Жанр: История
Рассказы
...кой черты. В
правой руке у Аполека был ящик с красками, левой он вел слепого
гармониста. Певучий шаг их немецких башмаков, окованных
гвоздями, звучал спокойствием и надеждой. С тонкой шеи Аполека
свисал канареечный шарф, три шоколадных перышка покачивались на
тирольской шляпе слепого Готфрида.
В корчме, на подоконнике, пришельцы разложили краски и
гармонии. Художник размотал свой шарф, нескончаемый, как лента
ярмарочного фокусника. Потом он вышел во двор, разделся до-нага
и облил студеною водой свое розовое узкое и хилое тело. Жена
Шмереля принесла гостям изюмной водки и миску благовонной
зразы. Насытившись, Готфрид положил гармонию на свои острые
колени. Он вздохнул, откинул голову и пошевелил худыми
пальцами. Звуки гейдельбергских песен огласили прокопченные
стены еврейского шинка. Аполек подпевал слепцу дребезжащим
голосом. Все это выглядело так, как будто из костела святой
Индегильды перенесли к Шмерелю орган и на органе рядышком
уселись музы в пестрых ватных шарфах и подкованных немецких
башмаках.
Гости пели до заката, потом они уложили в холщевые мешки
гармонию и краски, и пан Аполек с низким поклоном передал
Брайне, жене корчмаря, лист бумаги.
- Милостивая пани Брайна, - сказал он, - примите от
бродячего художника, крещеного христианским именем Аполинария,
этот ваш портрет, как знак холопской нашей признательности, как
свидетельство роскошного вашего гостеприимства. Если бог Исус
продлит мои дни и укрепит мое искусство, я вернусь, чтобы
переписать красками этот портрет. К волосам вашим подойдут
жемчуга, и на груди мы припишем изумрудное ожерелье.
На небольшом листе бумаги красным карандашом, карандашом,
красным и мягким, как глина, было изображено смеющееся лицо
пани Брайны, обрамленное медными кудрями.
- Мои деньги, - вскричал Шмерель, когда увидел портрет
своей жены. Но постояльцы были уже далеко. Шмерель схватил
палку и пустился в погоню. Но по дороге он вспомнил вдруг
розовое тело Аполека, залитое водой, и солнце у него на
дворике, и тихий звон гармонии. И Шмерель смутился духом и,
отложив палку, вернулся к себе домой.
На следующее утро Аполек представил новоградскому ксендзу
диплом об окончании Мюнхенской академии и разложил перед ним
двенадцать картинок на темы из Священного Писания. Картины были
написаны маслом на тонких пластинках кипарисного дерева. И
патер увидел на своем столе горящий пурпур мантий, блеск
смарагдовых полей и цветистые покрывала, накинутые на
светящиеся равнины Палестины.
Святые пана Аполека, весь этот несравненный набор ликующих
и простоватых старцев, седобородых, плечистых, краснолицых, был
втиснут в потоки шелка и могучих вечеров.
В тот же день пан Аполек получил заказ на роспись нового
костела. И за бенедиктином патер сказал художнику:
- Санта Мария, - сказал он, - желанный пан Аполинарий, из
каких чудесных областей снизошла к нам ваша столь радостная
благодать?..
Аполек работал с усердием, и уже через месяц новый храм
был полон блеяния стад, пыльного золота закатов и палевых
коровьих сосцов.
Буйволы с истертой кожей влеклись в упряжке, собаки с
розовыми мордами бежали впереди отары и в колыбелях,
подвешенных к прямым стволам пальм, качались тучные младенцы.
Коричневые рубища францисканцев окружали колыбель. Толпа
волхвов была изрезана сверкающими лысинами и морщинами,
кровавыми, как раны. В толпе волхвов мерцало лисьей усмешкой
старушечье личико Льва XIII, и сам новоградский ксендз,
перебирая одной рукой китайские резные четки, благословлял
другой, свободной, новорожденного Исуса.
