Жанр: История
Рассказы
...уская
глаз с серебра, и повел жеребца. Сашка выбрала покатое место на
полянке и поставила кобылу.
- Ты один, видно, по земле с жеребцом ходишь, - сказала
она Степке и стала направлять Урагана. - Да только кобыленка у
меня позиционная, два года не покрыта; дай, думаю, хороших
кровей добуду...
Сашка справилась с жеребцом и потом отвела в сторонку свою
лошадь:
- Вот мы и с начинкой, девочка, - прошептала она,
поцеловала свою кобылу в лошадиные пегие мокрые губы с
нависшими палочками слюны, потерлась об лошадиную морду и стала
вслушиваться в шум, топавший по лесу.
- Вторая бригада бежит, - сказала Сашка строго и
обернулась ко мне. - Ехать надо, Лютыч...
- Бежит, не бежит, - закричал Дуплищев, и у него
перехватило в горле, - ставь, дьякон, деньги на кон...
- С деньгами я вся тут, - пробормотала Сашка и вскочила на
кобылу.
Я бросился за ней, и мы двинулись галопом. Вопль Дуплищева
раздался за нами и легкий стук выстрела.
- Обратите маленькое внимание, - кричал казачонок и изо
всех сил бежал по лесу.
Ветер прыгал между ветвями, как обезумевший заяц, вторая
бригада летела сквозь галицийские дубы, Ворошилов стоял на
холмике и стрелял из маузера, безмятежная пыль канонады
восходила над землей, как над мирной хатой. И по знаку начдива
мы пошли в атаку, в незабываемую атаку при Чесниках.
ЗАМОСТЬЕ.
<Из книги "Конармия".>
Начдив и штаб его лежали на скошенном поле в трех верстах
от Замостья. Войскам предстояла ночная атака города. Приказ по
армии требовал, чтобы мы ночевали в Замостье, и начдив ждал
донесений о победе.
Шел дождь. Над залитой землей летели ветер и тьма. Все
звезды были задушены раздувшимися чернилами туч. Изнеможенные
лошади вздыхали и переминались во мраке. Им нечего было дать. Я
привязал повод коня к моей ноге, завернулся в плащ и лег в яму,
полную воды. Размокшая земля открыла мне успокоительные объятия
могилы. Лошадь натянула повод и потащила меня за ногу. Она
нашла пучок травы и стала щипать его. Тогда я заснул и увидел
во сне клуню, засыпанную сеном. Над клуней гудело пыльное
золото молотьбы. Снопы пшеницы летели по небу, июльский день
переходил в вечер, и чащи заката запрокидывались над селом.
Я был простерт на безмолвном ложе, и ласка сена под
затылком сводила меня с ума. Потом двери сарая разошлись со
свистом. Женщина, одетая для бала, приблизилась ко мне. Она
вынула грудь из черных кружев корсажа и понесла ее мне с
осторожностью, как кормилица пищу. Она приложила свою грудь к
моей. Томительная теплота потрясла основы моей души, и капли
пота, живого, движущегося пота, закипели между нашими сосками.
- Марго, - хотел я крикнуть, - земля тащит меня на веревке
своих бедствий, как упирающегося пса, но все же я увидел вас,
Марго...
Я хотел это крикнуть, но челюсти мои, сведенные внезапным
холодом, не разжимались. Тогда женщина отстранилась от меня и
упала на колени.
- Иисусе, - сказала она, - прими душу усопшего раба
твоего.
Она укрепила два истертых пятака на моих веках и забила
благовонным сеном отверстие рта. Вопль тщетно метался по кругу
закованных моих челюстей, потухающие зрачки медленно
повернулись под медяками, я не смог разомкнуть моих рук и...
проснулся.
Мужик с свалявшейся бородой лежал передо мной. Он держал в
руках ружье. Спина лошади черной перекладиной резала небо.
Повод тугой петлей сжимал мою ногу, торчавшую кверху.
- Заснул земляк, - сказал мне мужик и улыбнулся ночными,
бессонными глазами, - лошадь тебя с полверсты протащила...
