Жанр: Фантастика
Бригадир державы 11. Крах династии
...чный холоп не уступил тебе дорогу?
Царь смутился и перешел с середины дощатого тротуара к краю.
- Иди лучше за мной, - посоветовал я, - все-таки сейчас ты мой холоп, а не я твой.
Федор засмеялся и послушно пристроился следом за мной. Так мы и вышли на Красную
площадь: впереди я, за мной царь, замыкал шествие ничего и не понимающий Ваня Кнут.
- Федя, - спросил он царя, когда мы остановились на распутье, выбирая, куда идти
дальше, - ты теперь тоже будешь Алексею Григорьевичу служить?
- Буду, - пообещал Федор Борисович, - а ты кто таков, холоп или смерд?
- Был холопом у бояр Морозовых, - ответил мальчик, - а теперь состою при Алексее
Григорьевиче.
- Хочешь стать кравчим? - непонятно зачем спросил государь.
- Не-а, мы больше по крестьянскому делу, а теперь еще и при лошадях. А ты самого царя
видел?
- Видел.
- И как он из себя, грозен ликом? Хоть бы одним глазком на него поглядеть!
- Нет, не грозен, - он подумал и дал сам себе характеристику, - наоборот, мудр, добр и
милостив, Пошли, что ли, в баню, - далее предложил Федор, у которого круг развлечений был
весьма ограничен.
- Зачем нам баня. Сначала сходим в кабак на Сенной площади, поиграем в зернь, у меня
там есть знакомые. После кабака потолкаемся среди людей на рынках, послушаем, о чем
говорят народ, посмотрим петушиные бои, а потом можно будет сходить и в баню.
- Зачем нам идти в кабак?
- А где ты еще сможешь услышать истинный глас народа? Слышал пословицу, что у
трезвого на уме, у пьяного на языке.
- Если так, тогда пойдемте. Только где ж пьяным взяться, еще батюшка запретил в
кабаках хмельное подавать!
- Ты только это в кабаке не скажи! И вообще, старайся меньше говорить, больше
слушать. Если меня все принимают за чужестранца, то тебя точно посчитают за соглядатая или
юродивого. И еще, когда твоего отца будут ругать, а Самозванца хвалить, молчи, а то оторвут
голову и скажут, что так и было!
Федор только хмыкнул, но возражать не стал. Мы спустились по мосту через ров в город,
тут сразу же начиналось торжище, и было многолюдно: сновали торговцы, кричали зазывалы,
цеплялись за одежду нищие и увечные, непотребные девки приставали со своими нескромными
предложениями, юродивые собирали вокруг себя группки поклонников и жадных до
откровений и предсказаний горожан, монахи просили деньги на монастыри. Короче говоря,
базар как базар.
- Ну, как тебе нравится, - поинтересовался я у даря.
- Это что такое? - спросил он, с неподдельным испугом глядя на клокочущее
человеческое море.
- Рынок, торговые ряды, - объяснил я, - а люди - твои подданные.
- Откуда здесь столько народа?
- Москва - большой город, ты, что никогда из Кремля не выходил?
- Выходил, в праздники и так, но такого не видел!
- Раньше ты появлялся здесь как царевич или царь, и все на тебя смотрели, а теперь, как
обычный человек. Вот люди и занимаются своими повседневными делами, а не любуются на
государя.
- Где государь? - заволновался Кнут.
- Во дворце, на золотом троне сидит! - успокоил я парнишку.
- А пошли, посмотрим, может он во двор выйдет! - умоляюще попросил он. - Ужас
как на самого царя поглядеть хочется!
- Успеешь еще наглядеться, - пообещал я, - давайте выбираться отсюда.
Мы начали протискиваться сквозь веселую толпу в сторону будущего исторического
музея, но тут на моего монарха накинулся юродивый:
- Вижу, вижу, кто ты! Не за того себя выдаешь! - закричал он и упер перстом в
обвязанное платком царское чело.
Федор попятился и попытался спрятаться за мою спину.