Пять месяцев ползал Аполек, заключенный в свое деревянное
сиденье, вдоль стен, вдоль купола и на хорах.
- У вас пристрастие к знакомым лицам, желанный пан Аполек,
- сказал однажды ксендз, узнав себя в одном из волхвов и пана
Ромуальда в отрубленной голове Иоанна. Он улыбнулся, старый
патер, и послал бокал коньяку художнику, работавшему под
куполом.
Потом Аполек закончил Тайную Вечерю и Побиение камнями
Марии из Магдалы. В одно из воскресений он открыл расписанные
стены. Именитые граждане, приглашенные ксендзом, узнали в
апостоле Павле Янека, хромого выкреста, и в Марии Магдалине -
еврейскую девушку Эльку, дочь неведомых родителей и мать многих
подзаборных детей. Именитые граждане приказали закрыть
кощунственные изображения. Ксендз обрушил угрозы на
богохульника. Но Аполек не закрыл расписанных стен.
Так началась неслыханная война между могущественным телом
католической церкви, с одной стороны, и беспечным богомазом - с
другой. Она длилась три десятилетия, война безжалостная, как
страсть иезуита. Случай едва не возвел кроткого гуляку в
основатели новой ереси. И тогда это был бы самый замысловатый и
смехотворный боец из всех, каких знала уклончивая и мятежная
история римской церкви, боец, в блаженном хмелю обходивший
землю с двумя белыми мышами за пазухой и с набором тончайших
кисточек в кармане.
- Пятнадцать злотых за Богоматерь, двадцать пять злотых за
Святое Семейство и пятьдесят злотых за Тайную Вечерю с
изображением всех родственников заказчика. Враг заказчика может
быть изображен в образе Иуды Искариота и за это добавляется
лишних десять злотых, - так объявил Аполек окрестным крестьянам
после того, как его выгнали из строющегося храма.
В заказах он не знал недостатка. И когда через год,
вызванная исступленными посланиями новоградского ксендза,
прибыла комиссия от епископа в Житомире, она нашла в самых
захудалых и зловонных хатах эти чудовищные семейные портреты,
святотатственные, наивные и живописные, как цветение
тропического сада. Иосифы с расчесанной на-двое сивой головой,
напомаженные Исусы, многорожавшие деревенские Марии с
поставленными врозь коленями - эти иконы висели в красных
углах, окруженные венцами из бумажных цветов.
- Он произвел вас при жизни в святые, - воскликнул викарий
дубенский и новоконстантиновский, - отвечая толпе, защищавшей
Аполека; - он окружил вас неизреченными принадлежностями
святыни, вас, трижды впадавших в грех ослушания, тайных
винокуров, безжалостных заимодавцев, делателей фальшивых весов
и продавцов невинности собственных дочерей...
- Ваше священство, - сказал тогда викарию колченогий
Витольд, скупщик краденого и кладбищенский сторож, - в чем
видит правду всемилостивейший пан Бог, кто скажет об этом
темному народу? И не больше ли истины в картинах пана Аполека,
угодившего нашей гордости, чем в ваших словах, полных хулы и
барского гнева...
Возгласы толпы обратили викария в бегство. Состояние умов
в пригородах угрожало безопасности служителей церкви. Художник
приглашенный на место Аполека, не решился замазать Эльку и
хромого Янека. Их можно видеть и сейчас в боковом приделе
новоградского костела - Янека, апостола Павла, боязливого
хромца с черной клочковатой бородой деревенского отщепенца, и
ее, блудницу из Магдалы, хилую и безумную, с танцующим телом и
впалыми щеками.
Борьба с ксендзом длилась три десятилетия. Потом казацкий
разлив изгнал старого монаха из его каменного и пахучего
гнезда, и Аполек - о, превратности судьбы - водворился в кухне
пани Элизы. И вот я, мгновенный гость, пью по вечерам вино его
беседы.
Беседы о чем? О романтических временах шляхетства, об
ярости бабьего фанатизма, о художнике Луке дель-Роббио и о
семье плотника из Вифлеема.