Я распутал ремень и встал. По лицу моему, разодранному
бурьяном, лилась кровь.
Тут же, в двух шагах от нас, лежала передовая цепь. Мне
видны были трубы Замостья, вороватые огни в теснинах его гетто
и каланча с разбитым фонарем. Сырой рассвет стекал на нас, как
волны хлороформа. Зеленые ракеты взвились над польским лагерем.
Они затрепетали в воздухе, осыпались, как розы под луной, и
угасли.
И я услышал отдаленное дуновение стона. Дым потаенного
убийства бродил вокруг нас.
- Бьют кого-то, - сказал я, - кого это бьют?..
- Поляк тревожится, - ответил мне мужик, - поляк жидов
режет...
Мужик переложил ружье из правой руки в левую. Борода его
свернулась совсем на бок, он посмотрел на меня с любовью и
сказал:
- Длинные эти ночи в цепу, конца этим ночам нет. И вот
приходит человеку охота поговорить с другим человеком, а где
его возьмешь, другого человека-то?..
Мужик заставил меня прикурить от его огонька.
- Жид всякому виноват, - сказал он, - и нашему, и вашему.
Их после войны самое малое количество останется. Сколько в
свете жидов считается?
- Десять миллионов, - ответил я и стал взнуздывать коня.
- Их двести тысяч останется, - вскричал мужик и тронул
меня за руку, боясь, что я уйду. Но я взобрался на седло и
поскакал к тому месту, где был штаб.
Начдив готовился уже уезжать. Ординарцы стояли перед ним
на вытяжку и спали стоя. Спешенные эскадроны ползли по мокрым
буграм.
- Прижалась наша гайка, - прошептал начдив и уехал.
Мы последовали за ним по дороге в Ситанец.
Снова пошел дождь. Мертвые мыши поплыли по дорогам. Осень
окружила засадой наши сердца, и деревья, голые мертвецы,
поставленные на обе ноги, закачались на перекрестках.
Мы приехали в Ситанец утром. Я был с Волковым квартирьером
штаба. Он нашел для нас свободную хату у края деревни.
- Вина, - сказал я хозяйке, - вина, мяса и хлеба!
Старуха сидела на полу и кормила из рук спрятанную под
кроватью телку.
- Ниц нема, - ответила она равнодушно. - И того времени не
упомню, когда было.
Я сел за стол, снял с себя револьвер и заснул. Через
четверть часа я открыл глаза и увидел Волкова, согнувшегося над
подоконником. Он писал письмо к невесте.
"Многоуважаемая Валя, - писал он, - помните ли вы меня?"
Я прочитал первую строчку, потом вынул спички из кармана и
поджег кучу соломы на полу. Освобожденное пламя заблестело и
кинулось ко мне. Старуха легла на огонь грудью и затушила его.
- Что ты делаешь, пан? - сказала старуха, и отступила в
ужасе.
Волков обернулся, устремил на хозяйку пустые глаза и снова
принялся за письмо.
- Я спалю тебя, старая, - пробормотал я, засыпая, - тебя
спалю и твою краденую телку.
- Чекай, - закричала хозяйка высоким голосом. Она побежала
в сени и вернулась с кувшином молока и хлебом. Мы не успели
съесть и половины, как во дворе застучали выстрелы. Их было
множество. Они стучали долго и надоели нам. Мы кончили молоко,
и Волков ушел во двор для того, чтобы узнать, в чем дело.
- Я заседлал твоего коня, - сказал он мне в окошко, -
моего прострочили, лучше не надо. Поляки ставят пулеметы в ста
шагах.
И вот на двоих у нас осталась одна лошадь. Она едва
вынесла нас из Ситанца. Я сел в седло, а Волков пристроился
сзади.
Обозы бежали, ревели и тонули в грязи. И утро сочилось на
нас, как хлороформ сочится на госпитальный стол.
- Вы женаты, Лютов? - сказал вдруг Волков, сидевший сзади.