Однако тот не отступал и принялся приплясывать на месте, строить гримасы и
размахивать руками. На него пока никто не обращал внимания, только юный Царь смотрел,
завороженно, остановившимся взглядом. Таких придурков на площади было множество, все
они старались к кому-нибудь прицепиться и всласть попророчествовать, причем не всегда
бескорыстно.
- Вижу, ждет тебя смерть лютая, - кричал между тем юродивый, - знаю твою судьбу
горькую!
Юродивый использовал почти безотказную методику запугивания клиента предсказанием
несчастий и гибели, но Федор этого не знал, к тому же который день находился в подвешенном
состоянии и испугался по-настоящему.
- Иди, иди с Богом, - сказал я и сунул святому нищему серебряную монетку.
Подаяние юродивый принял, но от нас не отстал, продолжал кликушествовать:
- Вижу твой венец терновый, гибель страшную! Весь ты в крови невинно пролитой,
проклятье предков падет на твою голову!
Это заявление мне показалось значительно ближе к истине. Приличными предками царю
Федору похвастаться было трудно. Честно говоря, я уже сам немного струхнул. Слишком точно
юродивый выбрал из толпы ничем не приметного парня, по виду обычного и небогатого. Я, как
человек не религиозный, никаким пророкам не верил, тем более, площадным сумасшедшим.
Впрочем, среди них попадались весьма незаурядные люди, принимавшие на себя из
любви к Богу и ближним один из подвигов христианского благочестия - юродство во Христе.
Они не только добровольно отказывались от удобств и благ жизни земной, от выгод жизни
общественной, от родства самого близкого и кровного, но принимали на себя вид безумного
человека, не знающего ни приличия, ни чувства стыда, дозволяющего себе иногда
соблазнительные действия. Эти подвижники не стеснялись говорить правду в глаза сильным
мира сего, обличали людей несправедливых и забывающих правду Божию, радовали и утешали
людей благочестивых и богобоязненных.
Древнерусское общество много страдало от неправды, корыстолюбия, эгоизма, личного
произвола, от притеснения и угнетения бедных и слабых богатыми и сильными. При таких
обстоятельствах печальниками русского народа являлись иногда "Христа ради" именно
юродивые. Общеизвестно смелое обличение Иоанна Грозного псковским юродивым Николой
Сало-сом. Василий Блаженный нередко обличал Грозного Иоанна; блаженный Иоанн
Московский беспощадно обвинял Бориса Годунова за участие в убийстве царевича Димитрия.
Слушая пророчества в свой адрес, Федор застыл на месте в нелепой позе, невольно
привлекая к себе внимание. Пришлось брать его на буксир и силком выводить из толпы. Он
вяло переступал подгибающимися ногами, неотрывно глядя назад на беснующегося пророка.
Тот сначала следовал за нами, но потом его внимание привлек другой грешник, и он, наконец
отстал.
- Вот оно, возмездие за грехи, - пробормотал царь.
- Какое еще возмездие! Ты же образованный человек, а веришь рыночному
бесноватому! - без особой внутренней уверенности воскликнул я. - Он такое всем говорит!
Мы шли от Красной площади в сторону Лубянки. Здесь уже начинались усадьбы знати и
обычные городские улицы. Встреча с юродивым нарушила все мои планы. Царь был так
подавлен, что добавлять ему новых негативных впечатлений явно не стоило.
- Ладно, посидим в кабаке и вернемся, - решил я. - Хорошего помаленьку.
- Мне нужно помолиться, - не слушая, сказал Федор. - Давайте зайдем в церковь.
Против этого возразить было нечего. Действительно, сейчас церковь была самым
подходящим местом, чтобы помочь ему справиться с душевным разладом.
- Хорошо, церковь, так церковь, - согласился я. Федор повернул назад.
- Ты куда?
- Как куда, в Успенский собор.
Возвращаться в Кремль пока не стоило, выход царя в народ только начался, и стоило
довести дело хоть до чего-то путного.
- Зачем нам идти в собор, что здесь, церквей мало, или Богу угодны только главные
соборы? Посмотри, какая красивая церквушка, давай зайдем...
