Жанр: Фантастика
Бригадир державы 11. Крах династии
...нность порядку верноподданными словами. На этом наши "деловые"
переговоры можно было считать оконченными, и я встал со своей скамьи. Бояре последовали
моему примеру. Шуйский с Иваном сразу же направились к выходу. Чтобы не столкнуться с
ними, мне пришлось переждать, чем воспользовался Василий Иванович:
- Погоди, князь, мне еще слово-другое нужно тебе сказать.
Пришлось остаться. Шуйский подошел ко мне вплотную. Он был значительно ниже меня,
со старой, уже посеченной мелкими морщинами кожей. Однако глаза еще были чистыми и
смотрели цепко. Было ему слегка за пятьдесят, что по этим временам считалось едва ли не
старостью. Разглядывали мы друг друга довольно долго. Я состроил туповатую, бесхитростную
мину, чтобы попусту не наживать себе могущественного противника. Наконец мы оба
составили собственные мнения друг о друге. Впечатление о Шуйском, подпорченное
историческими свидетельствами об этом деятеле, у меня сложилось негативное.
- Вижу ты, князь, умный человек, - довольно сказал боярин, удовлетворенный моей
художественной трактовкой образа провинциально лоха, - потому пока никого нет, давай
поговорим с глазу на глаз.
- Давай, князь-боярин, - согласился я сверху вниз, будто снизу вверх, льстиво
заглядывая ему в глаза, - с мудрым человеком всегда поговорить приятно.
Шуйский пропустил комплимент мимо ушей и сразу же взял быка за рога:
- Царь Федор сам не сможет править страной, молод, да и глуп. У нас же времена
наступают тяжелые, народ Годуновых ненавидит, ждет, не дождется царевича Димитрия. Тот с
войском скоро будет под Москвой, и остановить его некому Стрельцы не хотят воевать с
законным государем и переходят на его сторону.
- Так ты, князь-боярин, думаешь, что Самозванец сын Иоанна Васильевича? - задал я
уточняющий вопрос. Шуйский поморщился от такой прямолинейности, не ответил и
продолжил:
- Тебе нужно подумать, чью сторону будешь держать. Если Борисова щенка, то
пропадешь, если законного государя, то можешь в большие люди выйти, станешь окольничим,
а то и боярином.
- Понятно, - сказал я, - и что ты мне посоветуешь?
- Меня держись, тогда никогда не пропадешь.
- И что мне для того нужно сделать? - начал я сдаваться на убийственные аргументы
старого лиса.
- Коли попал ты в гнездо Годуновых, тебе и кости в руки. Обо всем, что там делается,
доноси мне. Никакого слова не пропускай, обо все разговорах и изменах докладывай.
- Понятно, - сказал я. - А что я за это буду иметь?
- Живым останешься, да еще награду получишь.
- Ну, жизнь наша не от царей зависит, а от Бога единого, а вот награду цари дают.
Хотелось бы знать, какую.
- Дворянином московским станешь, а то и боярином, - пообещал Шуйский.
- Мне и своего княжества хватит, обойдусь и без московского боярства. Царь Федор мне
уже и окольничего, и думского боярина давал, да только я не взял. Ты, князь-боярин,
настоящую цену предлагай, а не журавля в небе.
- Вот ты как, князь, заговорил, - с ноткой уважения в голосе откликнулся Шуйский, -
что же тебе тогда надобно?
- Ты купец, твой товар, тебе и цену назначать. Чинов и вотчин мне не нужно, их как
дают, так и назад забирают, остается казна. Подумай, если в цене сойдемся, то я твой навеки.
Только я дорого стою, за полушку не продамся!
Мне показалось, что даже такую продувную бестию как Василия Ивановича, мой
постсоветский цинизм покоробил.
Он озадачено уставился на меня, не зная, что по этому поводу думать. Дурак оказался
прожженным прощелыгой, не желающий вестись на обещание светлого будущего.
- За казной дело не станет, - без недавнего энтузиазма сказал он.
- Я сразу понял, что мы найдем общий язык, - обрадовался я.
- И сколько ты хочешь?
- Ну, - протянул я, прикидывая возможную цену предательства, - скажем, задаток в
тысячу золотых дукатов, а потом два раза по столько же за каждое сообщение.
