Жанр: История
Рассказы
...гребень к Любкиной груди и положил
сына ей в кровать. Ребенок потянулся к матери, накололся на
гребень и заплакал. Тогда старик подсунул ему соску, но Давидка
отвернулся от соски.
- Что вы колдуете надо мной, старый плут? - пробормотала
Любка засыпая.
- Молчать, паскудная мать, - ответил ей Цудечкис, -
молчать и учитесь, чтоб вы пропали...
Дитя опять укололось об гребень, оно нерешительно взяло
соску и стало сосать ее с жадностью.
- Вот, - сказал Цудечкис и засмеялся, - я отлучил вашего
ребенка, учитесь у меня, чтоб вы пропали...
Давидка лежал в люльке, сосал соску и пускал блаженные
слюни. Любка проснулась, открыла глаза и закрыла их снова. Она
увидела сына и луну, ломившуюся к ней в окно. Луна прыгала в
черных тучах, как заблудившийся теленок.
- Ну, хорошо, - сказала тогда Любка, - открой Цудечкису
дверь, Песя-Миндл, и пусть он придет завтра за фунтом
американского табаку...
И на следующий день Цудечкис пришел за фунтом
необандероленного табаку из штата Виргиния. Он получил его и
еще четвертку чаю в придачу. А через неделю, когда я пришел к
Евзелю покупать у него голубей, я увидел нового управляющего на
Любкином дворе. Он был крохотный, как раввин наш бен-Зхарья.
Цудечкис был новым управляющим. Он пробыл в своей должности
пятнадцать лет, и за это время я узнал о нем множество историй.
И, если сумею, я расскажу их все по порядку, потому что это
очень интересные истории.
ОТЕЦ
(Из одесских рассказов).
Фроим Грач был женат когда-то. Это было давно, с того
времени прошло двадцать лет. Жена родила тогда Фроиму дочку и
умерла от родов. Девочку назвали Басей. Ее бабушка по матери
жила в Тульчине, в своекорыстном подслеповатом городишке.
Старуха не любила своего зятя. Она говорила об нем: Фроим по
занятию своему ломовой извозчик, и у него есть вороные лошади,
но душа Фроима чернее, чем вороная масть его лошадей...
Старуха не любила зятя и взяла новорожденную к себе. Она
прожила с девочкой двадцать лет и потом умерла. Тогда Баська
вернулась к своему отцу. Это все случилось так:
В среду, пятого числа, Фроим Грач возил в порт на пароход
"Каледония" пшеницу из складов общества Дрейфус. К вечеру он
окончил работу и поехал домой. На повороте с Прохоровской улицы
ему встретился купец Иван Пятирубель.
- Почтение, Грач, - сказал Иван Пятирубель, - кака-то
женчина колотится до твово помещения.
Грач проехал дальше и увидел в своем дворе женщину
исполинского роста. У нее были громадные бока и щеки кирпичного
цвета.
- Папаша, - сказала женщина оглушительным басом, - меня
уже черти хватают со скуки, я жду вас целый день... Знайте, что
бабушка умерла в Тульчине.
Грач стоял на биндюге и смотрел на дочь во все глаза.
- Не крутись перед конями, - закричал он в отчаянии, -
бери уздечку с коренника, ты мне коней побить хочешь...
Грач стоял на возу и размахивал кнутом. Баська взяла
коренника за уздечку и подвела лошадей к конюшне. Она распрягла
их и пошла хлопотать на кухню. Девушка повесила на веревку
отцовские портянки, она вытерла песком закопченый чайник и
стала разогревать зразу в чугунном котелке.
- У вас невыносимый грязь, папаша, - сказала она и
выбросила за окно прокисшие овчины, валявшиеся на полу. - Но я
выведу этот грязь, - прокричала Баська и подала отцу ужинать.