- Меня бросила жена, - ответил я и задремал на несколько
мгновений литературе, предназначенной для массового
распространения?
Мы видели, что в общем и целом требования эти
удовлетворены. Освещены все области естествознания, имеющие
значение для выработки правильного взгляда на мир и понимания
основных законов природы, даны хорошие руководства для работы
по усвоению методики познания природы, затронуто не мало чисто
практических вопросов, не забыто ознакомление широких кругов с
последними достижениями науки. Все книжки, за единичными
исключениями ("Химия" Роско), вполне научны и свободны от
вульгаризации в ущерб этой научности, большинство из них вполне
доступно для мало подготовленного читателя. Целое море света и
знания внесут эти книжки во мрак нашего невежества, неоценимый
материал дают они учителю, лектору, пропагандисту, культурнику,
и Научно-популярный Отдел, - надо признать, - несмотря на
трудные условия, сумел выковать острое орудие для борьбы с
нашей исконной русской темнотой.
Теперь дело за нами. Печать, агитпропы, культурные
учреждения и организации, парткомы, комсомол, коммунисты,
культурники, учителя, одним словом все, кому дороги интересы
просвещения масс, должны неустанно стремиться к тому, чтобы эти
книги дошли до масс, попали в каждую фабрично-заводскую,
сельскую и красноармейскую библиотеку, были бы под руками у
каждого учителя. Мало еще сделано нами в этом направлении,
долго еще остаются прекрасные книги валяться на полках книжных
магазинов, иной раз непонятно долго ищут они даже эти полки, но
будем надеяться, что мы, наконец, расшевелимся и издания
Научно-популярного Отдела найдут своего читателя.
Они стоят того.
МОЙ ПЕРВЫЙ ГУСЬ.
[Из книги КОНАРМИЯ]
Тимошенко, начдив шесть, встал, завидев меня, и я
несказанно удивился красоте гигантского его тела. Он встал и
пурпуром своих рейтуз, малиновой шапченкой, сбитой на бок,
орденами, вколоченными в грудь, разрезал губу пополам, как
штандарт разрезает небо. От него пахло недосягаемыми духами и
приторной прохладой мыла. Длинные ноги его были похожи на
девушек, закованных до плеч в блистающие ботфорты.
Он улыбнулся мне, ударил хлыстом по столу и вдруг потянул
к себе приказ, только что отдиктованный начальником штаба. Это
был приказ Ивану Чеснокову выступать с вверенным ему полком в
направлении Чугунов-Добрыводка и войдя в соприкосновение с
неприятелем, такового уничтожить.
...каковое уничтожение, - стал писать начдив и измарал
весь лист, - возлагаю на ответственность того же Чеснокова
вплоть до высшей меры, которого и шлепну на месте, в чем вы
товарищ Чесноков, работая со мною на фронтах не первый месяц,
не можете сомневаться...
Начдив шесть подписал приказ с завитушкой, бросил его
ординарцам и повернул ко мне серые глаза, в которых танцовало
веселье.
- Сказывай, - крикнул он и рассек воздух хлыстом.
Потом он прочитал бумагу о прикомандировании меня к штабу
дивизии.
- Провести приказом, - сказал начдив, - провести приказом
и зачислить на всякое удовольствие кроме переднего. Ты
грамотный?
- Грамотный, - ответил я, завидуя железу и цветам этой
юности. - Кандидат прав Петербургского университета.
- Ты из киндербальзамов - закричал он, смеясь, - и очки на
носу... Какой паршивенький... Шлют вас не спросясь, - а тут
режут за очки... Поживешь с нами, что-ль?
- Поживу, - ответил я и пошел с квартирьером на село
искать ночлега.
Квартирьер нес на плечах мой котелок, деревенская улица
лежала перед нами, круглая и желтая, как тыква, умирающее
солнце испускало на небе свой розовый дух.
Мы подошли к хате с расписанными венцами, квартирьер
остановился и сказал вдруг с недоумением:
- Канитель тут у нас с очками и унять нельзя. Человек
высшего отличия - из него здесь душа вон. А пограбь вы
мало-мало или испорть даму, самую чистенькую даму, - тогда вам
от бойцов ласка...