- Имею сказать пану писарю... - таинственно сообщает мне
Аполек перед ужином.
- Да, - отвечаю я, - да, Аполек, я слушаю вас...
Но костельный служка, пан Робацкий, суровый и серый,
костлявый и ушастый, сидит слишком близко от нас. Он
развешивает перед нами поблекшие полотна молчания и неприязни.
- Имею сказать пану... - шепчет Аполек и уводит меня в
сторону, - что Исус, сын Марии, был женат на Деборе,
иерусалимской девице незнатного рода...
- О, тен чловек, - кричит в отчаянии пан Робацкий, - тен
чловек не умрет на своей постели... Тего чловека забиют
людове...
- После ужина, - упавшим голосом шелестит Аполек, - после
ужина, если пану писарю будет угодно...
Мне угодно. Зажженный началом Аполековой истории, я
расхаживаю по кухне и жду заветного часа. А за окном стоит
ночь, как черная колонна. За окном окоченел живой и темный сад.
Млечным и блещущим потоком льется под луной дорога к костелу.
Земля выложена сумрачным сиянием, и ожерелья светящихся плодов
повисли на кустах. Запах лилий чист и крепок, как спирт. Этот
свежий яд впивается в жирное, бурливое дыхание плиты и мертвит
смолистую духоту ели, разбросанной по кухне.
Аполек в розовом банте и истертых розовых штанах копошится
в своем углу, как доброе и грациозное животное. Стол его
измазан клеем и красками. Старик работает мелкими и чистыми
движениями, и тишайшая мелодическая дробь доносится из его
угла.
Старый Готфрид выбивает ее своими трепещущими пальцами.
Слепец сидит недвижимо в желтом и масляном блеске лампы.
Склонив лысый лоб, он слушает нескончаемую музыку своей слепоты
и бормотанье Аполека, вечного друга.
- ...И то, что говорят пану попы и евангелист Марк, и
евангелист Матфей, - то не есть правда... Но правду можно
открыть пану писарю, которому за пятьдесят марок я готов
сделать портрет под видом блаженного Франциска на фоне зелени и
неба. То был совсем простой святой, пан Франциск. И если у пана
писаря есть в России невеста... Женщины любят блаженного
Франциска, хотя не все женщины, пан...
Так началась в углу, пахнущем елью, история о браке Исуса
и Деборы. Эта девушка имела жениха, по словам Аполека. Ее жених
был молодой израильтянин, торговавший слоновыми бивнями. Но
брачная ночь Деборы кончилась недоумением и слезами. Женщиной
овладел страх, когда она увидела мужа, приблизившегося к ее
ложу. Невыносимая икотка раздула ее глотку. Она изрыгнула все
съеденное ею за свадебной трапезой. Позор пал на Дебору, на
отца ее, на мать ее и на весь род ее. Жених оставил ее, глумясь
и сзывая своих гостей. Тогда Исус, видя необыкновенное томление
женщины, жаждавшей мужа и боявшейся его, возложил на себя
одежду новобрачного и, полный сострадания, соединился с
Деборой, лежавшей в блевотине. Потом она вышла к гостям, шумно
торжествуя и лукаво отводя взоры, как женщина, которая гордится
своим падением. И только Исус стоял в стороне. Смертельная
испарина выступила на его теле и пчела скорби укусила его в
сердце. Никем не замеченный, он вышел из пиршественного зала и
удалился в пустынную страну, на восток от Иудеи, где ждал его
непреклонный Иоанн. И родился у Деборы первенец...
- Где же он? - вскричал я, смеясь и ужасаясь.
- Его скрыли попы, - произнес Аполек с важностью и
приблизил легкий и зябкий палец к своему носу пьяницы.
- Пан художник, - вскричал вдруг Робацкий, поднимаясь из
тьмы, и серые уши его задвигались, - цо вы мувите? То же есть
немыслимо...
