Жанр: Фантастика
Крест на башне
...будет сказать, что ни одна из сторон так и не сумела
добиться своей цели, - нового Трафальгара не вышло. Германский флот продемонстрировал,
что он может быть серьезной угрозой Гранд-флоту - виккерсовские же калибры наглядно
пояснили, что вторая подобная попытка может оказаться для детища Тирпица последней.
Особенно когда через два месяца на место погибших крейсеров Худа в британскую боевую
линию встали их японские сородичи.
Антверпенский Договор действительно принес " Мир народам", как объявили его творцы,
но одновременно он сделал следующую войну практически неизбежной.
Однако, заметил я, эта неизбежность - несмотря на многолетние завывания социалистов
почти всех мастей - сумела повременить со своим приходом три с хвостиком десятка лет.
Верно, согласился Димочка, но: во-первых, к данному "повременить" совсем не лишним
будет добавление эпитета "чудом". Кризисы 27-го и 39-го - всего лишь самые острые пики на
кардиограмме мировой политики, а если вспомнить, что именно послужило в итоге поводом, то
окажется, что война могла полыхнуть едва ли не два раза в месяц. Во-вторых же, состояние,
нареченное "миром" в конце 16-го, не очень походило на своего собрата из начала 14 года -
куда правильнее было бы назвать его "перемирием" или же взять на вооружение термин из
лексикона все тех же социалистов: "холодная война".
Впрочем, продолжил Синев, для понимания причин происходящего ныне куда больший
интерес представляет не 1916 год, а два последующих.
Мы - то есть население бывшей Российской империи - в сей период были почти
целиком поглощены собственными дрязгами: борьбой внутри Триумвирата, логично
завершившейся провозглашением Диктатуры Главковерха, большевистско-эсеровским
мятежом и прочей "отрыжкой" Великого Февраля и столь поспешно провозглашенных оным
свобод. Интерес же к внешней политике сводился к стенаниям по поводу "неправедных" и
"грабительских" условий Антверпенского мира. Хотя, если принять во внимание обстановку на
фронтах на момент его подписания, эти условия стоило бы счесть неожиданно мягкими -
готовящемуся вражескому наступлению наше командование могло бы противопоставить разве
что тактику "заманивания" в глубь страны, только с куда менее, чем в 1812 году, однозначно
просчитываемым результатом.
А ведь в остальном-то мире происходило почти то же самое!
Темнота не позволила мне ограничиться удивленно поднятой бровью - пришлось
изобразить недоверчивое покашливание.
Разумеется, хмыкнул Синев, разливая по бокалам остатки коньяка, нашим квасным
патриотам было весьма приятно считать, что у них там, в Европах, и труба пониже, и дым из
нее пожиже! И британский лидер правых, которому перепуганные тори вручили премьерское
кресло, не чета нашему Диктатору, и череда стачек, бунтов и мятежей, прокатившаяся по всем
крупным индустриальным державам, бледнеет по сравнению с нашей "внутренней" войной, на
которой приходится почти, как на войне настоящей, оперировать кавбригадами, бронечастями
и авиацией. Но хотя снаряды, что летели в ирландцев из "Шин-Фэн", не имели той химической
начинки, которой Покровский щедро "угощал" тамбовских волков заодно с попрятавшимися по
тамошним лесам от его головорезов из 1-й особой бригады пейзанами, убивали британские
гаубицы также вполне исправно.
Удивительно? Ничуть!
По всему миру миллионы молодых и здоровых - по крайней мере, с виду - людей,
научившихся за два года войны мало ценить собственную жизнь и еще меньше жизнь чужую,
вернулись к оставленным ими очагам. И что же они обнаружили?
А обнаружили они, желчно усмехнулся Синев, следующее: пока они на войне лили реки
крови за цели, которые их правительства в итоге даже не удосужились им внятно объяснить, в
это самое время те, кто высокой чести гибнуть за идеалы не удостоился, весело подставляли
кошельки и карманы под золотые ручейки военных заказов. Они также обнаружили
послевоенный кризис экономики, который, как им на этот раз пытались объяснить, был вызван
"объективными причинами". Но голодных детей сложно кормить "объективными причинами".