- Хорошо, - вяло согласился он.
Мы зашли под своды маленького однокупольного деревянного храма. Он был пуст. У
икон горело всего лишь несколько дешевых свечей. Старик священник был занят в алтаре. Мы
сняли шапки, перекрестились. Федор, не останавливаясь, прошел вперед к царским вратам, над
которыми во втором поясе иконостаса располагалась трехличная икона Деисусного чина:
Спаситель посередине, по сторонам его Богородица и Иоанн Предтеча.
Царь опустился на колени и погрузился в молитву. Мы с Кнутом остались в середине
храма. Время шло, Федор продолжал молиться и, в конце концов, привлек внимание
священника. Тот подошел к нему, наклонившись, что-то спросил. Царь перекрестился и, не
вставая с колен, поцеловал попу руку. Потом они о чем-то заговорили. До нас с Кнутом
долетали только отдельные слова, и понять суть беседы было невозможно. Неожиданно
священник посмотрел на нас с Ваней и жестом приказал выйти из храма. Мне это очень не
понравилось, но делать было нечего, пришлось подчиниться.
Мы вышли из церкви и остались стоять на паперти, дожидаясь царя. День был будничный,
время неурочное, церковь скромная и обычно оккупирующих паперти нищих здесь не было.
Ваня, обрадовавшись, что мы, наконец, остались с глазу на глаз, засыпал меня вопросами.
Парнишка был дремучего происхождения, не искушен ни в чем, кроме пастушества и сельского
хозяйства. Попав в столицу, он, по моей занятости, фактически оставался без присмотра и
наставления, так что вопросов у него накопилось множество.
К сожалению, мне и сейчас было не до его наивного любопытства. Я ждал, чем кончится
разговор царя со священником. Обстановка в государстве была слишком напряженная,
интересы большинства власть имущих так далеко расходились с годуновскими, что любые
лишние слухи, разговоры, подозрения могли ускорить трагическую развязку событий. Вряд ли
боярам поправится, что царь вышел в свободное плаванье.
- А Федя теперь все время будет с нами? - задал очередной безответный вопрос
Кнут. - Мне Федя понравился, только он какой-то смурой и молчаливый.
- Тебе в Москве нравится? - спросил я паренька.
- Нет, людей тут слишком много, все бегают, суетятся, у нас в деревне лучше. А какая на
Феде кровь, что дяденька давеча говорил?
- Это он просто так, шутил. Долго он там еще торчать будет!
- Кто?
- Царь, тьфу, Федор!
- Так он и есть царь? - шепотом спросил оруженосец. - Я сразу на него подумал, да
нарочно другое говорил.
- Подумал, так подумал, но об этом никто не должен знать. Если, конечно, он сам не
растреплет!
Наконец церковная дверь приоткрылась, и к нам вышел самодержец с просветленным
лицом.
- Заждались? - извиняющимся тоном спросил он. - Мы с батюшкой о просветлении
святым духом говорили.
- Правда? - обрадовался я. - Очень интересная тема, главное - своевременная! Ты
хоть не сказал ему, кто ты такой?
- Он сам догадался, - улыбнулся Федор, - сказал, ангельский лик не скрыть завесой.
Лик этот, скорее всего, было его лицо, а завеса - подвязанная платком щека.
- Ладно, коли так, но нам уже пора возвращаться, тебе скоро идти в трапезную и к
обедне идти, пошли, сменишь дежурного царя.
Половину из того, что я говорил, Федор явно не понимал, но то ли уже привык к такому
стилю разговора, то ли из самолюбия не хотел признаваться, почти никогда не переспрашивал.
- Успокоил тебе душу священник? - спросил я, когда мы подошли к Царскому двору.
- Ее не успокоишь, ее можно только утешить.
- Вот и славно. А как тебе понравилась прогулка? Завтра еще пойдем?
- Все по грехам нашим, в геене огненной гореть не слаще, - аллегорически ответил он.
- Ну, насчет геены ты явно преувеличиваешь. Это была просто обычная человеческая
жизнь.
