Жанр: Фантастика
Меч тристана
...меня были женщины, но это такая ерунда! Это до
такой степени не имеет никакого отношения к тебе, к нашей любви, как
же ты не понимаешь?.. А Изольда Белорукая… Я действительно ни разу
даже не прикоснулся к ней.
— Ну и дурак. Пожалел бы девочку.
Этим она добила его. Тристан открывал рот, как выброшенная на
берег рыба, и наконец с трудом выговорил одно лишь слово:
— Маша!..
— Ну что? Что
Маша
? Канючишь тут, как последний придурок, двух
слов в простоте сказать не можешь!
— Господи, Маша, откуда столько злости? За что, скажи, за что ты
так обиделась на меня?
— Я не обиделась. — Она уже закусила удила. — Мне обижаться
некогда. Я же тут трахаюсь со всеми подряд, живу в свое удовольствие…
— Маша, перестань, я же ни на минуту не верил тому, что о тебе
говорят.
— А какая разница: верил — не верил, — откликнулась она неживым
голосом. — Я же действительно трахаюсь тут почем зря. Вот с этим
покойничком забавно было; с Мартой — замечательно, а главное,
регулярно; с Бригиттой, разумеется, потом еще…
— Стоп! — перебил ее Тристан. — Сейчас ты начнешь врать. Не хочу.
А она действительно собиралась присочинить еще полдесятка
любовников и любовниц, и теперь, когда он поймал ее за руку, как
девчонку, таскающую у матери помаду, ей стало действительно обидно.
— Слушай, иди отсюда! А? — Губы ее дрожали, в глазах уже блестели
слезы. — Уматывай в свою Арморику, трахайся там хоть с королевой
Франции, только от меня отстань. Иди отсюда! Ты слышишь, или я сейчас
позову Периниса.
Периниса звать не пришлось. Он как раз подошел сам.
— Леди. Сэр. Вынужден прервать ваш разговор. Кортеж короля Артура
в минуте отсюда. Прощайте, сэр Тристан.
И благородный рыцарь, ломая ветки, как дремучий медведь, быстро
скрылся в густом ольшанике.
Слезы Изольды оказались очень кстати для той легенды, которую она
излагала мужу. Якобы, когда Мырддин уже скрылся в лесу, на нее
внезапно набросился выскочивший из кустов господин весьма знатной
наружности с явным намерением похитить и обесчестить. И она так
испугалась, так испугалась… Спасибо верному Перинису — стрела его
настигла обидчика вовремя. И Марк посмотрел на доблестного слугу таким
многозначительным взглядом, что Перинис почувствовал: быть ему в самое
ближайшее время оруженосцем одного из вассалов короля. А дальше… Кто
знает, ведь он молод, силен! Сверкающие перспективы открывались перед
совсем еще недавно нищим итальянцем.
А когда королевский кортеж возвращался лесной дорогой в замок, из
кустов колючего терновника вдруг послышалась дивная птичья трель. И
все невольно остановились. Это было чудо, ведь по осени птицы не поют
так звонко и радостно. Остановилось все шествие: фурьеры и конюшие,
повара и кравчие, капелланы и псари, сокольничьи и доезжачие, наконец,
придворные дамы и их пажи, рыцари и бароны — все заслушались дивной
песней.
А Изольда, конечно, поняла, чей голос раздается из терновника, и
даже знаменитый роман Маккалоу вспомнила. И улыбнулась выдумке
Тристана. Впервые после их размолвки улыбнулась. И заметила на дороге
брошенную явно не случайно ветвь орешника, символически обвитую
побегом козьей жимолости. И зазвучали в памяти замечательные строки
Марии Французской:
…Побеги жимолости льнут
К орешнику в глуши лесной.
И если ветвь с его корой.
Прижавшись к ней, почти срослась, —
Легко им вместе, в добрый час!
Но разлучи их, и тогда
Обоим горькая беда:
Зачахнет вдруг орешник тот,
А с ним и жимолость умрет.
И так же сгинем мы, любя:
Ты — без меня, я — без тебя!
— Поднимите этот орешник с дороги, — попросила Изольда слуг — и
дайте мне.
Она не ошиблась. У основания ветка была обстругана с четырех
сторон и имела квадратное сечение. Такие штуки у древних ирландцев
назывались
бастун
, их использовали вместо пергамента для передачи
информации. Тристан и послание свое написал огамом — древним
ирландским алфавитом, этакими зарубками типа шумерской клинописи. А
смысл послания был предельно прост — многократно повторенное
Я люблю
тебя!
