продолжишь - отца с
матерью осиротишь, а род наш, Михалкинский, честный, добрый род! На тебя
одна и надея теперича! Зубы-то не скаль, тово!
А Мишук все одно лыбится во весь рот. Не может не улыбаться. Весело
ему слышать теткину воркотню. Это ведь только в легендах человек живет
прошлым. А чтобы жить на деле, нужно иное и забыть! Забыть и плен, и
рабство свое, и вновь кем-то распоряжаться, кого-то журить-бранить, и зря
она так сердито повышает голос! Мишук не словам ее усмехается вовсе, а
тому, что, стал быть, отошла тетка, оттаяла, перестала уже чуять себя
нищенкой и беглой ордынской рабыней, а стала вновь уважающей себя вдовою
из рода Михалкиных. Ничего, тетя Прося, не журись! Заживем! Будет и у него
теперь дом, как у людей, и ворчунья-хозяйка в дому, да и пущай оженит его
тетка Просинья - пора!
ГЛАВА 42
Юрий, узнав об ордынском перевороте, тихо возликовал. Вести пока что
доходили смутные. По ним, в Орде творилась замятня, и не ясно было, кто
кого одолеет. Баскак загадочно молчал, а тем часом у Михайлы Тверского
началось размирье с Новгородом, и тут очень и очень надо было быть
наготове. Впрочем, пока послы Юрия кружным путем пробирались на север,
Новгород уже смирился, и Михаил уехал к Узбеку в Орду. Прослышав о том,
Юрий, решивший во что бы то ни стало опередить Михаила, примчал в Москву,
меняя лошадей. Серебра, соболей, сукон, коней, узорочья - и скорей, живо!
Самому Узбеку, его нойонам, эмирам, женам, холопам - всех одарить, всех
обадить, все обещать! И добывать, добывать в Орде правдами и неправдами,
потворством и лестью, добывать, вымаливать у Узбека великокняжеский стол!
Словно и не было девяти лет непрерывной и напрасной борьбы с
Михаилом, словно бы ни годы не тронули, ни сил не убыло, словно и не за
тридцать уже московскому князю, а те же горячие двадцать с небольшим, и та
же молодая кровь, и жестокость, и дерзость несказанная.
Скакал - как летел. Заранее радовался удаче. Не думал умедлить даже,
а - собрать, отобрать и ободрать, ежели нужно, и добыть такую дань, чтобы
у Михаила самого глаза на лоб вылезли. И уже мчались гонцы, и отдавались
распоряжения, одно другого грозней и нетерпеливей... И вдруг на пути Юрия
встал брат Иван. Встал - со своим ликом праведника, невеликий ростом, с
расчесанною волосок к волоску бородкой, с прозрачно-голубым взором
страстотерпца, в простом зипуне темного домашнего сукна, с единою украсой
- отделанным серебром поясом, - встал и сказал: <Не дам!>
Юрий, как узнал, что трое его гонцов заворочены Иваном, аж
обеспамятел от гнева. Как смеет, он-то, щенок! А тот посмел, и слуги (вот
чудо-то!) явно слушались его, Юрия, а тайно и прикровенно - одного Ивана.
Как-то не усмотрел, не заметил за годы прошедшие, а глядишь: там данщик
новый явлен, Иваном ставленный, там тиуна он же переменил, там, глядишь,
посольских своих посажал - и все по уму, и все к делу, все ради устроенья
добротного. Был лихоимец - стал честоимец, был пьяный - стал тверезый, был
глупец - стал знатец, да и знатец такой - иного не сыщешь! А подошло, и
все они сожидают преже Иванова слова, а потом уж - князя своего.
- А подать же брата ко мне! - взъярился Юрий. А брат - вот он, сам
себя явил, прискакал из Красного. И лоб в лоб (благо, достало у Юрия ума
не прилично, не при слугах молвь вести) так и заявил сразу: <Не дам!>
В тесном покое отцовом стояли оба. Иван как вошел, так и не сел, а
Юрий сидеть не возмог, вскочил, красными сапогами затопал, взъярился.
Мокрые руки сжал в кулаки - да ведь не станешь бить-то родного брата и
княжича по лицу! А ладони чесались, ох как чесались ладони!
- Серебра недостанет?! Стада коневые да скотинные есть, вона! За
Москвой! Продай купцам, вот те и серебро!