Он помялся с моим сундучком на плечах, подошел ко мне
совсем близко, потом отскочил, полный отчаяния, и побежал в
первый двор. Казаки сидели там на сене и брили друг друга.
- Вот бойцы, - сказал квартирьер и поставил на землю мой
сундучок - согласно приказания товарища Тимошенки обязаны вы
принять этого человека до себя в помещение и без глупостев,
потому этот человек, пострадавший по ученой части.
Квартирьер побагровел и ушел не оборачиваясь. Я приложил
руку к козырьку и отдал честь казакам. Молодой парень с
льняными висячими волосами и с прекрасным рязанским лицом
подошел к моему сундучку и выбросил его за ворота. Потом он
повернулся ко мне задом и с особенной сноровкой стал издавать
постыдные звуки.
- Орудия номер два нуля, - крикнул ему казак постарше и
засмеялся, - крой беглым.
Парень истощил нехитрое свое уменье и отошел. Тогда ползая
по земле, я стал собирать рукописи и дырявые мои обноски,
вывалившиеся из чемодана. Я собрал их и отнес на другой конец
двора. У хаты на кирпичиках стоял котел, в нем варилась
свинина, она дымилась, как дымится издалека родной дом в
деревне и путала во мне голод с одиночеством без примера. Я
покрыл сеном разбитый мой сундочок, сделал из него изголовье и
лег на землю, чтобы прочесть в Правде речь Ленина на втором
конгрессе Коминтерна. Солнце падало на меня из зубчатых
пригорков, казаки ходили по моим ногам, парень потешался надо
мной без устали и излюбленные строчки шли ко мне тернистой
дорогой и не могли дойти. Тогда я отложил газеты и пошел к
хозяйке, сучившей пряжу на крыльце.
- Хозяйка, - сказал я, - мне жрать надо.
Старуха подняла на меня расплывшиеся белки полуослепших
глаз и опустила их снова.
- Товарищ, - сказала она помолчав - от этих дел я желаю
повеситься.
- Господа бога душу мать, - пробормотал я тогда с досадой
и толкнул старуху кулаком в грудь - толковать тут с вами...
И отвернувшись я увидел чужую саблю, валявшуюся
неподалеку. Строгий гусь шатался по двору и безмятежно чистил
перья. Я догнал его и пригнул к земле, гусиная головка треснула
под моим сапогом, треснула и потекла. Белая шея была разостлана
в навозе и крылья заходили над убитой птицей.
- Господа бога душу мать, - сказал я, копаясь в гусе
саблей, - изжарь мне его хозяйка...
Старуха, блестя слепотой и очками подняла птицу, завернула
ее в передник и потащила к кухне.
- Товарищ, - сказала она помолчав, - я желаю повеситься, -
и закрыла за собой дверь.
Казаки сидели уже вокруг своего котелка. Они сидели
недвижимые, прямые, как жрецы, и не смотрели на гуся.
- Подходяще, - сказал один из них и зачерпнул ложкой щи. И
они стали ужинать с сдержанным изяществом мужиков, уважающих
друг друга. А я вытер саблю песком и вышел за ворота и вернулся
снова томясь. Луна висела уже над двором как дешевая серьга.
- Братишка, - сказал мне вдруг Суровков, старший из
казаков, - садись с нами снедать, покеле твой гусь доспеет.
Он вынул из сапога запасную ложку и подал ее мне. Мы
похлебали самодельных щей и съели свинину.
- В газете-то што пишут? - спросил парень с льняным
волосом и опростал мне место.
- В газете Ленин пишет, - сказал я, вытаскивая Правду, -
Ленин пишет, что во всем у нас недостача.
И громко, как торжествующий глухой, я прочитал казакам
ленинскую речь.
Вечер завернул меня в живительную влагу сумрачных своих
простынь, вечер приложил материнские ладони к пылающему моему
лбу. Я читал и ликовал и подстерегал, ликуя, таинственную
кривую ленинской прямой.