Мы вошли в дворцовые сени. Здесь, как обычно, толклось много народа, и никто особенно
не интересовался чужими делами. Бояре и высшие чиновники ждали выхода государя и решали
свои животрепещущие проблемы. Федор с Кнутом примостились в уголке, а я попросил слугу
разыскать постельничего Языкова Слуга состроил деловую мину и попытался улизнуть, но я
купил его усердие мелкой взяткой, так что вскоре Языков отыскался и с глазами, горящими
любопытством, отвел своего сюзерена в его покои.
Не знаю, чем во время нашего отсутствия здесь занимались Маруся с Лжефедором, но до
"скоморошества" у них явно не дошло. Девушку так переполняли эмоции, что впечатлений ей
хватало и без грешных услад. Федор, тот, как мне показалось, все это время не отходил от
зеркала, любовался собой в царской одежде.
Годунов, как только попал в свои покои, сразу же рванул переодеваться.
- Ну, как выполнил я обещание? - спросил я Марусю. - Ты довольна?
Девушка просияла:
- Не сказать, как довольна! Такое поглядеть, и умирать не жаль! Расскажи у нас в
слободе, где я побывала, никто не поверит! А царь-то как хорош, чисто Ангел Господень!
- Царевна Ксения заходила?
- Была, - слегка сбавив энтузиазм, ответила Маруся, - посидела с нами. Сказывала,
мой Федька на самого царя похож. А по мне, так ни капельки.
Федор, слушая суженую, согласно кивал головой.
- И как тебе царевна, понравилась, хороша? - задал я девушке невинный вопрос.
- Слов нет, красавица, а так, в общем-то, ничего особенного. Ты не замечал, что глаза у
нее какие-то странные и ходит некрасиво. У нее нога-то, случаем, не сухая?
- С чего ты взяла? - деланно удивился я. - По-моему, нога как нога.
- А как же, никакой стати, и подложено у нее под сарафаном много, здесь, - Маруся
указала на грудь, - да и здесь, - провела рукой по бедрам. - Не иначе, как сухоножка.
- А мне царевна понравилась, - неожиданно вмешался в разговор Федор. - Лепа девка.
- Вот-вот, дай мне такую же, как у нее, одежду, тогда посмотришь, что лепо, что не лепо!
Ишь, тоже знаток нашелся, в девках он разбирается!
- Я что, я просто так сказал, - тотчас открестился от своих слов суженый.
- Хочешь, я царевну попрошу дать тебе примерить ее наряды?
- Правда? Неужто попросишь? А она даст? Поди, не осмелится, со мной тягаться
побоится...
В этот момент в светлицу вернулся переодевшийся царь. Девушку подбросило словно
пружиной. Она встала в изогнутую соблазнительную позу, картинно подперла бок рукой и
бросила на монарха такой пламенный взгляд, что тот удивленно поднял брови.
- Можешь пойти переодеться, - сказал он Федору и кивнул на комнату, из которой
вышел.
Тот, открыв рот, испуганно смотрел на царя, опять впадая в ступор.
- Иди, что ли, ирод! - подтолкнула его Маруся. - Не слышал, что сам великий
государь велит!
Федор шустро исчез за дверями, а девушка вперила в Годунова такой откровенно зовущий
взгляд, что бедный девственник смутился и поспешил выйти из комнаты.
- Чего это он? - шепотом спросила Маруся.
- Думаю, что влюбился в тебя с первого взгляда.
- Правду говоришь или шутишь? - быстро спросила она, цепким взглядом ища в моем
лице насмешку.
- Конечно, шучу, - совершенно серьезно ответил я, - откуда же мне знать, нравишься
ты ему или нет.
- Да, правда, - задумчиво сказала она. - А цари на простых девушках женятся или
только на боярышнях?
- От девушки зависит. Если у нее нога не сухая и внизу ничего не подложено, то
женятся.
- Это у кого подложено! Не веришь, сам потрогай! - предложила Маруся.
- Мне-то, зачем тебя трогать, я же не царь. Вот он пусть и трогает, если ему нужно.