Старик выпил водки из эмалированного чайника и съел зразу,
пахнувшую, как счастливое детство. Потом он взял кнут и вышел
за ворота. Туда пришла и Баська вслед за ним. Она одела мужские
штиблеты и оранжевое платье, она одела шляпу, обвешанную
птицами, и уселась на лавочке. Вечер шатался мимо лавочки,
сияющий глаз заката падал в море за Пересыпью, и небо было
красно, как красное число в календаре. Вся торговля прикрылась
на Дальницкой и налетчики проехали уже на Глухую улицу к
публичному дому Иоськи Самуэльсона. Они ехали в лаковых
экипажах, разодетые, как птицы колибри, в цветных пиджаках.
Глаза их были выпучены, одна нога отставлена к подножке, и в
стальной протянутой руке они держали букеты, завороченные в
папиросную бумагу. Отлакированные их пролетки двигались шагом,
в каждом экипаже сидел один человек с чудовищным букетом, и
кучера, торчавшие на высоких сиденьях, были украшены бантами,
как шафера на свадьбах. Старые еврейки в наколках лениво
следили течение привычной этой процессии, они были ко всему
равнодушны, старые еврейки, и только сыновья лавочников и
корабельных мастеров завидовали королям Молдаванки. Соломончик
Каплун, сын бакалейщика, и Моня-артиллерист, сын
контрабандиста, были в числе тех, кто пытался отвести глаза от
блеска чужой удачи. Оба они прошли мимо Баськи Грач и
подмигнули ей. Они прошли мимо нее, раскачиваясь как девушки,
узнавшие любовь, они пошептались между собой и стали двигать
руками, показывая, как бы они обнимали Баську, если бы она
этого захотела. И вот Баська тотчас же этого захотела, потому
что она была простая девушка из Тульчина, из своекорыстного
подслеповатого городишки. В ней было весу пять пудов и еще
несколько фунтов, всю жизнь прожила она с ехидной порослью
подольских маклеров, странствующих книгонош, лесных подрядчиков
и никогда не видела таких людей, как Соломончик Каплун.
Поэтому, увидев его, она стала шаркать по земле толстыми
ногами, обутыми в мужские штиблеты и сказала отцу.
- Папаша, - сказала она громовым голосом, - посмотрите на
этого господинчика, - у него ножки, как куколки, я задушила бы
такие ножки...
- Эге, пани Грач, - прошептал тогда старый еврей, сидевший
рядом, старый еврей, по фамилии Голубчик, - я вижу, что дите
ваше просится на травку.
- Вот марокка на мою голову, - ответил Фроим Голубчику,
поиграл кнутом и пошел к себе спать и заснул спокойно, потому
что не поверил старику. Он не поверил старику и оказался кругом
неправ. Прав был Голубчик. Голубчик занимался сватовством на
нашей улице, по ночам он читал молитвы над зажиточными
покойниками и знал о жизни все, что можно о ней знать. Фроим
Грач был неправ. Прав был Голубчик.
И, действительно, с этого дня Баська все свои вечера
проводила за воротами. Она сидела на лавочке и шила себе
приданое. Беременные женщины сидели с ней рядом, груды холста
ползли по ее раскоряченным могущественным коленям, беременные
бабы наливались всякой всячиной, как коровье вымя наливается на
пастбище розовым молоком весны, и в это время мужья их один за
другим приходили с работы. Мужья бранчливых жен отжимали под
водопроводным краном всклокоченные свои бороды и уступали потом
место горбатым старухам. Старухи купали в корытах жирных
младенцев, они шлепали внуков по сияющим ягодицам и
заворачивали их в поношенные свои юбки. И вот Баська из
Тульчина увидела жизнь Молдаванки, щедрой нашей матери, -
жизнь, набитую сосущими младенцами, сохнущим тряпьем и брачными
ночами, полными пригородного шику и солдатской неутомимости.
Девушка захотела и себе такой же жизни, но она узнала тут, что
дочь одноглазого Грача не может рассчитывать на достойную
партию. Тогда она перестала называть отца отцом.
- Рыжий вор, - кричала она ему по вечерам, - рыжий вор,
идите вечерять...
И это продолжалось до тех пор, пока Баська не сшила себе
шесть ночных рубах и шесть пар панталон с кружевными оборками.