- Правда всякую ноздрю щекочет, - сказал Суровков, когда я
кончил, - да как ее из кучи вытащишь? А он бьет сразу, как
курица по зерну.
Это сказал о Ленине Суровков, взводный штабного эскадрона
и потом мы пошли спать на сеновале. Мы спали шестеро там,
согреваясь друг от друга с перепутанными ногами, под дырявой
крышей, пропускавшей звезды. Я видел сны и женщин во сне и
только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло.
Письмо.
<из книги "КОНАРМИЯ">
Вот письмо на родину, продиктованное мне Курдюковым. Оно
не заслуживает забвения. Я переписал его, не приукрашивая, и
передаю дословно, в согласии с истиной.
- Любезная мама Евдокия Федоровна. В первых строках сего
письма спешу вас уведомить, что благодаря господа, я есть жив и
здоров, чего желаю от вас слыхать то же самое. А также нижающе
вам кланяюсь от бела лица до сырой земли,.. (следует
перечисление родственников, крестных, кумовьев. Опустим это.
Перейдем ко второму абзацу).
- Любезная мама, Евдокия Федоровна Курдюкова. Спешу вам
писать, что я нахожусь в красной Конной армии товарища
Буденого, а также тут находится ваш кум Никон Васильич, который
есть в настоящее время красный герой. Они взяли меня к себе, в
экспедицию Политотдела, где мы развозим на позиции литературу и
газеты - Московские Известия Цик, Московская Правда и родную
беспощадную газету Красный Кавалерист, которую всякий боец на
передовой позиции желает прочитать и опосля этого он с
геройским духом рубает подлую шляхту и я живу при Никон
Васильиче очень великолепно.
- Любезная мама, Евдокия Федоровна. Пришлите чего можете
от вашей силы-возможности. Просю вас заколоть рябого кабанчика
и сделать мне посылку в Политотдел товарища Буденого, получить
Василию Курдюкову. Кажные сутки я ложуся отдыхать не евши и
безо всякой одежи, так что дюже холодно. Напишите мне письмо за
моего Степу, живой он или нет, просю вас досматривайте до него
и напишите мне за него - засекается он еще или перестал, а
также насчет чесотки в передних ногах, подковали его или нет.
Просю вас, любезная мама Евдокия Федоровна, обмывайте ему
беспременно передние ноги с мылом, которое я оставил за
образами, а если папаша мыло истребили так купите в Краснодаре
и бог вас не оставит. Могу вам писать также, что здеся страна
совсем бедная, мужики со своими конями хоронятся от наших
красных орлов по лесам, пшеницы видать мало и она ужасно
мелкая, мы с нее смеемся. Хозяева сеют рожь и то же самое овес.
На палках здеся растет хмель, так что выходит очень аккуратно;
из него гонют самогон.