И тогда они вышли, не все миллионы, разумеется, но сотни тысяч вышли на улицы, а
самые решительные пошли еще дальше, на баррикады.
В тот раз, фыркнул его превосходительство, "нашлись здоровые силы", как писала
тогдашняя пресса, то есть армии сохранили верность законным правительствам, за что господа
генералы не преминули потребовать себе кусок отстоянной их штыками власти. Господа
социалисты, впрочем, тоже сделали выводы из своего провала и, кстати, из нашего,
российского опыта также. И принялись дожидаться, когда эти правительства вновь захотят
вручить оружие своим народам. "Превратим войну империалистическую в войну
социалистическую!" - автором сего лозунга является отнюдь не товарищ Туруханов.
Спорить с Димочкой - занятие неблагодарное в принципе. Тем паче на "его поле", а он
явно куда лучше меня "плавал" в новейшей политической истории.
Я все же заметил, что, сколь мне мнилось, события 19 года все же способствовали
некоему ослаблению социального давления.
Угу, согласился Синев, джинна удалось загнать обратно в бутылку, или, правильнее будет
отметить, что после того как пар и накипь прорвались наружу, давление в чайнике упало.
Естественным образом, так сказать. Обрадованные же этим самым "ослаблением давления"
правители радостно принялись конопатить щели и перекрывать даже те немногие
предохранительные клапаны, которые пока еще оставались в действии.
Ну, а угля в топке становилось все больше и больше.
Нам, как профессиональным военным, продолжил господин генерал-майор, преотлично
ведомы две истины относительно вооружения. Истина первая - оружия, особенно новейшего,
всегда недостаточно. Истина вторая - вооружение, особенно то самое, новейшее, имеет
пренеприятнейшее свойство устаревать. Причем, что обиднее всего - чем сложнее оно, чем
более революционна технология, на основе которой оно было создано, тем быстрее происходит
устаревание. Эдакий Молох с прогрессирующим аппетитом.
К слову сказать, заметил его превосходительство, некоторые, почитаемые им, Синевым,
весьма компетентными, специалисты напрямую связывают "спуск на тормозах" Китайского
Кризиса 27-го с продемонстрированной японскими (английскими) танками способностью к
прорыву китайских (германских) полос полевых укреплений. Равно как и аналогичный сход "на
нет" едва не переросшего во всемирную бойню второго парагвайско-боливийского конфликта
- с "неожиданно" выявившимся в ходе оного конфликта перетеканием "пальмы первенства"
на море от линкора к авиаматке. Но это разумеется, усмехнулся Синев, не более чем голое
теоретизирование, полет фантазии, так сказать... мы же сейчас ведем речь... о чем? Ах, да, о
Молохе "оружейной гонки". Бог сей ве-есьма прожорлив, да вдобавок привередлив к качеству
жертв.
А экономика - штука "тонкая", но даже для нее весьма затруднительно отменить
действие законов сохранения. Можно сколь угодно долго шутить, что в военное или
приравненное к оному время значение синуса может достигать четырех, можно
"корректировать" отчетность до тех пор, пока стоимость танка "вдруг" не окажется ниже цены
гражданского мотоцикла. Но поздно или чуть раньше эти манипуляции постучат в дверь и,
зубасто ухмыляясь, скажут: "Плати!"
Не думаю, сказал Димочка, что хоть в одной из Великих Держав к моменту начала войны
имелась более-менее объективная экономическая статистика - слишком много сил по
различным причинам занималось напусканием тумана и сокрытием следов. Но то, что рост
военного сектора явно опережает общий прирост - это в том случае, если таковой прирост
вообще наличествовал в реальности, - понимали, видимо, многие.