- И пусть! Мне скрывать нечего!
К сожалению, этот содержательный разговор так ничем и не кончился. К нам
присоединился переодевшийся в свое прежнее платье жених и с пальпацией девичьего
организма пришлось погодить.
- Пойдемте, я вас провожу, - сказал я.
- А царь к нам больше не выйдет? - с волнением спросила красавица.
- Нет, он пошел державой управлять. Это надолго.
Я подвязал щеку Федора платком, и мы беспрепятственно вышли из царских покоев.
Необычный визит оказался не пропущен вниманием двора. В сенях на нас устремились
любопытные и тревожные глаза. Маруся, кажется, и здесь, перед вельможами, захотела
показать себя. Однако я не дал ей такой возможности, крепко взял за руку и скорым шагом
вывел наружу.
- Нам завтра приходить? - спросила она, когда мы распрощались.
- Непременно, думаю, что я смогу уговорить царевну дать тебе примерить ее наряды.
Глава 13
Все мои дальнейшие планы на этот день внезапно изменило странное предложение. Не
успели мы расстаться с гостями Гончарной слободы, как ко мне подошел ладно скроенный,
изящно одетый молодой человек, видимо, слегка голубоватого окраса и, обворожительно
улыбнувшись, пригласил меня пойти с ним на патриарший двор. Я сразу же решил, что
пригласил меня никто иной, как первый русский патриарх Иов, как я слышал, человек святой
жизни и твердых принципов, потому сразу же, не выясняя подробностей, направился вслед за
посланцем.
Располагался патриарший двор за Успенским собором в длинном изогнутом серпом
здании. Молодой человек подвел меня к дубовым, отделанным чеканным металлом дверям. Мы
вошли в небольшие сени в правом крыле здания. Там на скамье сидели два стрельца в синих
кафтанах, при нашем появлении они встали. Мой проводник махнул им рукой, и они послушно
опустились на свою скамью.
- Погоди здесь, - попросил он и прошел в низкую арочную дверь внутрь помещения.
Я подождал его несколько минут. Красавчик все не возвращался, и тогда я сел на скамью
напротив стрельцов. Знакомых у меня в синем стрелецком полку не было, только что покойный
сотник Блудов, но он был не самой лучшей рекомендацией, поэтому в разговор с ними я не
вступил. Ждать пришлось долго, более получаса, и самое смешное, неизвестно что. Когда я уже
начал терять терпение, внутренняя дверь скрипнула и посыльный так же, как и раньше,
очаровательно улыбаясь, пригласил меня войти.
Как почти все помещения этой эпохи, комната, в которую я попал, была небольшая, с
малюсенькими, закрытыми толстыми решетками оконцам. На скамье с высокой резной спинкой
рядком сидели три мужчины почтенного возраста, одетые в светские одежды. Лица показались
смутно знакомыми, кажется, я уже видел их в Боярской думе. Патриарха или священников
здесь не было. Я, оставаясь при входе, низко поклонился. "Триумвират", не вставая со скамьи,
покивал мне головами. Это говорило о том, что на лавке сидят весьма важные персоны.
Впрочем, я в этом и не сомневался.
Судя по тому, что в комнату вела одна дверь, через которую я сюда вошел, все то время,
что меня заставили дожидаться в сенях, эти джентльмены провели здесь, видимо, давая клиенту
время созреть до осознания собственного ничтожества. Далее меня вновь унизили, оставив
стоять в дверях, не предлагая ни пройти в комнату, ни сесть на свободную лавку. Конечно, то,
что я стою перед великими мужами, находиться в присутствии которых простому смертному
великая честь и счастье, сомневаться не приходилось. По-хорошему бы, мне следовало это
прочувствовать и, по национальной традиции попресмыкаться перед начальством. Моя беда
была в том, что я мог только предполагать, что это какие-то большие и знатные бояре, до
которых мне, в сущности, не было никакого дела. Питому никакой особой радости от их
лицезрения и сопричастности с сильными мира сего, я не испытал. Меня молча рассматривали,
и больше ничего не происходило.