.
Сердце Изольды оттаяло, она так и уехала в замок с улыбкой на
лице. Тристан видел это сквозь густой терновник и радовался, и
загорался надеждой, и уже не мог остановиться — ему захотелось во что
бы то ни стало увидеть Изольду еще раз в этот свой приезд, нет, не
просто увидеть, ему захотелось услышать от нее добрые слова после тех
многих злых, которыми она осыпала его в лесу, возле Красной Поляны.
Ах, Тристан, удовлетворился бы ты просто улыбкой, тем более что
она была так хороша!..
В неистовой своей страсти Тристан наскоро переоделся нищим и
после вечерней службы во храме Тинтайоля подкараулил Изольду у
церковных ворот. Он стоял просящим подаяния и, как только прекрасная
королева вышла, стал навязчиво вертеться возле самых ног ее, жалобно
скуля, словно побитая собака. Но королева вышла вместе с мужем, и
сразу узнала в убогом чудаке Тристана, и испугалась безмерно, что и
Марк узнает его, и сделала вид, что ей неприятно. А нищий настаивал,
нищий что-то просил, не денег, нет, взгляда, слова, возможно, касания
королевской руки. И Изольде действительно стало неприятно, ей стало не
по себе, она кликнула стражу и велела прогнать наглого попрошайку. И
тогда Тристана пинками и тычками под хохот и улюлюканье толпы
вытолкали с главной площади Тинтайоля.
Так закончился этот безумный день, и Тристан напился тем же
вечером в порту с моряками и отплыл в Арморику, и пил всю дорогу, и
когда приплелся чуть живой в Карэ к Кехейку, тоже выпил с ним, и
Кехейк как настоящий друг ни о чем не спрашивал.
А с моря дули холодные ветры, напоминая о скором приближении
зимы.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,
в которой наши герои еще сильнее, чем прежде, страдают друг без
друга, из-за чего совершают массу нелепых поступков, но самую главную,
можно сказать, роковую ошибку делает все-таки Тристан, а не Изольда,
хоть и говорят повсеместно, что именно женщины являются источником зла
Изольда очень быстро поняла, что она натворила, и начала корить
себя безудержно и безжалостно:
Ах ты, взбалмошная баба! Тебе уже тридцать пять лет, а ведешь
себя, как девчонка! Другие в твоем возрасте бабушками становятся,
спокойно ведут домашнее хозяйство, правят страной, нянчат внуков,
воспитывают юных баронесс, занимаются рукоделием, телевизор смотрят,
на турниры ездят… Ну, что там еще? В общем, остепениться пора, а ты
все куролесишь. Вот и сделала глупость и гадость несусветную —
прогнала Тристана, ни разу не обняв, не поцеловав его, ни разу не
уединившись с любимым. Да ты обезумела просто, подруга! Может, послать
теперь гонца вслед Тристану? Да нет, пустое, не вернуть его на сей
раз. Он тоже гордый, как сто китайцев. Встанет в позу и скажет: Куда
я поеду в этакую холодину? Зима на носу
. А ведь и правда, скоро зима.
Ваня всегда тебе говорил, что очень не любит холод и снег. Господи,
каково же ему было лежать там, в Грозном, раненому, морозной ночью на
ледяном асфальте!..
A Маша в детстве зиму очень любила: коньки, лыжи, санки, елки,
подарки новогодние — сплошная сказка! И в юности продолжала любить.
Коньки и лыжи — все это оставалось, а еще добавилось:
мороз и солнце,
день чудесный
, скрип снега под сапожками, румянец на щеках,
искрящиеся снежинки и сладкие зимние поцелуи, как клубника в
мороженом… С годами зима становилась все неприветливее, от холодов
начинали болеть придатки и почки, руки мерзли в любых перчатках, даже
в варежках, насморки мучили то и дело, долгие темные вечера утомляли,
наводили тоску.
Теперь Изольда, да, уже Изольда, а не Маша, просто возненавидела
зиму. Ей стало ясно, что до весны не удастся увидеть Тристана, и
захотелось элементарно впасть в спячку. Вот только с кем? Интересный
вопрос. Какие еще животные, кроме человека, ассоциируют сон и секс?
Пожалуй, никакие. Но Изольда-то хорошо понимала, что не сумеет
буквально проспать четыре месяца, ей необходимо забыться, ей требуется
мягкое, ласковое, утешающее тепло. С кем было искать его? Не с королем
же Марком. Ну, допустим, с Бригиттой.