В конечном счете, резюмировал Синев, три с половиной десятилетия "странного" мира -
был ли сей худой мир лучше доброй войны, вопрос весьма и весьма дискуссионный - подвели
всех участников гонки к краю пропасти, когда попытка продолжить марафон становилась
ничуть не менее самоубийственна, чем решение перевести конфликт в "горячую" фазу.
Последнее, по крайней мере, сулило хоть какие-то перспективы: война, как известно, "все
спишет". То есть победитель вполне имел шанс начать "с чистого листа", плюс кое-что из
имущества побежденного. Историческая неизбежность, как любят именовать сие состояние
господа социалисты. Я же, усмехнулся Димочка, предпочитаю термин: предопределенность
идиотизма. Итак, война началась.
Разумеется, нам, русским, полагается считать, что судьба этой войны решалась в окопах
Восточного фронта. После очередного - вот уж воистину урок впрок не пошел - падения
Франции мы остались один на один с германо-австрийской военной машиной. И за три
кровавых года перемололи ее мощь. Однако истина все же несколько сложнее и лежит она,
усмехнулся Димочка, где-то в окрестностях того факта, что морская торговля - основа
мировой экономки.
Англия извлекла уроки из опыта Первой мировой, и на этот раз Эндрю Каннинхем
переиграл Хейнеке куда лучше, чем это удалось в начале века Фишеру в его заочном матче с
Альфредом фон Тирпицем. Ударные трегеры типа "Роон" были отличными кораблями, однако
новые линейные авианосцы бриттов попросту не оставляли им шансов. Да, немецкие корабли
продемонстрировали отличную живучесть, выдерживая порой вдвое больше попаданий, чем
англичане, но раз за разом, бой за боем к ним прорывалось втрое больше бомберов, чем
посылали на врага они сами.
К исходу третьего месяца войны счет был явно не в пользу Альянса - семь против двух.
Если приплюсовать сюда же полыхавший на рейде Фриско "Уосп" и навек упокоившийся на
дне в сорока милях от Охау "Энтерпрайз", то можно констатировать, что битву за Океан
германо-американцы проиграли. Ни Америка, чьи судостроительные мощности отныне
находились под постоянной угрозой рейда союзного флота, ни Германия, вынужденная
задействовать на сухопутном фронте львиную долю имеющихся ресурсов, не могли
рассчитывать на победу над Союзным Флотом в открытом бою.
Собственно, задумчиво сказал Синев, если бы конфликтующие стороны
руководствовались логикой Сунь-Цзы... или хотя бы капитана Линдел-Гарта, они бы знали, что
наилучшим выходом из данной ситуации могло бы быть заключение немедленного мира -
хоть в какой-то степени "не худшего, чем довоенный". Но - увы, "раскручивание" конфликта
уже прошло "точку возврата", перейдя в ту стадию, когда каждая из сторон была согласна лишь
на абсолютное уничтожение соперника.
Поскольку же германо-американцы выбыли из "гонки авиаматок", им пришлось заняться
поисками возможного асимметричного ответа на господство Союзного Флота в небе и на
поверхности. Подобным ответом, решили они, может стать битва за господство под водой. И
вместо адмирала Хейнеке на сцену вышли Отто Херзинг, его тезка Меркер со своим поточным
методом сборки субмарин и... мистер Чарльз Локвуд со своим печально знаменитым
напутствием "Топи их всех!".
Это был шах - и пат. Коммуникации империй - что Японской, что Британской - были
слишком протяженны и многочисленны. И все лихорадочные усилия наших союзников по
наращиванию сил ПЛО не оказали нужного эффекта: субмарины сходили с верфей быстрее,
нежели их успевали топить, а вот с торговыми кораблями этот номер не проходил.