- Сколько! - истерично вскрикнул Шуйский. - Тысячу червонцев только задатка?! Да
ты сам понимаешь, что просишь?!
- А ты что, царский престол хочешь получить за медные московки? Нет денег, нечего
строиться.
- Я могу дать тебе десять червонцев задатка, а потом по столько же, если того будет
стоить, - сердито отчеканил князь. - И это считай за счастье.
Теперь, когда у нас начался торг, он, наконец, понял, с кем имеет дело, и я стал ему
неопасен, а потому неинтересен.
- Такие деньги за счастье не сочту, - парировал я, - столько я могу и сам тебе
заплатить, чтобы ты мне голову не морочил.
- Ладно, десять задатка и по двадцать за каждый язык.
- Я свою цену назвал, а торговаться мне княжеское достоинство не позволяет.
Надумаешь, эвони.
- Как это звонить, где? - не понял Шуйский.
- Звони во все московские колокола, что нашел такого дешевого соглядатая. Пусть вся
Москва надо мной, дураком, смеется!
- Ну, ты и хват, - уважительно покачал головой Василий Иванович Шуйский. - Такой
молодой и уже такой жадный. Далеко пойдешь, если только палач не остановит.
- Палачей бояться, в боярскую думу не ходить, - переиначил я известную народную
пословицу.
Боярину шутка не понравилась, но он это не показал, только слегка сузил глаза. В
хитрости и выдержке Шуйскому было не отказать, вел он себя как истинный дипломат.
- Надеюсь, все, о чем мы здесь говорили, останется между нами? - сказал он без
угрозы, но твердо.
- Шутишь, я могила! А ты, князь-боярин, подумай о моем предложении, я с тебя еще
беру по-божески. Смотри, другие больше заплатят.
- Другие? - задумчиво проговорил он, непонятно, вопросительно или риторически.
Глава 14
Закончив переговоры, я вернулся на Царский двор. Однако ни с кем из младших
Годуновых встретиться не удалось. Они оказались заняты своими обычными
молельно-банными делами. После встречи с боярами настроение у меня испортилось,
захотелось положительных эмоций, и я решил навестить вдову Опухтину, и заодно выяснить,
как обстоят дела у ее сына. Последний раз я видел их несколько дней назад, паренек, кажется,
сумел преодолеть кризис, начал поправляться, но чем там у них все кончилось, я не знал.
Отправился я к ним в гости пешком. Расстояния в Москве, если сравнивать с
современными масштабами города, были детские. Я, не торопясь, дошел до крохотного домика
Опухтиных. Здесь все больше напоминало деревню, чем город. Я постучал в ворота. Залаял пес,
хлопнула входная дверь, и в калитку высунула нос премиленькая девушка.
- Вам кого? - доброжелательно спросила она.
- Анна Ивановна дома?
- Дома, заходите, - пригласила она, не спрашивая, кто я такой.
Я вошел во двор. Под ноги с лаем кинулась маленькая собачонка, но, обнюхав сапоги,
благосклонно завиляла хвостом.
- Не бойтесь, она не укусит, - успокоила меня девушка. Личико ее сияло весельем, так
что за Ивана Опухтина можно было не беспокоиться. После похорон таких счастливых лиц не
бывает.
- Как Иван, уже подымается? - спросил я.
- Так вы тот, - она не сразу придумала, как меня назвать, - что его спасли?!
- В общем-то, - скромно признался я, против собственного желания кокетливо поведя
плечами, - в его деле немного участвовал.
- А уж Анна Ивановна так вас ждет, так ждет! Я побегу, ее обрадую!
Девушка умчалась, а я остался во дворе один на один с песиком. Заходить в дом без
приглашения было неловко, и я ждал, когда ко мне выйдут. Честно скажу, что соскучиться я не
успел. Из дверей выбежала Анна Опухтина и, рыдая, бросилась мне на грудь. Это было
приятно. Даже очень. Мы с ней обнялись, и я выслушал столько добрых слов и пожеланий, что
их вполне могло хватить на целый взвод рождественских дедов Морозов.
Потом Анна Ивановна и давешняя милая девушка новели меня под руки в дом и усадили
как именинника в почетный угол под иконы. Иван был тут же, он уже вполне оклемался, хотя и
оставался в постели под неусыпным контролем и опекой матери и Любы, так звали девушку. И
вообще, у них все складывалось (тьфу, тьфу) прекрасно.