Кончив подшивку кружев, она заплакала тонким голосом, непохожим
на ее голос, и сказала сквозь слезы непоколебимому Грачу:
- Каждая девушка - сказала она ему, - имеет свой интерес в
жизни, и только одна я живу, как ночной сторож при чужом
складе. Или сделайте со мной что-нибудь, папаша, или я делаю
конец моей жизни...
Грач выслушал до конца свою дочь, он одел парусовую бурку
на следующий день и отправился в гости к бакалейщику Каплуну на
Привозную площадь.
Над лавкой Каплуна блестела золотая вывеска. Это была
первая лавка на Привозной площади. В ней пахло многими морями и
прекрасными жизнями, неизвестными нам. Мальчик поливал из лейки
прохладную глубину магазина и пел песню, которую прилично петь
только взрослым. Соломончик, хозяйский сын, стоял за стойкой,
на стойке этой были выставлены маслины, пришедшие из Греции,
марсельское масло, кофе в зернах, лиссабонская малага, сардины
фирмы "Филипп и Кано" и каенский перец. Сам Каплун сидел в
жилетке на солнцепеке, в стеклянной пристроечке, и ел арбуз, -
красный арбуз с черными косточками, с косыми косточками, как
глаза лукавых китаянок. Живот Каплуна лежал на столе под
солнцем, и солнце ничего не могло с ним поделать. Но потом
бакалейщик увидел Грача в парусовой бурке и побледнел.
- Добрый день, мосье Грач, - сказал он и отодвинулся, -
Голубчик предупредил меня, что вы будете, и я приготовил для
вас фунтик чаю, что это редкость...
И он заговорил о новом сорте чаю, привезенном в Одессу на
голландских пароходах. Грач слушал его терпеливо; но потом
прервал, потому что он был простой человек без хитростей.
- Я простой человек без хитростей, - сказал Фроим, - я
нахожусь при моих конях и занимаюсь моим занятием. Я даю новое
белье за Баськой и пару старых грошей, и я сам есть за Баськой,
кому этого мало - пусть тот горит огнем...
- Зачем нам гореть? - ответил Каплун скороговоркой и
погладил руку ломового извозчика, - не надо такие слова, мосье
Грач, ведь вы же у нас человек, который может помочь другому
человеку, и, между прочим, вы можете обидеть другого человека,
а то, что вы не краковский раввин, так я тоже не стоял под
венцом с племянницей Мозеса Монтефиоре, но... но мадам Каплун
есть у нас мадам Каплун, грандиозная дама, у которой сам бог не
узнает, чего она хочет...
- А я знаю, - прервал лавочника Грач с ужасным
спокойствием, - я знаю, что Соломончик хочет Баську, но мадам
Каплун не хочет меня.
- Да, я не хочу вас, - прокричала тогда мадам Каплун,
подслушивавшая у дверей, и она взошла в стеклянную пристроечку,
вся пылая, с волнующейся грудью, - я не хочу вас, Грач, как
человек не хочет смерти; я не хочу вас, как невеста не хочет
прыщей на голове. Не забывайте, что покойный дедушка наш был
бакалейщик, покойный папаша был бакалейщик, и мы должны
держаться нашей бранжи.
- Держитесь вашей бранжи, - ответил Грач пылающей мадам
Каплун и ушел к себе домой.
Там ждала его Баська, разодетая в оранжевое платье, но
старик, не посмотрев на нее, разостлал кожух под телегами, лег
спать и спал до тех пор, пока могучая Баськина рука не
выбросила его из-под телеги.
- Рыжий вор, - сказала девушка шопотом, непохожим на ее
шопот, - отчего должна я переносить биндюжницкие ваши манеры, и
отчего вы молчите как пень, рыжий вор?..
- Баська, - произнес тогда Грач с ужасным спокойствием, -
Соломончик тебя хочет, но мадам Каплун не хочет меня... Там
ищут бакалейщика...
И, поправив кожух, старик снова полез под телеги, а Баська
исчезла со двора?..