Конечно, с Бригиттой было неплохо — уютно, привычно. Потом они
даже освоили
групповые упражнения
втроем с Мартой. Еще веселее.
В лучшие моменты подобных соитий ей действительно удавалось
забыть Тристана, как удавалось забывать его иногда, слушая по радио
старые-старые песни — песни времен юности. Она в те годы была еще
совсем девчонкой и не знала никакого Ивана Лотианского, и даже никаким
средневековьем толком не интересовалась. Это было какое-то совершенно
особенное время, вспоминаемое ею теперь с нежностью и трепетом. Так
вспоминают свою малую родину или первую любовь. В общем, это была
ностальгия, натуральная ностальгия — по родным местам, по прошлому, по
детству — все одновременно. И потому чувство рождалось настолько
сильное, настолько всеобъемлющее, что как бы стирало из памяти все и
всех. Потом, когда музыка смолкала и окружающий мир возвращался,
смыкаясь вокруг нее, Изольде даже делалось страшно. И стыдно перед
Тристаном. Любовь к нему была все-таки настоящей, реальной, любовь
была самой жизнью, а под действием мелодий она переселялась в мир
иллюзий, и это была не жизнь, а опасный дурман, наркотик, убивающий
ее, уносящий в никуда и навсегда.
Она начала элементарно бояться сумасшествия, она уже воображала
себя Офелией и то ли бежала в отвлекающий, расслабляющий секс от
дьявольских мелодий и мудреного искуса
волшебного колокольчика
, то
ли, наоборот, спасалась чистыми мечтами о прошлом от все более
греховных безумств плотской любви. Она металась, она не знала, что
хуже. Плохо было все.
Порою Изольда вновь ловила себя на том, что мечтает о близости с
Перинисом. Глядя на стройного чернявого атлета, она чувствовала, как
разгорающееся внутри тепло поднимается откуда-то снизу и лишает сил,
лишает способности контролировать себя, она вздрагивала от случайных
прикосновений и отводила взгляд, как влюбленная девочка-школьница.
Перинис, по счастью, ничего не понимал и даже не замечал, во-первых, в
силу своей природной простоты, а во-вторых, пиетет по отношению к
хозяйке, королеве(!) был для него превыше всего, мысль о соитии с
госпожой посетила его плебейскую голову лишь однажды, и то под
действием колдовских чар Мырддина. Теперь он уже не помнил об этом.
А последней каплей, переполнившей чашу терпения Изольды, оказался
приезд в Тинтайоль Будинаса Литанского. Давний и самый верный друг
Тристана стал вторым после Бригитты человеком, которому королева
открылась полностью, поведав все о последнем осеннем визите любимого:
об их размолвке, о трелях малиновки в кустах, о псевдонищем возле
храма. Будинас понимал ее прекрасно, Будинас разделял ее горе, даже,
утешая, прижимал к себе, как родную сестру, и ласково гладил по
голове, не в силах смотреть более на горькие слезы королевы. Он
вызвался поехать в Бретань и поговорить с Тристаном, он уверял, что на
самом-то деле все уладится само собою, надо только набраться терпения,
и снова предлагал свое посредничество в примирении и организации
тайных встреч влюбленных. И королева была так тронута его участием,
такой прониклась жгучей благодарностью к молодому и красивому барону,
что в известный момент между ее головой, сердцем и тем центром, той
чакрой внизу живота, от которой обычно поднимался сладкий, томительный
и неодолимо прекрасный жар, случилось короткое замыкание. Изольда
судорожно впилась пальцами в ягодицы Будинаса, приподнялась на
носочках и, благо литанский рыцарь был не слишком высок, легко поймала
жадным ртом его приоткрывшиеся в растерянности губы. Молодой барон
был, разумеется, не каменным, и Изольда через шелк своего платья и
тонкую венецианскую ткань его брюк сразу ощутила ответную реакцию
мужской плоти, но уже через каких-нибудь пять секунд почувствовала она
и другое — сильные руки мягко, тактично, даже ласково, но вместе с тем
уверенно и твердо отодвинули ее.
— Не надо, Изольда, — прошептал Будинас. — Не надо, это безумие.