- Так, так, - съежился Аполек и схватил Готфрида, - так,
так, пане...
Он потащил слепца к выходу, но на пороге помедлил и
поманил меня пальцем.
- Блаженный Франциск, - прошептал он, мигая глазами, - с
птицей на рукаве, с голубем или щеглом, как пану писарю будет
угодно...
И он исчез с слепым и вечным своим другом.
- О, дурацтво, - произнес тогда Робацкий, костельный
служка, - тен чловек не умрет на своей постеле...
Пан Робацкий широко раскрыл рот и зевнул, как кошка. Я
распрощался и ушел ночевать к себе домой, к моим обворованным
евреям.
По городу слонялась бездомная луна. И я шел с нею вместе,
отогревая в себе неисполнимые мечты и нестройные песни.
Исаак Бабель.
Одесские рассказы
Король.
<из книги "ОДЕССКИЕ РАССКАЗЫ">
Венчание кончилось. Раввин устало опустился в кресло.
Потом он вышел из комнаты и увидел столы, поставленные во всю
длину двора. Их было так много, что они высовывали свой хвост
за ворота, на Госпитальную улицу. Перекрытые бархатом столы
вились по двору, как змеи, которым на брюхо наложили заплаты
всех цветов и они пели густыми голосами - эти заплаты из
оранжевого и красного бархата.
Квартиры были превращены в кухни. Сквозь закопченные двери
било тучное пламя, пьяное и пухлое пламя. В его дымных лучах
пеклись старушечьи лица, бабьи тряские подбородки, замусоленные
груди. Пот розовый, как кровь, розовый, как пена бешеной
собаки, обтекал эти груди разросшегося, сладко воняющего
человечьего мяса. Три кухарки, не считая судомоек, готовили
свадебный ужин. Над ними царила восьмидесятилетняя Рейзя,
традиционная как свиток торы, крохотная и горбатая.
Перед ужином во двор затесался молодой человек,
неизвестный гостям. Он спросил Беню Крика. Он отвел Беню Крика
в сторону.
- Слушайте, король - сказал молодой человек, - я имею вам
сказать пару слов. Меня послала тетя Хана с Костецкой.
- Ну, хорошо, - ответил Беня Крик, по прозвищу король, -
что это за пара слов.
- В участок вчера приехал новый пристав, велела вам
сказать тетя Хана.
- Я знал об этом позавчера, - ответил Беня Крик. - Дальше.
- Он собрал участок и сказал им речь.
- Новая метла чисто метет, - ответил Беня Крик. - Он хочет
облаву. Дальше.
- А когда будет облава, король?
- Она будет завтра.
- Король, она будет сегодня.
- Кто сказал тебе это мальчик?
- Это сказала мне тетя Хана. Вы знаете тетю Хану?
- Я знаю тетю Хану. Дальше.
- Он собрал участок и сказал им речь. Мы должны задушить
Беню Крик, сказал пристав, потому, что там, где есть государь
император, там нет короля. Сегодня, когда Крик выдает замуж
сестру и все они будут там - сегодня нужно сделать облаву.
- Дальше.
- Так шпики начали бояться. Они сказали: если мы сделаем
сегодня облаву, когда у него праздник, так Беня рассерчает и
уйдет много крови. Так пристав сказал - самолюбствие мне
дороже...
- Ну, иди - ответил король.
- Что сказать тете Хане за облаву?
- Скажи: Беня знает за облаву.
И он ушел, этот молодой человек. За ним последовали
человека три из Бениных друзей. Они сказали, что вернутся через
полчаса. И они вернулись через полчаса. Вот - все.
За стол садились не по старшинству. Глупая старость жалка
не менее, чем трусливая юность. И не по богатству. Подкладка
тяжелого кошелька сшита из слез.
На первом месте сидел жених с невестой. Это их день. На
втором месте сидел Сендер Эйхбаум, тесть короля. Это его право.
Историю Сендера Эйхбаума следует знать, потому, что это не
простая история.