14 ноября 1951 года - день, когда "волчья стая" фрегаттен-капитана Кернера почти
полностью уничтожила конвой SQ-161, "попутно" отправив на дно шедший на помощь
охранению "Арк-Ройял", можно смело считать отсчетной точкой для начала новой эры. Или, в
зависимости от точки зрения наблюдателя, концом старой. Взрывы торпед "волчат Херзинга" и
"мальчиков Локвуда", разрушившие мировую торговую систему, отозвались полтора года
спустя выстрелами на "Бирмингеме" - ознаменовавшими уничтожение системы
политической. Но тот факт, что эти выстрелы прозвучат в ближайшем будущем, стал
непреложной истиной именно в тот майский день. И сие - Синев все-таки не удержался от
шпильки - повинно было бы быть ясно любому выпускнику Академии, тем паче слушателю
его лекций.
Вышеизложенную "лекцию" я переваривал долго - минут десять. По истечении которых
задал его превосходительству генерал-майору Димочке один-единственный вопрос: какого,
спрашивается, черта лысого оный генерал-майор все же обретается под знаменами АВР, армии,
борющейся, если до конца следовать его же собственной логике, против исторической
неизбежности, а не повторяет в рядах столь милых его сердцу социал-интернационалистов
карьеру некоего корсиканского поручика?
Сухо засмеявшись, Синев напомнил, что буквально только что уже сообщил мне о том,
что он предпочитает именовать оную историческую неизбежность предопределенностью
идиотизма. Что же касаемо моего вопроса, то ответ на него очень прост: господа
социал-интернационалисты вряд ли способны в должной мере оценить его, Димочки,
стратегические таланты, ибо не испытывают пока нужды в приемах иных, нежели банальное
"заваливание мясом" в соотношении десять к одному.
А главное, сказал Димочка, вставая, такому азартному игроку, как он, куда интереснее
искать оперативные возможности для обреченной на проигрыш стороны.
Только когда дверь номера захлопнулась, я с удивлением сообразил, что Синев так и не
получил ответ на вопрос, из-за которого он - по его собственным словам - предпринял сей
визит. Впрочем, удивление сие было весьма вялым.
Куда больший шок я испытал следующим утром, перечитывая доставленный вестовым из
штаба корпуса приказ о назначении подполковника Берегового на должность начштаба 1-й
десантной бригады 3-го десантно-штурмового корпуса.
В госпиталь к Игорю сумел вырваться лишь неделю спустя. Меа culpa, согласен, но
обязанности начштаба бригады на Гражданской оказались куда более многочисленными и
разнообразными, нежели мнилось мне по опыту прежних аналогичных должностей. Кроме
того, исполнявший в отсутствие штабс-капитана обязанности комбата-2 Марченко, с которым я
регулярно виделся, заверил меня, что врачи вполне удовлетворены ходом выздоровления
Овечкина, да и сам штабс-капитан времени даром не теряет.
Подоплеку последней фразы я понял, лишь войдя, хоть и со стуком, но все же не сочтя
нужным дождаться из-за двери соответствующего дозволения, в больничную палату. Ибо
находившиеся там Игорь и - не может быть! - очаровательная капитан ВВС Татьяна
выглядели так, будто только что отпрянули друг от друга. Овечкин смущенно отворачивался,
бравая же турболетчица стремительно, словно юная гимназистка, краснела.
Должно быть, я смутился больше их обоих, вместе взятых, и, откашлявшись, пробормотал
нечто невнятно-бессвязное. Понять из этого бормотания можно было разве что обещание
проследить, чтобы в ближайшие пять-десять-пятнадцать минут их не беспокоил никто и не под
каким видом.
Со стороны все эта ситуация, должно быть, выглядела донельзя комично - подполковник
в роли часового, оберегающий э-э... неприкосновенность интимной беседы собственных
подчиненных. Впрочем, мне не довелось пробыть в сей роли и пяти минут; Таня вышла из
палаты через три.
Я, по примеру Игоря, попытался было тактично отвести взгляд - но она сама подошла
вплотную ко мне и твердым, хотя и несколько напряженным голосом заявила, что желала бы
объясниться.
Все еще глядя в сторону, я тихо сказал: ей вовсе незачем что-либо говорить мне, ибо я и
без того отлично представляю - шеврон на ее плече нельзя заполучить, не располагая очень
вескими причинами для оного.