Тебе просто очень плохо без Тристана. Я не смогу заменить его. И
вообще мой принцип — никогда не предавать друзей. А такой поступок был
бы настоящим предательством. Больше скажу, и тебе после нашей
вымученной любви стало бы только тяжелее. Поверь мне, королева. Лучше
я. просто еще подумаю, как помочь вам.
Конечно, он был прав, тысячу раз прав! И как он это точно сказал:
_вымученная_ любовь. Как, не желая того, жестоко попал в самую болевую
точку. Вся ее корявая жизнь, все ее тихие радости после размолвки с
Тристаном были вымученными. Разве это достойно королевы Корнуолла и
образованной молодой женщины двадцатого века — постоянно идти на
поводу у своих плотских страстей, отдаваться им просто потому, что все
другие удовольствия оказались недоступны?
Боже, как низко я пала!
Это манерное мелодраматическое восклицание, слышанное ею
давно-давно (уж не в качестве ли названия какого-то полукомедийного
фильма?), — это дурацкое восклицание звучало сейчас для Изольды как
строчка из высокой трагедии — трагедии самой жизни.
В тот же вечер она выбросила из окна своей башни над морем
волшебный колоколец фирмы
Панасоник
, нарочно не выключив его, и
голос Натальи Гулькиной, главной солистки
Миража
, исполнявшей в тот
момент (как будто специально!) супершлягер давнего,
догорюновского
восемьдесят девятого года, красиво удалялся, падая вниз, пока приемник
не скрылся в сверкавших кровавым закатным светом ледяных волнах:
Музыка на-а-ас связала.
Тайною на-а-ашей стала.
Всем уговорам твержу я в ответ:
Нас не разлучат, нет!..
И мелодия стихла на точно продуманной ноте, словно какой-то
вселенский режиссер именно так и задумал.
С одной греховной страстью было покончено. Оставалась вторая.
Изольда уже придумала, что сделает.
Ложась в постель, она на голое тело нацепила монашескую власяницу
— жуткую кусачую рубаху из грубой шерсти и конского волоса. О такой
штуке рассказывала ей Бригитта, прошедшая через многие методы
усмирения плоти в сарагосском монастыре. Рубашечка оказалась знатная.
В первую ночь королева и заснуть не смогла, все ворочалась и
ворочалась с боку на бок, из последних сил борясь с искушением
сдернуть проклятую отшельническую одежду с отчаянно зудящего тела.
Однако строго по канонам даже почесываться не полагалось. И она
терпела. Она привыкала.
А король Марк, как настоящий любящий муж, все понял и не задавал
вопросов. И тоже не спал, беседуя с женою всю ночь на отвлеченные
темы.
Изольда поклялась перед Богом носить власяницу на теле, не снимая
как минимум до весны. И носила. Даже мылась в ней. Нет, она не
перестала замечать раздражающей тяжести и колкости грубой рубашки, она
просто притерпелась к этим гадким ощущениям. Притерпелась настолько,
что уже ближе к марту вдруг подумала, а не совершает ли она новый
великий грех, не начала ли она получать удовольствие от этого
самоистязания.
О Боже! — восклицала Изольда, приходя одна под своды
тинтайольского храма. — Если б ты только знал, как мне плохо!
Вынырнув из многодневного запоя, Тристан оглоушил с утра бочонок
рассолу вместо пива и начал потихонечку замечать мир вокруг себя. Мир,
признаться, оказался достаточно противным: грязным, холодным,
недружелюбным, но отдельные его фрагменты уже начинали радовать.
Например, собака Луша. Или удобная рукоять кинжала, которым он нарезал
свежий ржаной хлеб и сало. Да и аппетит вроде проснулся. Жизнь
постепенно возвращалась, здоровье восстанавливалось, могучее тело
рыцаря в итоге не так уж и пострадало, хотя, наверное, зримо исхудало
от почти полного перехода с нормальной еды на одно лишь вино и пиво,
от глухой тоски, иссушающей злобы на всех и вся, от тяжелого
беспорядочного сна урывками, едва ли не постоянной головной боли и
периодической рвоты, сделавшейся привычной. Теперь все это было как
будто позади, и подтверждением тому стала добрая улыбка вошедшего к
нему в комнату Кехейка, улыбка друга, не показавшаяся издевкой, а
искренне порадовавшая Тристана.
— Ну как ты? Ничего? — спросил Кехейк. — Расскажи хоть теперь, с
какими вестями прибыл. А то до сих пор ничего путного я от тебя
добиться не смог. То веселился как сумасшедший, то заливался слезами.
И все как будто бредил.