Покой - полутемен. В полутьме (на улице, там слепящее горячее солнце;
оттуда в отодвинутые окошки узкими лучами - на резную утварь, на бухарскую
ковань, на ковер, на окованный медью сундук, на пестротканый полог над
кроватью, на все это тесно составленное, не вдруг и не враз копившееся
добро), в полутьме бледное, хоть и под летним загаром, обожженное
красниной лицо Ивана. И уже не скажешь, мальчик - муж! Голодный
беспощадный блеск в глазах, зраком не уступит Юрию. Сапоги темные,
простые, будто и навозом припахивают - верно, чудится. Это от батюшкиных
сапог почасту пахло навозом. Сам по конюшням ходил завсегда... Матушка,
невзирая на то, бывалоча сама сымала сапоги с батюшки. Матушка сейчас
хворая, при конце уж, видно. В монастыре сейчас, во Владимире. Юрий в уме
уж и похоронил ее, почасту в монастырь и глаз не кажет, а был-то любимец,
баловень! И всегда-то под старость любимые да балованные первые от тебя
отворотят! Жури да учи смолоду, под старость наживешь опору себе...
- Тебе стада перечесть? - сощуриваясь, негромко и с придыхом говорит
Иван. - В Красном у нас стадо в тыщу голов коневых. Продай! Дак на ем вся
княжая конница держится! Под Коломной скотинны стада, на Пахре, за
Клязьмой тоже стада, в Замоскворечье - глазом видать! Да без тех стад тебе
и дружину распустить придет! На Воробьевых стада, там и двор сырный,
батюшкой заведен, и то нам порушить? Что оставил отец и что мы
промотали-прожили, дак я тебе все исчислю! Осемь тыщ гривен новгородского
серебра! На войну, на раззор, на подарки друзьям да ордынским б..... на
терских соколов да на ясских жеребцов... Осьм тыщ, ето четыре каменных
Москвы выстроить мочно! Вота как! Того мало? Кубцов серебряных - сочти
сам, коли запамятовал! Золото все пошло в Орду! Овначей, ковшей простых,
золоченых, с каменьем, цепей, поясов, справы конской серебряной, блюд
бухарских, ордынских, цареградских, чаша с цепями, большая, испозолочена,
двоеручная, - кому отвез, запамятовал? А соболей, портов, сукон! А сукна
лунского, а бархату веницейского! А жемчугов, лалов, иная многоценная
многая! Ростовски князи вотчину свою разорили на ордынских дарах, а я не
дам! Убей, не дам! И убьешь - не дам!
Иван тоже взмок, не столь от жары, сколь от исступленья. К потному
лбу прилипли пряди светлых волос, и в лике вдруг прочиталась ярость -
родовая, доселе небывалая в нем
- Слушай, Юрко! Я не Александр, не Борис, не Афоня, - этот только
молиться горазд... Я и молитвенник, да! Но я ради добра родового, ради
батюшкиных трудов ежеденных, я, может, душу свою гублю! Может, погубил
уже! И - не попущу! Разоренья - не попущу! На глазах моих - не попущу! Я,
когда Саша с Борей в Тверь ускакали, я на Москве остался, думашь, ради
тебя одного? Думашь, коли я не князь великий, мне и заботы нет? Дак знай,
и мое тута добро! Наше обчее! И не смей! Не смей! Ничего не возможешь!
Дуром, прахом пойдет! Знаю! Чую! В навоз, мордой в навоз опеть! Пущай,
коли сам Михайло преже себе шею свернет, а я - не дам!
- Добро, Иван! - с утробным рыком, набычась, проскрежетал Юрий. -
Добро! Верно, молитвенник ты! Дак и молись, тово! В монастыри честном! А
от забот градных я тя свобожу, вот те крест, свобожу! И перстом не
щелканешь тогды! А труды твои - хрен на твои труды! Федор Бяконт блюл
Москву доднесь, и вперед поблюдет, и без твоей докуки!
Иван усмехнулся зло и передернул плечами:
- Федор Бяконт тебе не то исделал. Главно ты запамятовал за им! Он
тебя с новгородцами свел, он тебя и с Черниговым и с брянским князем
сдружил. С Бяконтом ты вона куда уже длани простер! А будешь так-то... И
Бяконт от тя убежит, и все отступят! - Иван не повышал голоса, и это было,
пожалуй, страшнее Юрьевых выкриков. Таким презрением и даже тихою угрозою
прозвучали его слова: - А ты без меня, Юрко, тоже не велик глуздырь! Пока
ты тамо-семо летал, рать да серебро тратил, тута бы у тя, коли не я, и всё
бы, почитай, растащили!
- Не растащат! Подручных наставлю своих!
- Твои-то подручны токо и волокут! Етот, ково Протасий развалил
наполы, за што ты сердце на тысяцкого кой год уже несешь, он-то и был
главной вор! А тронуть ево в те поры и я не смел! И все из-за тя! Пили
вместях, дак! Наставишь таких-то, году не минет - по миру пойдешь. Тогды
не толь великого княженья, и на Переяславли не усидишь! - Иван передохнул,
отступил на шаг. Выпрямился и, невступно глядючи в очи Юрию, докончил: -
Словом, нет моей воли. И не дам. Силой бери, коли... А не скажу, где чево
и где батюшковы клады зарыты, о коих и ты не знашь, - не скажу. Там-то
добра поболе, чем в казне да в бертьяницах!