Как сделался Беня Крик, налетчик и король налетчиков,
зятем Эйхбаума? Как сделался он зятем человека, у которого было
шестьдесят дойных коров без одной? Тут все дело в налете. Год
тому назад Беня написал Эйхбауму письмо: мосье Эйхбаум,
положите, прошу вас, под ворота на Софиевскую 17, завтра утром
20 тысяч рублей. Если вы этого не сделаете, так вас ждет такое,
что это не слыхано и вся Одесса будет от вас говорить. С
почтением - Беня король.
Три письма одно яснее другого остались без ответа. Тогда
Беня принял меры. Они пришли ночью - девять человек с длинными
палками в руках. Палки были обмотаны просмоленной паклей.
Девять пылающих звезд зажглись на скотном дворе Эйхбаума. Беня
отбил замки у сарая и стал выводить коров по одной. Их ждал
парень с ножем. Он опрокидывал корову с одного удара и погружал
нож в коровье сердце. На земле, залитой кровью, факелы
расцветали, как огненные розы. Работниц отгоняли выстрелами.
Налетчики стреляли в воздух, потому, что если не стрелять в
воздух - то можно убить человека. Когда шестая корова с
предсмертным мычанием упала к ногам короля - Эйхбаум выбежавший
во двор в кальсонах, спросил:
- Что с этого будет, Беня?
- Если у меня не будет денег - у вас не будет коров, мосье
Эйхбаум. Это дважды два.
- Зайди в квартиру, Беня.
Они договорились. Зарезанные коровы были поделены пополам.
Эйхбауму была гарантирована неприкосновенность и выдано в том
удостоверение с печатью. Но чудо пришло позже.
Во время налета, в ту грозную ночь, когда мычали
подкалываемые коровы и телки скользили в материнской крови,
когда факелы плясали как черные девы и бабы-молочницы
шарахались и визжали под дулами дружелюбных браунингов - во
двор выбежала в вырезной рубашке дочь старика Эйхбаума - Циля.
И победа короля стала его поражением.
Через два дня Беня без предупреждения вернул Эйхбауму все
забранные у него деньги. Вечером он явился с визитом. Под его
манжеткой сиял бриллиантовый браслет. Он просил у Эйхбаума руки
его дочери Цили. Старика хватил легкий удар, но он поднялся. В
старике было еще жизни лет на двадцать.
- Эйхбаум, - сказал ему король, - когда вы умрете, я
похороню вас на первом еврейском кладбище, у самых ворот. Я
поставлю вам памятник из розового мрамора. Я сделаю вас
старостой Бродской синагоги. Я брошу специальност, Эйхбаум, я
поступлю в ваше дело кампаньоном. У нас будет двести коров,
Эйхбаум. Я убью всех молочников, кроме вас. Вор не будет ходить
по той улице, на которой вы живете. Я выстрою вам дачу на
шестнадцатой станции... И вы ведь тоже не были в молодости
раввином. Кто подделал завещание, не будет говорить об этом
громко... И зять у вас будет король, не сопляк, а король,
Эйхбаум...
Он добился своего, Беня Крик, потому что он был страстен,
а страсть владычествует над мирами. Новобрачные прожили три
месяца в тучной Бессарабии, среди винограда, обильной пищи и
любовного пота. Потом Беня вернулся в Одессу для того, чтобы
выдать замуж сорокалетнюю сестру свою Двойру, страдающую
базедовой болезнью. Теперь вернемся к свадьбе Двойры, сестры
короля.