Все это случилось в субботу, в нерабочий день. Пурпурный
глаз заката, обшаривая землю, наткнулся вечером на Грача,
храпевшего под своим биндютом. Стремительный луч уперся в
спящего с пламенной укоризной и вывел его на Дальницкую улицу,
пылившую и блестевшую, как зеленая рожь на ветру. Татары шли
вверх по Дальницкой, татары и турки со своими муллами. Они
возвращались с богомолья из Мекки к себе домой в Оренбургские
степи и в Закавказье. Пароход привез их в Одессу, и они шли из
порта на постоялый двор Любки Шнейвейс, прозванной Любка Козак.
Полосатые несгибаемые халаты стояли на татарах и затопляли
мостовую бронзовым потом пустыни. Белые полотенца были замотаны
вокруг их фесок, и это обозначало человека, поклонившегося
праху пророка. Богомольцы дошли до угла, они повернули к
Любкиному двору, но не смогли там пройти, потому что у ворот
собралось множество людей. Любка Шнейвейс, с кошелем на боку,
била пьяного мужика и толкала его на мостовую. Она била сжатым
кулаком по лицу, как в бубен, и другой рукой поддерживала
мужика, чтобы он не отваливался. Струйки крови ползли у мужика
между зубами и возле уха, он был задумчив и смотрел на Любку,
как на чужого человека, потом он упал на камни и заснул. Тогда
Любка толкнула его ногой и вернулась к себе в лавку. Ее сторож
Евзель закрыл за нею ворота и помахал рукой Фроиму Грачу,
проходившему мимо.
- Почтение, Грач, - сказал он, - если хотите чего-нибудь
наблюдать из жизни, то зайдите к нам на двор, есть с чего
посмеяться...
И сторож повел Грача к стене, где сидели богомольцы,
прибывшие накануне. Старый турок в зеленой чалме, старый турок,
зеленый и легкий, как лист, лежал на земле. Он был покрыт
жемчужным потом, он трудно дышал и ворочал глазами.
- Вот, - сказал Евзель, и поправил медаль на истертом
своем пиджаке, - вот вам жизненная драма из оперы "Турецкая
хвороба". Он кончается, старичек, но к нему нельзя позвать
доктора, потому что кто кончается по дороге от бога Мухамеда к
себе домой, тот считается у них первый счастливец и богач...
Халваш, - закричал Евзель умирающему и захохотал, - вот идет
доктор лечить тебя...
Турок посмотрел на сторожа с детским страхом и ненавистью
и отвернулся. Тогда Евзель, довольный собою, повел Грача на
противоположную сторону двора к винному погребу. В погребе
горели уже лампы, и играла музыка. Старые евреи с грязными
бородами играли румынские и еврейские песни. Мендель Крик пил
за столом вино из зеленого стакана и рассказывал о том, как
искалечили его собственные сыновья - старший Беня и младший
Левка. Он орал свою историю хриплым и страшным голосом,
показывал размолотые свои зубы и давал щупать раны на животе.
Волынские цадики с фарфоровыми лицами стояли за его стулом и
слушали в оцепенении неслыханную похвальбу Менделя Крика. Они
удивлялись всему, что слышали, и Грач презирал их за это.
- Старый хвастун, - пробормотал он о Менделе и заказал
себе вина.
Потом Фроим подозвал к себе хозяйку Любку Козак. Она
сквернословила у дверей и пила водку стоя.
- Говори, - крикнула она Фроиму и в бешенстве скосила
глаза.
- Мадам Любка, - ответил ей Фроим и усадил рядом с собой,
- вы умная женщина, и я пришел до вас, как до родной мамы. Я
надеюсь на вас, мадам Любка, сначала на бога, потом на вас...
- Говори, - закричала Любка, побежала по всему погребу и
потом вернулась на свое место.
И Грач сказал:
- В колониях, - сказал он, - немцы имеют богатый урожай на
пшеницу, а в Константинополе бакалея идет за половину даром.