Таня ненадолго замолчала, а затем также тихо произнесла, что ей, наверное, уже давно
хочется кому-нибудь - но не Игорю, пока - не Игорю! - об этом рассказать, и если мне не
будет противно побыть в роли исповедника для одной чертовой турболетчицы...
Мне - не было! И Таня, непривычным дерганым движением прикурив от поднесенной
зажигалки очередную "соломинку", начала говорить... сбивчиво, порой замолкая на
полминуты или даже больше... как ее муж... она была без памяти влюблена в него с его
семнадцати... блестящий юнкер Нестеровского, при виде их формы юные гимназисточки без
чувств валились... и она, наследница княжеского титула и состояния. Два года спустя они
вновь встретились на балу, только теперь семнадцать было уже ей, а он был уже поручиком...
2-го истребительного... и сам подошел к ней. Они обвенчались через девять месяцев, а еще
через семь началась война.
Его перехватчик подбили над столицей, нарвался на очередь задней огнеточки "Готы"...
он сажал подбитую машину пять минут и все это время - горел.
Когда она примчалась к нему в госпиталь, врач не стал скрывать, - сожжено больше
восьмидесяти процентов кожного покрова, с такими ожогами не живут. А он прожил еще пять с
половиной часов, все это время она была рядом... он не мог говорить... боль была страшная,
несмотря на все анестетики... обугленный кусок мяса, совсем недавно еще задорно шутивший,
смеявшийся, таскавший ее на руках по их огромной квартире на Литейном, любивший ее...
бывший ее мужем.
Тогда ей и в самом деле не хотелось больше жить, но мысль о суициде даже не
появлялась. Ей хотелось отомстить тем, кто заставил мучиться его. Отомстить страшно,
стократно... Документы в летное взяли без единого вопроса, и когда начали формировать полк
"Вдов", она записалась в него одной из первых.
Когда началась Смута, "Вдовы", числившиеся, по понятным причинам, одной из наиболее
верных правительству частей, успели провести несколько вылетов по мятежникам, прежде чем
на их аэродром ворвались танки под синими знаменами.
Пришлось скрываться... Долго. Домой она вернулась уже после Третьяковского мятежа и
узнала, что ее отец... тут ее голос вновь сорвался, и я поспешно сказал, что о судьбе ее семьи
уже знаю - личные дела турболетчиков хранились в канцелярии бригады.
А потом... на том вечность назад устроенном нашим батальоном банкете она встретила
Игоря и неожиданно поняла... поняла, что все еще жива! Что все еще не утратила способности
радоваться жизни и... любить!
Кажется, она ждала от меня каких-то слов... осуждения... одобрения? Не знаю. Рассудок
мой явно саботировал процесс осмысления, заявив, что дела, где замешаны чувства, никоим
образом не относятся к сфере его компетенции. Сердце же... решило все просто.
Дай вам бог счастья, Таня!
ЭПИЛОГ
Вокруг ромашек белый снег,
А в них, как капли крови, - маки
И для кого-то здесь был рай,
Ну а для нас - рубеж атаки!
ОБЕР-ЛЕЙТЕНАНТ ЭРИХ БОССА, РОТНЫЙ
Был он, этот домик, издалека приметил. Симпатичный такой он был, двухэтажный, в
старинном стиле, бревенчатый, на концах крыши фигулины всякие забавные. И нетронутый.
Даже вспомнил, как это по-русски правильно называется - терем. Князья ихние вроде бы как
раз в таких домиках жили, доблестные риттеры всякие, в смысле богатыри, ну и прочая, как
говорят синие, аристократическая верхушка.
Ну, если до конца точно, дом был почти не тронутый - одну из угловых стенок шальным
снарядом проломило. Вдоль нее, видно, как раз книжный шкаф стоял, - и теперь с той
стороны весь двор, до самого забора был от бумаги белый. Словно зима пришла или в крайнем
случае сакуровый сад в период цветения.