Ахи, охи и благодарения в конце концов иссякли, и я провел в милом семействе несколько
приятных часов, едва ли ни самых спокойных и умиротворенных за все последнее время. Ближе
к вечеру на огонек заглянула старуха-знахарка, та, что параллельно со мной лечила Ивана и
подарила мне ладанку с ногтем великомученицы Варвары.
- Помогла? - сразу же спросила она, едва мы поздоровались.
- Кто? - не понял я.
- Ладанка, что я тебе дала, - напомнила она. - Ты что, ее не носишь?
- Ношу, - соврал я, - только сейчас оставил дома.
На самом деле, я как снял ее в ночь, когда впервые был близок с Ксенией, так больше не
надевал. Она осталась лежать на подоконнике светлицы покойной царицы Ирины.
- Плохо, - покачала головой знахарка, - ладанку без присмотра оставлять нельзя. У
тебя через нее может быть много несчастий.
Удивительно, но после ее слов я действительно начал испытывать необъяснимую тревогу,
хотя до этого момента и думать не думал о приворотном амулете старухи.
- А что со мной может случиться? - спросил я.
- Силу у тебя могут отнять. Поранить на брани. Сглазить, - перечисляла старуха. - Ты
как ее надел, с бабой вместе был? Ну, ты понимаешь, это у тебя с бабой было?
- Было что-то такое, - неопределенно ответил я.
- Баба тебя сильно любила? - продолжила она допрос, одновременно раскладывая на
столе какие-то мелкие, тонкие косточки, по виду напоминающие цыплячьи или лягушечьи.
- Как сказать, надеюсь, что вроде того, в общем-то как бы любила, - опять уклонился я
от прямого ответа.
- Тогда если ладанка попадет к твоему врагу, да тот скажет над ней нужное слово, то
беды не оберешься. Теперь она имеет над тобой особую силу. Какая у бабы любовь, такая будет
и власть над тобой.
Все что говорила старуха, конечно, было чистой ересью, но почему-то задело за живое. Я
упрекнул себя за то, что начинаю идти в поводу у дикой, суеверной эпохи, но спокойнее от того
не стало.
Старуха, пока мы разговаривали, несколько раз меняла косточки местами, выкладывая
ими разные непонятные мне, непосвященному, фигуры. Что-то у нее складывалось, что-то нет,
она же сама к ворожбе относилась вполне серьезно, сопереживала результатам:
- Пока у тебя все хорошо легло, - кончила она колдовать и быстро сгребла косточки со
стола, чтобы я не смог разглядеть последнюю выложенную ей фигуру. После чего завернула их
в тряпицу. - Пока от ладанки опасности нет, но гляди, все еще может повернуться кругом.
- Мне сейчас только мистики не хватает, - подумал я, а вслух сказал:
- Спасибо, что предупредила. Сегодня же снова надену.
- Опасайся желтого цвета и острого железа, от них тебе грозит большая беда, -
продолжила она.
- Что-то случится осенью? - уточнил я, имея виду цвет увядания природы.
- Сама не разобрала, то ли одежда желтая, то ли что другое.
Особенно пугать меня неприятностями нужды не было. С приближением рокового июня и
войска Лжедмитрия на всех нас неминуемо надвигались большие перемены, и дразнить
Фортуну я не хотел ни под каким видом. Тем более, что пока ничего не было ясно ни с
Годуновыми, ни с их двойниками. Все мои хитроумные планы могли сорваться от любого
мелочного просчета или незначительной случайности.
Напоминание о предстоящих жизненных сложностях, само гадание и тревожное
предупреждение разом испортили благостное настроение, да и Иван Опухтин, взбодрившийся
после моего прихода, заметно устал от долгого визита. Я все это учел и, едва начало
смеркаться, распрощался с хлебосольными хозяевами и отправился к себе в Кремль.
К себе в Кремль! Согласитесь, это звучит!