Пуд маслин покупают в Константинополе за три рубля, а продают
их здесь по тридцать копеек за фунт... Бакалейщикам стало
хорошо, мадам Любка, бакалейщики гуляют очень жирные, и если
подойти к ним с деликатными руками, так человек мог бы стать
счастливым... Но я остался один в моей работе, покойник Лева
Бык умер, мне нет помощи, ниоткуда и вот я один, как бывает
один бог на небе...
- Беня Крик, - сказала тогда Любка, - ты пробовал его на
Тартаковском, чем плох тебе Беня Крик?
- Беня Крик, - повторил Грач, полный удивления, - и он
холостой, мне сдается?..
- Он холостой, - сказала Любка, - окрути его с Баськой,
дай ему денег, выведи его в люди...
- Беня Крик, - повторил старик, как эхо, как дальнее эхо,
- я не подумал об нем.
Он встал, бормоча и заикаясь, Любка побежала вперед, и
Фроим поплелся за нею следом. Они прошли двор и поднялись во
второй этаж. Там, во втором этаже, жили женщины, которых Любка
держала для приезжающих.
- Наш жених у Катюши, - сказала Любка Грачу, - подожди
меня в коридоре, - и она прошла в крайнюю комнату, где Беня
Крик лежал с женщиной, по имени Катюша.
- Довольно слюни пускать, - сказала хозяйка молодому
человеку, - сначала надо пристроиться к какому-нибудь делу,
Бенчик, и потом можно слюни пускать... Фроим Грач ищет тебя. Он
ищет человека для работы и не может найти его...
И она рассказала все, что знала о Баське и о делах
одноглазого Грача.
- Я подумаю, - ответил ей Беня, закрывая простыней
Катюшины голые ноги, - я подумаю, пусть старик обождет меня...
- Обожди его, - сказала Любка Фроиму, оставшемуся в
коридоре, - обожди его, он подумает...
Хозяйка придвинула стул Фроиму, и он погрузился в
безмерное ожидание. Он ждал терпеливо, как мужик в канцелярии.
За стеной стонала Катюша и заливалась смехом. Старик продремал
два часа у запертой двери, два часа и, может быть, больше.
Вечер давно уже стал ночью, небо почернело, и млечные его пути
исполнились золота, блеска и прохлады. Любкин погреб был закрыт
уже, пьяницы валялись во дворе, как сломанная мебель, и старый
мулла в зеленой чалме умер к полуночи. Потом музыка пришла с
моря, валторны и трубы с английских кораблей, музыка пришла с
моря и стихла, но Катюша обстоятельная Катюша, все еще накаляла
для Бени Крика свой расписной, свой русский и румяный рай. Она
стонала за стеной и заливалась смехом, старый Фроим сидел не
двигаясь у ее дверей, он ждал до часу ночи и потом постучал.
- Человек, - сказал он, - неужели ты смеешься надо мной?
Тогда Беня открыл, наконец, дверь Катюшиной комнаты.
- Мосье Грач, - сказал он, конфузясь, сияя и закрываясь
простыней, - когда мы молодые, так мы думаем на женщин, что это
товар, но это же всего только солома, которая горит ни от
чего...
И, одевшись, он поправил Катюшину постель, взбил ее
подушки и вышел со стариком на улицу. Гуляя, дошли они до
русского кладбища и там, у кладбища, сошлись интересы Бени
Крика и кривого Грача, прославленного налетчика. Они сошлись на
том, что Баська приносит своему будущему мужу три тысячи рублей
приданого, две кровных лошади и жемчужное ожерелье. Они сошлись
еще на том, что Каплун обязан уплатить две тысячи рублей Бене,
Баськиному жениху. Он был повинен в семейной гордости - Каплун
с Привозной площади, он разбогател на константинопольских
маслинах, он не пощадил первой Баськиной любви, и поэтому Беня
Крик решил взять на себя задачу получения с Каплуна двух тысяч
рублей.
- Я возьму это на себя, папаша, - сказал он будущему
своему тестю, - бог поможет нам, и мы накажем всех
бакалейщиков...