Одну книжку я интереса ради подобрал, глянул на обложку: автор - Обручев, а название
не разобрать, обгорело.
Обернулся к панцеру...
- Стась, - показываю, - о чем это, не знаешь?
- О зверях, - устало отзывается она. - Ископаемых.
- Вроде нашего "смилодонта" ? - уточняю.
- Да.
Здорово, думаю. Бывает же вот так - шел, нагнулся, да и подобрал хорошую, полезную
вещь. Будет свободное время - обязательно почитаю.
Открыл, глянул на титульный лист - ну да, Обручев, профессор палеонтологии.
Вот ведь, думаю, интересное занятие у людей - звериков вымерших по косточкам
восстанавливать.
Забрался обратно на башню, кинул книжку на креслице свое и к дому зашагал.
Прошел сквозь пролом внутрь, огляделся. Ну да шкаф здесь стоял, длинный, во всю стену.
Одна секция в углу даже целой осталась. Стекло только, понятное дело, все на полу, мелкой
россыпью, а так - солидное сооружение, лаком сверкает, двенадцать полок и все сверху
донизу и справа налево книгами забиты.
Я как прикинул количество корешков этих золоченых в уцелевшем шкафу, да экстра...
как его, а, экстраполировал полученный результат на длину стены, - сам себе не поверил.
Потому как число получилось из разряда "ой, много". Нет, я, конечно, понимаю, не все в этом
мире Эрихи Боссы, но все равно... это ж какую голову надо иметь, чтобы хотя бы четверть
такой вот библиотеки не просто по диагонали проглядеть, а переварить, да в чердачке
черепушном по полочкам разложить?!
Тут как раз Стаська следом заходит.
- Стась, - поворачиваюсь к ней, - вот объясни, пожалуйста, мне, серому, - зачем
человеку столько книг может потребоваться?
Глянула она на меня... растерянно чуть...
- Читать...
- Что, все?
- Нет... по одной.
- Может, - интересуюсь, - у тебя в фамильном особняке тоже такая вот библиотека
была?
- У нас в доме больше была. Отдельный зал... вдоль шкафов еще лесенка ездила,
смешная такая, на роликах.
- А лесенка-то зачем?
- Чтобы до верхних полок добираться. - Логично. Только я вот попытался себе
вообразить книжные полки, под высоченный потолок уходящие, до которых без стремянки не
доберешься... и сразу пол под сапогами как-то покачнулся нехорошо.
- Ну, извини, - говорю, - такого замка я тебе предоставить пока не могу, но вот в
данном конкретном тереме ты на ближайшие три с половиной часа хозяйка полновластная.
Стаська медленно так вдоль стен прошла, ладошкой по бревнам провела... обернулась...
- Знаешь, - говорит задумчиво, - я иногда мечтала жить как раз в таком доме. Запах
леса... уютный свет... тепло... дождь едва слышно стучит за окном...
Странно, но у меня от этих ее тихих слов отчего-то горло комом перехватило. Рванул
ворот, прокашлялся кое-как...
- Пойдем, - говорю, - осмотрим наши владения... баронесса.
Следующая комната была... Не знаю я, как это правильно называется... в общем,
мастерская, в которой художники работают. Подставка для картин, чехлом небрежно накрытая,
рядом на табуретке полдюжины кистей разных, доска овальная, вся засохшей краской измазана,
баночки в три ряда. Вдоль стены - рулоны.
Я чехол приподнял... забавно... думал, будет чего-то яркое, разноцветное - такая ведь
уйма красок под боком. А оказалось, - только черные штрихи на белой бумаге. Портрет чей-то
неоконченный... я даже не понял сначала, парень это или девушка, потом сообразил, что
все-таки паренек, просто юный еще совсем, моложе меня, ну и лицо красивое, тонкое. Даже не
паренек, мальчишка, только взгляд у него не по-детски серьезный.
Стаська тихонько подошла, стала рядом, прижалась щекой к плечу.