К ужину подали индюков, жареных куриц, гусей,
фаршированную рыбу и уху, в которой перламутром отсвечивали
лимонные озера. Над мертвыми гусиными головками качались цветы,
как пышные плюмажи. Но разве жаренных куриц выносит на берег
пенистый прибой Одесского моря? Все благороднейшее из нашей
контрабанды, все, чем славна земля из края в край, делало в ту
звездную, в ту синюю ночь свое разрушительное, свое
обольстительное дело. Нездешнее вино разогревало желудки,
сладко переламывало ноги, дурманило мозги и вызывало отрыжку
звучную, как призыв боевой трубы. Черный кок с "Плутарха",
прибывшего третьего дня из Порт-Саида, вынес за таможенную
черту пузатые бутылки ямайского рома, маслянистую мадеру,
сигары с плантаций Пирионта Моргана и апельсины из окрестностей
Иерусалима. Вот что выносит на берег пенистый прибой Одесского
моря.
Еврейские нищие, насосавшись, как трефные свиньи,
оглушительно стучали костылями. Эйхбаум, распустив жилет,
сощуренным глазком оглядывал будущее собрание и любовно икал.
Оркестр играл туш. Это был, как дивизионный смотр. Туш, ничего,
кроме туша. Налетчики, сидевшие сомкнутыми рядами, вначале
смущались чрезмерным скоплением посторонних. Потом они
разошлись. Лева Кацан разбил на голове своей возлюбленной
бутылку водки. Моня Артиллерист выстрелил в воздух. Но пределов
своих восторг достиг только тогда, когда по обычаю старины,
гости начали одарять новобрачных. Синагогальные шамесы, вскочив
на столы, выпевали под звуки бурлящего туша количество
подаренных рублей и серебряных ложек. И тут друзья короля
показали, чего стоит голубая кровь и неугасшее еще молдаванское
рыцарство. Непередаваемым небрежным движением рук кидали они на
серебряные подносы золотые монеты, перстни и нити из каралла.
Подтягиваясь и выпячивая животы вставали они со своих мест.
Аристократы Молдаванки - они были затянуты в малиновые
жилеты, их стальные плечи охватывали рыжие пиджаки, а на
мясистых ногах с косточками лопалась кожа цвета небесной
лазури. Выпрямившись во весь рост, бандиты хлопали в такт
музыке, кричали "горько" и бросали невесте цветы, а она,
сорокалетняя Двойра Крик, сестра Бени Крика, сестра короля,
изуродованная болезнью, с разросшимся зобом и вылезающими из
орбит глазами, сидела на горе подушек рядом с щуплым мальчиком
купленным на деньги Эйхбаума и онемевшим от тоски.
Обряд дарения подходил к концу, Шамесы осипли и контрабас
не ладил со скрипкой. Над двориком протянулся легкий запах
гари.
- Беня, - сказал папаша Крик, - старый биндюжник, слывший
между биндюжниками грубияном, - Беня, ты знаешь, что мине
сдается. Мине сдается, что у нас горит сажа.
- Папаша, - ответил король, пьяному отцу, - пожалуйста,
закусывайте и выпивайте, пусть вас не волнует этих глупостей.
Папаша Крик последовал совету сына. Он закусил и выпил. Но
облачко дыма становилось все ядовитее. И где то розовели уже
края неба. И уже стрельнул в вышину узкий, как шпага, язык
пламени. Гости, привстав, стали обнюхивать воздух, как псы.
Бабы взвизгнули. Налетчики переглянулись друг с другом. Беня
был безутешен.
- Мине нарушают праздник, - кричал он полный отчаяния, -
дорогие, прошу вас, закусывайте и выпивайте...
В это время во дворе появился тот самый молодой человек,
который приходил вначале вечера.
- Король, - сказал он, - я имею вам сказать пару слов...
- Ну, говори, разрешил король, ты всегда имеешь в запасе
пару слов...
- Король, - произнес неизвестный молодой человек, хихикая,
- это прямо смешно, участок горит, как свечка...
Лавочники онемели. Налетчики усмехнулись.
Шестидесятилетняя Манька, родоначальница слободских бандитов,
вложив два пальца в рот, свистнула так пронзительно, что ее
соседи покачнулись.
- Маня, вы не на работе, - заметил ей Беня Крик, -
холоднокровней, Маня.
Молодого человека, принесшего эту поразительную новость,
разбирал смех. Он хихикал, как застенчивая школьница.