— И что же говорил я в этом бреду? — поинтересовался Тристан.
— Да знаешь, брат, то одно, то другое. Что любит тебя Изольда
Белокурая и будет любить до гробовой доски. И — что ненавидит тебя,
знать не хочет, что никогда вы больше не повстречаетесь. Что поплывешь
ты в Тинтайоль прямо завтра. И — что покончишь с собою немедленно,
потому что жить тебе больше незачем. Что изменяла она тебе со всеми
подряд, как и ты ей. И — что были вы верны друг другу всегда, потому
как иначе и быть не могло. Чудно ты бредил, Тристан, все подряд
лопотал, без разбору.
— Я не бредил, Кехейк, — ответил Тристан. — Все так и есть.
Понимаешь, жизнь гораздо сложнее, чем мы привыкли считать, и я не знаю
сегодня, что ответить тебе на главный вопрос. Сегодня я еще не готов
на него ответить.
— Вот как… — только и сказал первый рыцарь Арморики.
— Да, Кехейк, — грустно покивал Тристан. — Подожди еще немного.
— Хорошо, я согласен подождать до лета.
— До весны, — поправил Тристан. — В апреле я думаю снова
отправиться в Корнуолл.
— Поедем вместе. — Кехейк произнес эти слова решительным тоном,
не допускающим возражений.
И Тристан понял: брат Изольды Белорукой имеет право посмотреть
собственными глазами на Изольду Белокурую. Да и потом, не ровен час
придется от врагов отбиваться — вдвоем легче. А в том, что среди
тинтайольцев враги у него остались, Тристан не сомневался. И он
сказал, быть может, с несколько излишним пылом:
— Обязательно поедем вместе!
— Ну вот и славно, — улыбнулся Кехейк. — Отдыхай, друг.
После завтрака, плавно перешедшего в обед. Тристан действительно
прилег отдохнуть, а проснулся, когда было уже темно. Очнулся в
маленькой отдельной комнате, куда привык уходить, когда бывал сильно
пьян и ночь напролет орал песни под гитару. Уходил, чтобы не мешать
несчастной своей жене. Теперь он сидел в густом полумраке на постели и
думал:
Во, повезло-то принцессе! Память отшибли, в звании понизили до
дочки герцога, мужа дали, который не трахается, так этот подонок плюс
ко всему оказался гулякой, алкоголиком и дебоширом
.
И до того Тристану жалко стало несчастную девочку белорукую, что
он едва не разревелся — похмелье-то еще давало себя знать: организм
ослаблен, нервишки шалят. И захотелось сделать для женушки что-нибудь
приятное. Он даже не успел придумать, что именно, когда ноги уже
завели его в их совместные супружеские покои.
Тристан тихо открыл дверь, держа в левой руке зажженную свечу. Он
ожидал застать Изольду спящей при полностью погашенном свете, но над
пологом широкого брачного ложа в центре комнаты горели четыре факела,
а Белорукая сидела ко входу спиной и что-то делала, шумно дыша.
Красавица была так увлечена, что не услышала скрипа двери и звука
шагов. Тристан подошел ближе, увидел торчащие из-под задранной ночной
рубашки и разведенные в стороны колени, увидел левую руку,
отставленную назад и судорожно впившуюся в подушку, и наконец все
понял. Он бы и раньше сообразил, да как-то не решался поверить.
Теперь он стоял так близко от нее, что уходить казалось
нелепостью. Тупо ожидать финала, наблюдал со спины, — еще глупее. И
Тристан тихонько кашлянул.
Правая рука Изольды мгновенно замерла, потом, стремительно
поднявшись и сверкнув в свете факелов мокрыми пальцами, воровато
юркнула в складки простыни. И лишь затем голова ее медленно
повернулась. Испуга не было, испуг уже прошел, в синих тоскующих
глазах плавало непонятное выражение — сложная смесь стыда, радости и
боли, неутоленного желания и надежды, робкой мольбы и наглого вызова —
всего, всего одновременно.
Тристан догадался: секунду назад с закрытыми глазами она видела
перед собой его же. Поэтому теперь ей не от чего было вздрагивать: муж
уже стоял перед ее мысленным взором, теперь он просто как бы
материализовался. И Белорукая повернулась к нему всем телом, лицо ее
расплылось в невольной улыбке, а Тристан ответил тем же, чтобы не
обидеть. Потом Изольда, как бы спохватившись, прикрылась рукой,
судорожно сдвинула колени, зажав ладонь между ляжками, и в ту же
секунду блаженно зажмурилась от нового сладкого ощущения.