Это было сказано на рассвете, когда ночь прошла уже, и вот
тут начинается новая история, история падения дома Каплунов,
повесть о медленной его гибели, о поджогах и ночной стрельбе. И
все это - судьба высокомерного Каплуна и судьба девушки Баськи
- решилось в ту ночь, когда ее отец и внезапный ее жених гуляли
вдоль русского кладбища. Парни тащили тогда девушек за ограды и
поцелуи раздавались на могильных плитах.
Исаак Бабель.
Рассказы
СТАРАТЕЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА
Три махновца - Гнилошкуров и еще двое - условились с
женщиной об любовных услугах. За два фунта сахару она
согласилась принять троих, но на третьем не выдержала и
закружилась по комнате. Женщина выбежала во двор и
повстречалась во дворе с Махно. Он перетянул ее арапником и
рассек верхнюю губу, досталось и Гнилошкурову.
Это случилось утром в девятом часу, потом прошел день в
хлопотах, и вот ночь и идет дождь, мелкий дождь, шепчущий,
неодолимый. Он шуршит за стеной, передо мной в окне висит
единственная звезда. Каменка потонула во мгле; живое гетто
налито живой тьмой, и в нем идет неумолимая возня махновцев.
Чей-то конь ржет тонко, как тоскующая женщина, за околицей
скрипят бессонные тачанки, и канонада затихая укладывается
спать на черной, на мокрой земле.
И только на далекой улице пылает окно атамана. Ликующим
прожектором взрезывает оно нищету осенней ночи и трепещет,
залитое дождем. Там, в штабе батько, играет духовой оркестр в
честь Антонины Васильевны, сестры милосердия, ночующей у Махно
в первый раз. Меланхолические густые трубы гудят все сильнее, и
партизаны, сбившись под моим окном, слушают громовой напев
старинных маршей. Их трое сидит под моим окном - Гнилошкуров с
товарищами, потом Кикин подкатывается к ним, бесноватый
казаченок. Он мечет ноги в воздух, становится на руки, поет и
верещит и затихает с трудом, как после припадка.
- Овсяница, - шепчет вдруг Гнилошкуров, - овсяница, -
говорит он с тоской, - отчего этому быть возможно, когда она
после меня двоих свезла и вполне благополучно... И тем более
подпоясуюсь я, она мне такое закидает, пожилой, говорит, мерси
за компанию, вы мне приятный... Анелей, говорит, звать меня,
такое у меня имя Анеля... И вот, Овсяница, я так раскладаю, что
она с утра гадкой зелени наелась, она наелась, и тут Петька
наскочил на наше горе...
- Тут Петька наскочил, - сказал пятнадцатилетний Кикин,
усаживаясь и закурил папиросу. - Мужчина, она Петьке говорит,
будьте настолько любезны, у меня последняя сила уходит, и как
вскочит, завинтилась винтом, а ребята руки расставили, не
выпущают ее из дверей, а она сыпит и сыпит... - Кикин встал,
засиял глазами и захохотал. - Бежит она, а в дверях батько...
Стоп, говорит, вы, без сомнения, венерическая, на этом же месте
вас подрубаю, и как вытянет ее, и она, видать, хотит ему свое
сказать.
- И то сказать, - вступает тут, перебивая Кикина,
задумчивый и нежный голос Петьки Орлова, - и то сказать, что
есть жады между людьми, есть безжалостные жады... Я сказывал ей
- нас трое, Анеля, возьми себе подругу, поделись сахаром, она
тебе подсобит... Нет, говорит, я на себя надеюсь, что выдержу,
мне троих детей прокормить, неужели я девица какая-нибудь...
- Старательная женщина - уверил Петьку Гнилошкуров, все
еще сидевший под моим окном, - старательная до последнего...
И он умолк. Я услышал снова шум воды. Дождь попрежнему
лепечет и ноет и стенает по крышам. Ветер подхватывает его и
гнет на бок. Торжественное гудение труб замолкает на дворе
Махно. Свет в его комнате уменьшился наполовину. Тогда встал с
лавочки Гнилошкуров и переломил своим телом мутное мерещание
луны. Он зевнул, заворотил рубаху, почесал живот, необыкновенно
белый, и пошел в сарай спать. Нежный голос Петьки Орлова поплыл
за ним по следам.