(У Юрия глаза завидущие вспыхнули, как у кота, и Иван понял: проняло.
Хотел и еще добавить про вымышленные клады, да побоялся пересолить, не
разгадал бы брат обману.)
И приодержал Юрий, смутился духом. Не уступить ли уж на первый након?
А Иван, углядев, начал добивать, как гвозди загонять в стену:
- Што по обычаю, по пошлине следует, - когда поедешь на поставленье к
Узбеку, - то и возьми. И подарки какие, и серебро. И боле - не дам. А коли
ты о великом княженьи затеял - изворачивайся, как хошь, в Орде, только
Москвы не грабь. Подарками не все сделашь. Ты так сумей, чтобы не из дому,
а в дом! На серебре дурак проедет! Без серебра сумей! Тогда я тебе в ноги
поклонюсь, тогда душой своею смрадной и грешной восплачу у престола божия,
моля тебе и себе спасения на небеси! Тогда! Но не теперь! И помни: душу я
свою гублю за отцово добро, но отцова добра погубить не дам!
Смутен был Юрий после толковни с братом. Разумеется, не покинул он ни
намерения своего, ни решения не переменил, а только не стало воли решать
все самому. Потребовалось собрать бояр, думу, потребовалось прошать
градских воевод, архимандрию... Потребовалось, пришлось выслушивать, что
решит земля. А земля, еще не оправившаяся от голода, помнившая разоренье
после Михайловой рати, земля поддавалась туго. Решали, в затылках чесали,
считали да перекладывали добро в скрынях, и одно выходило у всех: нет, нет
и нет! Не осилить. Золотом-серебром не осилить князя Михайлы. Так как-то,
кабыть-нито самому князю уж... да, може, добром-то сговорить! Переслав, да
Коломну, да Можай сохранить, а там - что Бог даст! И преже надоть с
Великим Новгородом уведать, что они о себе мыслят? Даве ободрал их
Михайло, поди, не по нраву пришлось!
И Юрий бесился, диким скакуном, как на привязи, вставал на дыбы, а
поделать ничего не мог. Земля не хотела новой смуты и разоренья не желала.
Прав оказался Иван. На думе, покряхтывая да лебезя, великие бояре
провалили-таки запрос Юрия, не дали ни серебра, ни добра на дальнейшую
колготу и прю с Михаилом в Орде. Все, кто и молчали, молча думали одно:
<Пущай сам Михайло шею себе свернет, пущай Новгород снова встанет, тогда
поглядим... А до той поры нет, нет и нет!>
После думы братья опять встретились. Все четверо: Юрий, Иван, Борис и
Афанасий, что теперь уже, подросши, на полных правах княжича участвовал в
советах и думе боярской. Афанасий, хоть и подрос, и вытянулся изрядно, но
был тонок, узок в плечах, большие глаза его смотрели жалобно, худые персты
беспокойно шевелились - не чуял себя володетелем младший Данилыч! Борис,
очень потишевший после Твери, только внимал, со скучною покорностью
готовый исполнить любое братнино повеление. Один Иван - хоть нынче не
ярился, глядел покорно и прозрачно-ясно по-старому, и вновь не чаялось во
взоре его никакой возможной грозы - один Иван глядел
загадочно-удоволенным, и Юрий, бросая на брата косые взгляды, так и
вскипал каждый раз. Пили мед, закусывали. Слуги сновали с подносами.
Вот сидят четыре холостых мужика (из них один - вдовый), пьют и едят,
и от их совокупной думы, так или другояк, изменится судьба Русской земли.
Причем уже тогда изменится, когда и кости их сгниют в гробах. Дивно! Юрий
уже пьян. Он расстегнул зипун, голубые глаза помутнели. Тяжкая мысль
бродит в его хмельной голове: <Новгород... Опеть Новгород! Прав Иван, как
ни поверни, хоть и забедно признать! А ежели все-таки придет в Орду
ехать?..> Внезапно глаза его светлеют, молодой блеск появляется в них.
Руки - вечно зудящие от желаний ладони московского князя - крепко
ухватывают кубок и край столешницы. Он краснеет и бледнеет разом, незряче
глядя туда, сквозь и через стену покоя, в глухую ордынскую даль... <Алтын
коназ!> Так говорила тогда... Ежели еще не замужем... Почто теперь не
попытать судьбы? Шурином-то хана он и Михайлу свалит! Юрий уже
пренебрежительно и надменно озирает очами братьев, утверждает взор на
Иване:
- Баешь, надоть без серебра досягнуть стола володимирского? Дак вот
тебе, досягну и без гривен твоих вонючих, досягну, крестом клянусь! И
Новгород подыму, и в Орде, у хана, свое возьму!