Во вторых строках сего письма спешу вам описать за папашу,
что они порубали брата Федора Тимофеича Курдюкова тому назад с
год времени. Наша красная бригада товарища Апанасенки наступала
на город Ростов, когда в наших рядах произошла измена. А папаша
были в тое время у Деникина за командира роты. Которые люди их
видали, - то говорили, что они носили на себе медали, как при
старом режиме. И по случаю той измены всех нас побрали в плен и
брат Федор Тимофеич попались папаше на глаза. И папаша начали
Федю резать, говоря - шкура, красная собака, сукин сын и разно
и резали до темноты, пока брат Федор Тимофеич не кончился. Я
написал тогда до вас письмо, как ваш Федя лежит без креста. Но
папаша пымали меня с письмом и говорили: вы материны дети, вы
ейный корень, потаскухин, я вашу матку брюхатил и буду
брюхатить, моя жизнь погибшая, изведу я за правду свое семя и
еще разно. Я принимал от них страдания, как спаситель Исус
Христос. Только в скорости я от папаши убег и прибился до своей
части товарища Апанасенки. И наша бригада получила приказание
итти в город Воронеж пополняться и мы получили там пополнение,
а также коней, сумки, ноганы и все что до нас принадлежало. За
Воронеж могу вам описать, любезная мама Евдокия Федоровна, что
это городок очень великолепный, будет поболе Краснодара, люди в
ем очень красивы, речка способная до купанья. Давали нам хлеба
по два фунта в день, мяса пол фунта и сахару подходяще, так что
вставши пили сладкий чай, то же самое вечеряли и про голод
забыли, а в обед я ходил к брату Семен Тимофеичу за блинами или
гусятиной и опосля этого лягал отдыхать. В тое время Семен
Тимофеича за его отчаянность весь полк желал иметь за командира
и от товарища Буденого вышло такое приказание и он получил двух
коней, справную одежу, телегу для барахла отдельно и орден
Красного Знамени, и я при ем считался братом. Таперича какой
сосед вас начнет забижать - то Семен Тимофеич может его вполне
зарезать. Потом мы начали гнать генерала Деникина, порезали их
тыщи и загнали в Черное море, но только папаши нигде не был о
видать и Семен Тимофеич их разыскивали по всех позициях, потому
что они очень скучали за братом Федей. Но только, любезная
мама, как вы знаете, за папашу и за его упорный характер, так
он что сделал - нахально покрасил себе бороду с рыжей на
вороную и находился в городе Майкоп в вольной одеже, так что
никто из жителей не знал, что он есть самый что ни на есть
стражник при старом режиме. Но только правда - она себя окажет,
кум ваш Никон Васильич случаем увидал его в хате у жителя и
написал до Семен Тимофеича письмо. Мы посидали на коней и
пробегли двести верст - я, брат Сенька и желающие ребята из
станицы.
И что же мы увидали в городе Майкопе? Мы увидали, что тыл
никак не сочувствует фронту и в ем повсюду измена и полно
жидов, как при старом режиме. И Семен Тимофеич в городе Майкопе
с жидами здорово спорился, которые не выпущали от себя папашу и
засадили его в тюрьму под замок, говоря - пришел приказ
товарища Троцкого не рубать пленых, мы сами его будем судить,
не серчайте, он свое получит. Но только Семен Тимофеич свое
взял и доказал, то он есть командир полка и имеет от товарища
Буденого все ордена Красного Знамени и грозился всех порубать,
которые спорятся за папашину личность и не выдают ее, и также
грозились ребята со станицы. Но только Семен Тимофеич папашу
получили и они стали папашу плетить и выстроили во дворе всех
бойцев, как принадлежит к военому порядку. И тогда Сенька
плеснул папаше Тимофей Родионычу воды на бороду и с бороды
потекла краска. И Сенька спросил Тимофей Родионыча:
- Хорошо вам, папаша, в моих руках?
- Нет, сказали папаша, - худо мне.
Тогда Сенька спросил:
- А Феде, когда вы его резали, хорошо было в ваших руках?
- Нет, сказали папаша, - худо было Феде.
Тогда Сенька спросил:
- А думали вы, папаша, что и вам худо будет?
- Нет, сказали папаша, - не думал я, что мне худо будет.
Тогда Сенька поворотился к народу и сказал:
- А я так думаю, что если попадусь я к вашим, то не будет
мне пощады. А теперь, папаша, мы будем вас кончать.
И Тимофей Родионыч зачал нахально ругать Сеньку по матушке
и в Богородицу и бить Сеньку по морде и Семен Тимофеич услали
меня со двора. Так что я не могу, любезная мама, Евдокия
Федоровна, описать вам за то, как кончали, папашу, потому я был
усланый со двора.
Опосля этого мы получили стоянку в городе в
Новороссийском. За этот город можно рассказать, что за ним
никакой суши больше нет, а одна вода, Черное море, и мы там
оставалися до самого мая, когда выступили на польский фронт и
треплем шляхту почем зря...
Остаюсь ваш любезный сын Василий Тимофеич Курдюков. Мамка,
доглядайте до Степки и бог вас не оставит.