- Оне вышли с участка человек сорок, - рассказывал он,
двигая челюстями, пошли на облаву, так они отошли шагов
пятнадцать, как уже загорелось...
Беня запретил гостям итти смотреть на пожар. Отправился он
с двумя товарищами. Участок исправно пылал с четырех сторон.
Городовые, тряся задами, бегали по задымленным лестницам и
выкидывали из окон сундучки. Под шумок разбегались
арестованные. Пожарные были исполнены рвения, но в близлежащем
кране не оказалось воды. Пристав, та самая метла, что чисто
метет, стоял на противоположном тротуаре и покусывал усы,
лезшие ему в рот. Новая метла стояла без движения. Беня,
проходя мимо пристава, отдал честь по военному.
- Доброго здоровьичка, ваше высокоблагородие, - произнес
он сочувственно. Что вы скажете на это несчастье. Это же
кошмар.
Он тупо уставился на горящее здание, покачал головой и
почмокал губами - ай, ай, ай...
Когда Беня вернулся домой - во дворе уже потухали
фонарики, а на небе занималась заря. Гости разошлись. Музыканты
дремали, опустив головы на ручки своих контрабасов. Двойра
подталкивала мужа к двери их брачной комнаты и смотрела на него
плотоядно, как кошка, которая, держа мышь во рту, легонько
пробует ее зубами.
Как это делалось в Одессе.
<из книги "ОДЕССКИЕ РАССКАЗЫ">
Начал я.
- Реб Арье Лейб, - сказал я старику, - поговорим о Бене
Крике. Поговорим о молниеносном его начале и ужасном конце. Три
черных тени загромождают пути моего воображения. Вот одноглазый
Фроим Грач. Рыжая сталь его поступков - разве не выдержит она
сравнения с силой короля? Вот Колька Паковский. Простодушное
бешенство этого человека содержало в себе все, что нужно для
того чтобы властвовать. И неужели Хаим Дронг не сумел различить
блеск новой и немеркнущей звезды? Но почему же один Беня Крик
взошел на вершину веревочной лестницы, а все остальные повисли
внизу, на шатких ступенях?
Реб Арье Лейб молчал, сидя на кладбищенской стене. Перед
нами расстилалось зеленое спокойствие могил. Человек, жаждущий
ответа, должен запастись терпением. Человеку, обладающему
знанием, приличествует важность. Поэтому Арье Лейб молчал, сидя
на кладбищенской стене. Наконец, он сказал:
- Почему он? Почему не они, хотите вы знать. Так вот -
забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень.
Перестаньте скандалить за вашим письменным столом и заикаться
на людях. Представьте себе на мгновенье, что вы скандалите на
площадях и заикаетесь на бумаге. Вы тигр, вы лев, вы кошка. Вы
можете переночевать с русской женщиной и русская женщина
останется вами довольна. Вам двадцать пять лет. Если бы к небу
и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и
притянули бы небо к земле. А папаша у вас биндюжник Мендель
Крик. Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую
стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях и
ничего больше. Вы хотите жить, а он заставляет вас умирать
двадцать раз на день. Что сделали бы вы на месте Бени Крика? Вы
ничего бы не сделали. А он сделал. Поэтому он король, а вы
держите фигу в кармане.
Он пошел к Фроиму Грачу, который тогда уже смотрел на мир
одним только глазом и был тем, что он есть. Он сказал Фроиму:
"Возьми меня. Я хочу прибиться к твоему берегу. Тот берег,
к которому я прибьюсь, будет в выигрыше".
Грач спросил его:
- Кто ты, откуда ты идешь и чем ты дышешь?
- Попробуй меня, Фроим, - ответил Беня, - и перестанем
размазывать белую кашу по чистому столу.
- Перестанем размазывать кашу - ответил Грач, - я тебя
попробую.
И они собрали совет, чтобы подумать о Бене Крик
...Закладка в соц.сетях