- Как думаешь, - вздыхает, - где он сейчас ?
- Где-то... а может, - стукнуло мне чего-то в голову, - это вообще не живой человек, а
выдумка. Абстракция. Принц из сказки. Вон, посмотри - на заднем плане море с парусником,
а ведь тут до ближайшего моря...
- Нет. Он настоящий.
Мне на какой-то миг даже обидно стало. Потом опомнился - к кому ревновать? Портрету
неоконченному? Нескольким штрихам черным по белому? Бред.
Накинул чехол обратно.
- Ну что, - говорю, - продолжим экскурсию? - Дальше кухня была. Аккуратная
такая, чистенькая, на стене напротив плиты - натюрморт фруктово-овощной: яблоки, груши,
бананы, на флангах картошка тихонько пристроилась, в центре кокос возвышается, а за ним, в
резерве, еще чего-то большое и оранжевое маячит... И прорисовано это все так натурально и,
главное, аппетитно, что у меня сразу рот слюной наполнился. Ну и мысли соответствующие: за
соседним забором вроде бы теплицы какие-то виднелись, а кусты во дворе, справа - как бы не
малинник...
А вот аристократочка моя на произведение искусства внимания почти не обратила, зато
живо заинтересовалась посудиной какой-то непонятной, на подставке. Крышку приподняла,
принюхалась...
- Невероятно, - улыбается радостно, - Эрик, ты не поверишь, но в этой турке -
натуральный бразильский кофе.
- Точно. Не поверю.
Натуральный кофе, не эрзац, я и пробовал-то несколько раз в жизни. Последний раз - за
полгода до войны.
- Поверишь-поверишь, - смеется Стаська, - когда сварю.
Вышли в коридор... Стаська направилась, было, к лестнице на второй этаж и вдруг
замерла, словно на забор невидимый наткнулась, и уставилась в одну точку на стене.
Я подошел, глянул - доска как доска. Только когда пригляделся, заметил: ряд черточек,
почти неразличимых. Похоже на зарубки снайперские, только уж больно неравномерно...
- Что это?
- Рост, - шепчет Стаська, а в уголках глаз слезинки искрятся, - надо прижаться к
стенке, плотно-плотно, черкнуть поверх макушки - а потом поворачиваешься и смотришь,
насколько ты выросла... я так часто делала... весь косяк исчеркала...
И - я даже опомниться не успел - уткнулась в лацкан куртки и ка-ак разревется в три
ручья. Ну что тут сделаешь? Обнял ее... неловко как-то, берет стащил, в волосы пушистые
ладонью зарылся...
- Милая, - шепчу, - ну что ты... перестань, пожалуйста. Стась... любимая... ну
хочешь, унесу тебя сейчас отсюда, а потом проедем сквозь этот домик на зверике... три раза.
- Нет, - всхлипывает малышка, все еще носиком в куртку зарывшись, - не надо. Он
хороший... дом. Он очень хороший... а я - справлюсь. Сейчас... справлюсь.
Кое-как успокоилась, отодвинулась. Я из кармана платочек - тот самый, с вышивкой и
кружавчиками по углам! - достал, обтер ей мордочку заплаканную, высморкаться заставил.
- Так-то, - говорю, - лучше. Еще б улыбочку, и вовсе бы стала похожа на правильного
имперского панцерника, а не на гимназисточку, мыша увидавшую.
Улыбнулась.
Когда поднялись на второй этаж, у меня дух захватило. Вдоль всего коридора, прямо как в
галерее какой-нибудь - картины. Всякие: большие, маленькие, с пейзажами разными,
портреты, а несколько - вообще непонятно что, мозаика из кубиков. Я перед одной минут пять
стоял, всматривался, думал, может, эффект какой проявится, изображение скрытое? Не
проявилось. Видно, как-то не так смотрел, хотя до сих пор на зрение жаловаться повода как бы
не было - со стереодально-мером
...Закладка в соц.сетях