Возможно, хорошо воспитанный человек и потерпел бы, дожидаясь, когда важные
господа сочтут возможным ему что-нибудь сказать, но у меня всегда были большие проблемы с
хорошим воспитанием, потому я не стал дожидаться благосклонного внимания и сам задал
троице прямой вопрос:
- И долго вы собираетесь на меня таращиться?
Уже смыкая уста, я понял, как оказался груб и невоспитан, почтенные мужи теперь уже в
прямом смысле вытаращились на меня. Эта пауза у них получилась не запланированная, а
вынужденная.
- Ты кто такой?! - наконец нашелся, что спросить, солидного вида муж с
высокомерным выражением лица и объемным животом.
- А ты кто такой? - в свою очередь поинтересовался я.
- Я?! - буквально вскричал он, потом совершенно искренне удивился. - Ты что, меня
не знаешь?!
- А что, разве нас знакомили? Я не припомню.
Господи, сколько на свете существует людей, которые, добросовестно заблуждаясь,
считают себя всенародно известными, почитаемыми, а то и любимыми!
- Ты, наверное, чужестранец, если не знаешь, кто мы, - мягко сказал красивый мужчина
с правильными чертами лица, великолепной лепки породистым носом и ласковым выражением
глаз. - В Москве нас знает каждый. А вот с тобой мы пока не знакомы.
Я еще не справился с раздражением и не менее резко, чем раньше, спросил:
- Вы что, пригласили меня прийти для того, чтобы узнать, кто я такой?
Уже то, что я употребил глагол "пригласить" вместо более уместного "повелеть", было,
судя по выражению ли присутствующих, большая дерзость. Однако носатый красавец не
ответил резкостью на дерзость, напротив, как и раньше, ласково, даже как-то смущенно
улыбнулся и представился:
- Меня зовут боярин князь Василий Иванович Шуйский, по правую руку от меня боярин
Федор Иванович Шереметев, по левую мой брат, боярин князь Иван Иванович, небось, знаешь
таких?
- Не знаю, - кратко ответил я, - теперь буду знать. И что вам, бояре, от меня нужно?
Хамство заразительно и сразу же побуждает противодействие. Шереметев и второй
Шуйский покраснели лицами и даже машинально потянулись руками к своим посохам, однако
Василий Иванович сдержал их взглядом и спокойным голосом спросил:
- А твое имя дозволено ли нам будет узнать?
И тут, да простят меня любезные читатели и русская история, появился еще один из
многих, особенно в наше время самозванцев, склонный к приписыванию себе придуманных,
никогда не существовавших титулов. Я встал в позу, приосанился и четко, с предполагаемой
значимостью отрекомендовался:
- Светлейший князь Алексей Крылатский, собственной персоной!
Бояре удивленно, если не сказать скептически, осмотрели мой простецкий,
демократический наряд, после чего Иван Шуйский уточнил:
- Собственной чего?
- Персоной, - серьезно объявил я, без приглашения садясь на скамью напротив них. -
Это значит, самый, что ни есть первейший, родовитый и древнейший.
- Никогда о таком не слышал, - признался пузатый Шереметев. - Ты, видно, прибыл
издалека? Не скажешь, из какого места?
Я проигнорировал вопрос и, вольно расположившись на скамье, спросил:
- Вы хотели со мной о чем-то говорить? Я вас слушаю.
Теперь, когда я нагло, без приглашения сел, позиция бояр оказалась не совсем удачной:
они, знатнейшие, можно сказать, аристократы сидели втроем на одной скамье, что как бы
принижало их индивидуальную значимость, а я один, как "первейший". Однако будущий
русский царь Василий Иванович Шуйский ничуть этим не смутился, напротив, он сделался еще
любезней и доброжелательней, чем раньше, и спросил:
- В Москве говорят, что ты, князь Алексей, дружишь с нашим царем Федором?
- Как может иноземный князь дружить с самим русским царем! Я по мере сил помогаю
семье Годуновых справится с телесными недугами, только и всего.