Он, и верно, достает серебряный крест из-за пазухи и держит его перед
собою, пьяно покачиваясь. Иван быстро и остро взглядывает на брата и вновь
опускает очи долу. Молчит. Юрий встает на ноги, утверждается на высоких
каблуках:
- В ноги поклоните мне!
- В ноги и поклоним, - без выражения отвечает Иван. Борис взглядывает
хмуро, не очень понимая, пожимает плечами. Афанасий смятенно оглядывает
старших братьев: неужели опять будет ссора? Но ссоры нет. Юрий садится с
маху и с маху бьет кулаком по столешнице, опрокидывая кубок. Слуга
кидается подымать, ставит и наливает новый, исчезает, пятясь.
- Досягну! - тупо и упрямо повторяет Юрий и, резко охапив каповую, в
серебре, чашу, пьет.
В тот день, когда в княжеской думе решилось, что Юрию ехать в Орду
без великих даров и не противустать явно Михайле Тверскому, Федор Бяконт
воротился домой поздно, усталый и довольный. Юрию всегда недоставало
терпения, и ныне, окоротив своего князя, великие бояре могли тихо
торжествовать. Как ся оно повернет в Орде - невестимо, а коли чья голова и
падет под ханский топор, так преже набольшего! Пущай Михайло за все в
ответе, пущай Тверь напереди. По нынешней поре эдак-то и вернее!
Омыв руки и лицо, переоболокшись в домашнее, мягкое, испив от души
кислого квасу, прошел Федор на домашнюю половину, огладил по головам
сыновей-подростков. Славные растут отроки! И не заботят так, как старшой.
Елевферия одного и не было. <Верно, у себя, как всегда, над книгой сидит!
- подумалось с легким недовольством. - Мог бы, после думы-то такой, и
встретить родителя! Седни и похвастать мочно!>
- Послать за Олферием? - вскинулась Марья.
- Сиди! - решил Федор, подумав. - Погодя сам схожу.
Он сел было за трапезу и не выдержал. Едва отведав, встал, вышел в
галерейку, поднялся по узкой лесенке к вышним горницам. Постучал. У
Елевферия горела свеча, но он не читал, сидел недвижно и даже не встал,
только поглядел на отца глубоким и грустным взором. Сын как-то и вырос, и
окреп за последние годы, хоть и невелик ростом. Бородка сошлась клином и
потемнела, родниковые глаза углубились, потемнели тоже, наполнились
мыслью. Федор, подавив обиду свою, не стал сетовать, что сын не вышел к
ужину, присел, начал сказывать о думе, о том, как окоротили Юрия. Сын
слушал, кивал, изредка взглядывая на отца. Выслушивал терпеливо, но без
участия, словно побаску какую. Отец обиженно замолк, не договорив.
Елевферий шевельнулся, вскинул головой, отбрасывая долгие волосы:
- Прости, батюшка! Прошать хочу у тебя. Орда теперь беспременно вся к
бесерменам перейдет, в ихнюю веру?
- Бают, так! Новый хан ихний, Узбек, на то поворотил.
- А христианам теперь, тем, что в Сарае, как же?
- Дак что ж... епископ сарский сидит... Без нас-то тоже... Как оно
дале пойдет, не ведаю, сын!
Елевферий помолчал и сказал просто, как о чем-то давно готовом, о чем
сообщают походя:
- Я в монастырь ухожу, батюшка.
- Ты што... Пошто так-то? - потерялся Федор. Полураскрыв рот, он
воззрился на сына. Конечно, ожидано было, давно ожидано, и все ж...
Крестник Ивана! Первенец... Службой уж николи б не обошли! Было преже -
мыслил на своем месте в думе Елевферия утвердить, с тем и помереть уж... А
тут - в монастырь! Да круто как! А что решил твердо - по глазам было
видать. Сына Федор с годами навык понимать и - в большом - не перечил. Но
тут такое...
- Воеводы во бранях землю берегут! Думны бояре о делах мыслят! - с
обидой, не сдержавши себя, вымолвил Бяконт. - Разве ж тебе чести и места
недостало бы?
Сын медленно покачал головой:
- Сказано: <Яко держава моя и прибежище мое еси ты!..> Теперь, когда
бесермены одолели Орду, а латины вот-вот покончат с Цареградом, когда и
ляхи и литва уже покорились папе римскому и католической вере, что
возмогут воеводы? Одолеть в двух-трех битвах? Ну, отбить ворога
раз-другой... Ежели вся Орда не навалит, или весь Запад враз, или
совокупною силою, и что тогда воеводы?! И думные бояре от великой беды не
спасут. И при князе своем, и без ратного одолен
...Закладка в соц.сетях