Вот письмо Курдюкова, ни в одном слове не измененное.
Когда я кончил - он взял исписанный листок и спрятал его за
пазуху, на голое тело.
- Курдюков, - спросил я мальчика, - злой у тебя был отец?
- Отец у меня был кобель, - ответил он угрюмо.
- А мать лучше?
- Мать подходящая. Если желаешь вот наша фамилия...
Он протянул мне сломанную фотографию. На ней был изображен
Тимофей Курдюков, плечистый стражник в форменном картузе и с
расчесанной бородой, недвижимый, скуластый, с сверкающим
взглядом бесцветных и бессмысленных глаз. Рядом с ним, в
бамбуковом креслице мерцала крохотная крестьянка в выпущенной
кофте с чахлыми, светлыми и застенчивыми чертами лица. А у
стены, у этого жалкого провинциального фотографического фона с
цветами и голубями высились два парня - чудовищно огромные,
тупые, широколицые, лупоглазые, застывшие, как на ученьи, два
брата Курдюковых - Федор и Семен.
Смерть Долгушова.
<из книги "КОНАРМИЯ">
Завесы боя придвигались к городу. В полдень пролетел мимо
нас Корочаев в черной бурке - опальный начдив 4, сражающийся в
одиночку и ищущий смерти. Он крикнул мне на бегу:
- Коммуникации наши порваны, Радзивилов и Броды в огне.
И ускакал - развевающийся, весь черный, с угольными
зрачками.
На равнине, гладкой, как доска, перестраивались бригады.
Солнце катилось в багровой пыли. Раненые закусывали в канавах.
Сестры милосердия лежали на траве и вполголоса пели. Афонькины
разведчики рыскали по полю, выискивая мертвецов и
обмундирование. Афонька проехал в двух шагах от меня и сказал,
не поворачивая головы:
- Набили нам ряжку. Дважды два. Есть думка за начдива,
смещают. Сомневаются бойцы...
Поляки подошли к лесу, верстах в трех от нас и поставили
пулеметы где-то близко. Пули скулят и взвизгивают. Жалоба их
наростает невыносимо. Пули подстреливают землю и роются в ней,
дрожа от нетерпения. Вытягайченко, командир полка, храпевший на
солнцепеке, закричал во сне и проснулся. Он сел на коня и
поехал к головному эскадрону. Лицо его было мятое, в красных
полосах от неудобного сна, а карманы полны слив.
- Сукиного сына, - сказал он сердито и выплюнул изо рта
косточки, - вот гадкая канитель. Тимошка, выкидай флаг.
- Пойдем, что-ль, - спросил Тимошка, вынимая древко из
стремян и размотал знамя, на котором была нарисована звезда и
написано про III Интернационал.
- Там видать будет, - сказал Вытягайченко и вдруг закричал
дико: - Девки, сидай на коников. Скликай людей, эскадронные...
Трубачи проиграли тревогу. Эскадроны построились в
колонну. Из канавы вылез раненый и, прикрываясь ладонью, сказал
Вытягайченке:
- Тарас Григорьевич, я есть делегат, видать вроде того,
что останемся мы...
- Отобьетесь... - пробормотал Вытягайченко и поднял коня
на дыбы.
- Есть такая надея у нас, Тарас Григорьевич, что не
отобьемся, - сказал раненый ему вслед.
- Не канючь - обернулся Вытягайченко, - небось не оставлю
- и скомандовал повод.
И тотчас же зазвенел плачущий и бабий голос Афоньки Биды,
моего друга:
- Не переводи ты с места на рыся, Тарас Григорьевич, до
его пять верст бежать, как будешь рубать, когда у нас лошади
замореные... Хапать нечего - поспеешь к богородице груши
околачивать...
- Шагом, - скомандовал Вытягайченко, не поднимая глаз.
Полк ушел.
- Если думка за начдива правильная, прошептал Афонька
задерживаясь, - если смещают, тогда мыли холку и выбивай
под
...Закладка в соц.сетях