- А не паскудно ли светлому князю лекарствовать, как какому-то безродному немцу! -
воскликнул князь Иван и пренебрежительно покрутил в воздухе рукой, так и не подобрав
подходящий случаю уничижительный эпитет.
- Нисколько не паскудно, сам наш Спаситель Иисус Христос врачевал болезни. А что
такое какой-то удельный князь или даже московский боярин рядом со Спасителем? Плюнуть и
растереть.
На такой оскорбительный для чести московского боярства аргумент никто не возразил,
хотя присутствующим он сильно не понравился.
Сидящие передо мной люди были примечательны каждый по-своему: Шереметев - с
узким верхом и обширным низом, и лицом, стертым невыразительностью до потери
индивидуальности, походил на провинциального начальника, не умеренного в жирной пище.
Иван Иванович Шуйский был простоват, но, несмотря на законную родовую гордость, явно
незлобив и наивен; будущий царь Василий Иванович обтекаем, многомудр, лжив, изворотлив и,
как мне показалось, ради достижения своей цели способен на самые неординарные поступки.
- И как здоровье государя? - заботливо поинтересовался боярин Василий Иванович.
- Что ему сделается в таком молодом возрасте! Здоров как бык.
- Марья Григорьевна, слышно, совсем занемогла? - продолжил он допрос.
- Не то, что занемогла, грустит, что мужа потеряла.
- Да царь Борис, того... - вставил свою ничего не значащую реплику Иван Иванович по
прозванью Пуговка.
- А царевна что? - продолжил старший брат. - Совсем плоха?
- Ничего, я ее каждый день лечу, думаю, скоро совсем поправится.
- Каждый день или каждую ночь? - без тени улыбки уточнил старший Шуйский.
- И день, и ночь.
- Лечишь, слышно, медовухой?
- И это вам известно? - удивился я. - Именно медовухой, она в ней ноги мочит. Очень
полезное средство, если заболеете, советую попробовать. Еще вопросы есть?
- Какие у нас к тебе, князь, могут быть вопросы! Вот совет есть. Ты осмотрись в Москве
и сам уразумей, кого тебе дальше держаться. Годуновы хоть и сидят на престоле, да престол тот
скользкий, как бы они с него не съехали. Мы же люди надежные, о Руси радеем, кто нам друг,
того своей милостью не оставим.
- Вы что-нибудь по делу предложить хотите или так, вообще, разговариваете? -
небрежным тоном спросил я.
- Пока так, а нужда в тебе будет, то и по делу поговорим. Главное, чтобы ты сам о себе
правильно понимал.
- Ну, что ж, буду ждать, когда вы, не дай Бог, заболеете, тогда и разговаривать будем.
- Не о болезнях сейчас речь, совсем о другом.
- В заговор хотите позвать? Неужто против государя? - догадался я.
- Какой еще заговор! - испуганно воскликнул Василий Иванович. - Что ты еще такое
придумываешь. На нас крамолы нет, мы и Борису, и сыну его крест целовали! Экий ты, князь
Алексей, простой!
- Так я думал, что вы сами хотите в цари. По вам, боярин Василий Иванович, сразу
видно, что сможете вы скипетр удержать. Думаете, я против? Я как вас увидел, сразу же понял,
что вы первейший изо всех московских бояр. Куда другим до вас!
"Другие" с мрачными лицами слушали "комплименты" коллеге, однако вслух протестов
не высказывали. Их бурно продемонстрировал сам кандидат в цари:
- Ты что такое несешь! Ты, князь, смотри, говорить говори, да не заговаривайся. Не по
мне шапка Мономаха!
- Прости, боярин, коли обидел, - покаянно сказал я, - не думал, что ты так престол
ненавидишь Мое дело малое, мне в такие игры играть не приходится. Я сегодня здесь, завтра
там. Значит, вы все за царя Федора стоите? Потому и меня позвали, что о царском здоровье
печетесь?
Шереметев часто закивал головой, Иван Иванович ухмыльнулся, а Василий Шуйский
подтвердил преда
...Закладка в соц.сетях