- Был в Гуляй-Поле пришлый мужик Иван Голубь, - сказал
Петька, - был тихий мужик, непьющий, веселый в работе, много на
себя ставил и подорвался на смерть... Жалели его люди в
Гуляй-Поле и всем селом за гробом пошли, чужой был, а пошли...
И подойдя к самой двери сарая, Петька забормотал об
умершем Иване, он бормотал все тише, душевнее.
- Есть безжалостные между людей, - ответил ему
Гнилошкуров, засыпая, - есть, это верное слово...
Гнилошкуров заснул, с ним еще двое, и только я остался у
окна. Глаза мои испытывают безгласную тьму, зверь воспоминаний
скребет меня, и сон нейдет.
...Она сидела с утра на главной улице и продавала ягоды.
Махновцы платили ей отменными бумажками. У нее было пухлое
легкое тело блондинки. Гнилошкуров, выставив живот, грелся на
лавочке. Он дремал, ждал, и женщина, спеша расторговаться,
устремляла на него синие глаза и покрывалась медленным нежным
румянцем.
Анеля, - шепчу я ее имя, - Анеля...
В ЩЕЛОЧКУ
Есть у меня знакомая - мадам Кебчик. В свое время, уверяет
мадам Кебчик, она меньше пяти рублей "ни за какие благи" не
брала. Теперь у нее семейная квартира, и в семейной квартире
две девицы - Маруся и Тамара. Марусю берут чаще, чем Тамару.
Одно окно из комнаты девушек выходит на улицу, другое -
отдушина под потолком, в ванную. Я увидел это и сказал Фанни
Осиповне Кебчик:
- По вечерам вы будете приставлять лестницу к окошечку,
что в ванной. Я взбираюсь на лестницу и заглядываю в комнату к
Марусе. За это пять рублей.
Фанни Осиповна сказала:
- Ах, какой балованный мужчина! - И согласилась.
По пяти рублей она получала нередко. Окошечком я
пользовался тогда, когда у Маруси бывали гости. Все шло без
помех, но однажды случилось глупое происшествие.
Я стоял на лестнице. Электричества Маруся, к счастью, не
погасила. Гость был в этот раз приятный, непритязательный и
веселый малый, с безобидными этакими и длинными усами.
Раздевался он хозяйственно: снимет воротник, взглянет в
зеркало, найдет у себя под усами прыщик, рассмотрит его и
выдавит платочком. Снимет ботинку и тоже исследует - нет ли в
подошве изъяну.
Они поцеловались, разделись и выкурили по папироске. Я
собирался слезать. И в это мгновение я почувствовал, что
лестница скользит и колеблется подо мною. Я цепляюсь за окошко
и вышибаю форточку. Лестница падает с грохотом. Я вишу под
потолком. Во всей квартире гремит тревога. Сбегаются Фанни
Осиповна, Тамара и неведомый мне чиновник в форме министерства
финансов. Меня снимают. Положение мое жалкое. В ванную входят
Маруся и долговязый гость. Девушка всматривается в меня,
цепенеет и говорит тихо:
- Мерзавец, ах какой мерзавец...
Она замолкает, обводит всех нас бессмысленным взглядом,
подходит к долговязому, целует отчего-то его руку и плачет.
Плачет и говорит, целуя:
- Милый, боже мой, милый...
Долговязый стоит дурак дураком. У меня непреодолимо бьется
сердце. Я царапаю себе ладони и ухожу к Фанни Осиповне.
Через несколько минут Маруся знает все. Все известно и все
забыто. Но я думаю: отчего девушка целовала долговязого?
- Мадам Кебчик, - говорю я, - приставьте лестницу в
последний раз. Я дам вам десять рублей.
- Вы слетели с ума, как ваша лестница, - отвечает хозяйка
и соглашается.
И вот я снова стою у отдушины заглядываю снова и вижу -
Маруся обвила
...Закладка в соц.сетях