Тристан совершенно не представлял себе, что можно сказать в такой
ситуации, и жена опередила его.
— Можно я доделаю это при тебе? — прошептала она. — Мне очень
хочется, мне просто надо…
— Можно, — хрипло ответил он, удивив этим сам себя.
И Белорукая снова развела ноги и продолжила. Она уже не закрывала
глаз, она смотрела все время в лицо любимому мужу, и настоящий восторг
все откровеннее пылал в ее голубых глазищах, распахнутых шире некуда,
и рот ее был раскрыт в ожидании стона, и ноги, и губы между ними — вся
она была распахнута навстречу любимому, и конечно, он не мог не
возбудиться, и он уже почувствовал, что сделает сейчас какую-нибудь
глупость, но Изольде было слишком хорошо, и жаркая сладостная мука
настигла ее раньше обычного, и она закричала, а потом, тихо
поскуливая, свернулась, сжалась в комочек, как белая лилия, уходящая
вечером на дно речной заводи.
В ту ночь ни он, ни она не произнесли больше ни слова и быстро
уснули оба. Порознь, как всегда.
И Тристан увидел во сне свою Машу. Они мастурбировали вдвоем,
сидя друг перед другом. Никогда они так не поступали в жизни, никогда,
но сейчас было очень приятно, и он едва успел проснуться в последний
момент.
Следующий день прошел в бестолковой суете, решительно нечего
рассказать про весь этот день, а вот вечером Изольда Белорукая
устроила праздничный ужин на двоих.
— Сегодня ровно три месяца со дня нашей свадьбы! — объявила она.
Тристан засомневался в точности ее подсчетов, но тут же
обнаружил, что сам вообще не помнит, какого числа произошло это
печальное для него событие, и спорить не стал. Он же понимал, что дело
тут совсем не в
юбилее
.
А стол накрыт был по высшему разряду. Деликатесы на нем
появлялись совершенно немыслимые. Слуги приносили то омаров, то черную
икру, то авокадо с устрицами и лимоном, то оливки с анчоусами, то
лягушачьи лапки — всего и не перечислить. Вот когда Тристан понял, как
питается старик Хавалин в свои лучшие дни, ведь вся эта снедь из его
стратегических запасов извлекалась по его высочайшему повелению. Ну и,
конечно, молодожены пили прекрасное игристое вино.
— Не боишься? — спросил Тристан у супруги. — Не боишься, что я
опять недели на две в запой уйду?
— А я теперь ничего не боюсь, — ответила белорукая красавица с
улыбкой.
И глаза у нее были в этот момент счастливые-счастливые.
Что ж это она задумала такое?
— недоумевал Тристан и пил на
всякий случай осторожно, понемногу, зато закусывал вдоволь, как
следует, благо было чем.
А когда они уединились в покоях, Изольда разделась перед ним
полностью, даже нижнюю рубашку сняла и сказала:
— Тристан, мы с тобою муж и жена по Римскому Закону. Можно я
опять сделаю _это_, а ты будешь смотреть на меня? Мне так вчера
понравилось! И я уже поняла теперь, что Бог, рожденный в Вифлееме, не
запрещает тебе _этого_. Тебе нельзя соединяться с женщиной, а смотреть
наверняка можно. Иначе ты бы не стал… Закрыл бы глаза или уже получил
бы наказание. Ведь правда?
Ничего не ответил Тристан. Просто присел на край постели и молча
кивнул.
О, теперь она уже совсем не стеснялась! Захмелевшая,
расслабленная, бесстыдная, она показала ему все, чему научилась за
долгие ночи одиночества. И ему это тоже нравилось (ё-моё, нравилось!),
и в какой-то момент он начал машинально расстегивать пояс на брюках, и
Белорукая, не прекращая лихорадочных движений, зашептала:
— Сними, сними одежду, она мешает тебе, а это тоже можно, я знаю!
Бог не накажет! Бог запретил тебе только соединяться с женщинами, а
смотреть мы можем и друг на друга, ведь правда? Ну скажи мне, что я
права!
И опять Тристан ничего не ответил, только поднялся, и брюки упали
на пол как-то сами собой, а пальцы, неподвластные разуму, уже делали
свое дело. И все получилось, как в давешнем сне. Только сдерживаться
не надо бы
...Закладка в соц.сетях