Как всегда, по вечерам улицы запирались на рогатки, и свободное хождение по городу
затруднялось. Я спешил добраться домой до темноты, не забывая бдительно смотреть по
сторонам, чтобы не попасть в руки лихим людям, выходившим с наступлением темноты на
свой нелегкий и опасный промысел. Конечно, вооруженный человек не казался уличным
грабителям такой уж желанной добычей, но группы разоренных крестьян или пропившихся
казаков, сбившиеся в банды, вполне могли напасть на одинокого прохожего даже в центре
Москвы.
К счастью для меня, на этот раз, хотя я и был без старухиного амулета, все обошлось
благополучно. Караульные стрельцы, охранявшие нашу национальную святыню, уже
запомнили меня в лицо и на территорию Кремля пропустили без лишних вопросов. Тут за
каменными стенами можно было расслабиться. На улицах было пустынно. И местные жители, и
иереи с причтом сидели по своим гнездам, как все добрые люди, готовились отойти ко сну, Я
тоже прямиком направился в наше любовное гнездышко, уже предощущая романтическое
свидание. Однако Иринин дворец оказался на запоре и без обычных караульных стрельцов при
входе.
- Вот она ладанка, дает себя знать! - подумал я и отправился на Царский двор,
выяснять, что могло помещать царевне прибыть на сеанс "общеукрепляющей терапии". Во
дворце все было как обычно: царские дворовые люди слонялись без дела и, как им положено,
развлекались интригами и сплетнями.
- Царевна Ксения у себя? - спросил я какую-то попавшуюся в сенях заспанную
"фрейлину".
- У матушки царевна, вместе с царем, - ответила, зевая, придворная дама. - Давно уже
там втроем сидят.
- Наверное, что-то случилось, - глубокомысленно решил я и сразу же пошел в покои
царицы. Однако попасть на совещание августейшего семейства не удалось. Никто из ближних
слуг не решился прервать семейный разговор и доложить о моем приходе. Да я особенно туда и
не рвался. О чем сейчас могут говорить Годуновы, было понятно и так, а слушать стенания не
имело смысла. Пришлось терпеливо ждать в общих сенях, когда моя больная освободится для
лечения.
Совещались Годуновы долго, и когда, наконец, Федор и Ксенией вышли от матери, оба
выглядели плохо; у царя горело лицо и сошлись на переносице брови, у сестры были
заплаканные глаза. Лезть к ним в присутствии двора было невозможно, пришлось отойти в
сторонку и ждать, что предпримет сама царевна. Однако она только кивнула мне и удалилась в
свои покои.
Похоже, наступала первая ночь, когда мы с ней будем спать не вместе. "Точно, амулет
подгадил", - с грустью подумал я, устраиваясь на скамье в парадных сенях. Кроме облома с
Ксюшей, мне предстояло провести не самую комфортабельную ночь. Дело в том, что у меня до
сих пор не было своего места в царских чертогах. Сначала я спал в повалуше на половине
царевны, потом вместе с ней во дворце ее покойной тетки, а теперь, похоже, мне предстояло
ночевать в общей прихожей на самом, можно сказать, ходу.
Однако на этот раз все кончилось благополучно, Не успел я устроиться в сенях, как в
железнодорожном зале ожидания на голой скамье, как меня разыскала Матрена. Она, как и я,
уже привыкла к хорошей жизни, в ее варианте - к стрелецкой медовухе, и не собиралась
просто так поступаться принципами.
- Что еще случилось? - спросил я, как только она возникла возле моей скамьи.
- Ужас кромешный, - грустно ответила она. - Самозванец к Москве идет, и войска у
него видимо-невидимо.
- Тьфу, ты черт! - выругался я. - А что, это раньше не было известно?!
- Царица плачет, с детьми прощается. Царь хочет собрать московских стрельцов и
самому вести их на Самозванца, - продолжила рассказ Матрена.
- Ладно, что на ночь такие дела обсуждать. Ксения в Иринин дворец ночевать пойдет?
- Пойдет, конечно, куда ж она теперь от тебя денется! - впервые улыбнулась карлица.
- А стрельцы с медовухой где? - спросил я, помня о интересе шутихи к этому сладкому
напитку.
- Сами тебя найдут. Иди пока в Иринину избу, и мы с Ксенией скоро будем.
Наконец все стало складываться, как и должно. Стрельцы уже стояли на своем месте, и
мы с ними без лишних разговоров обменяли деньги на товар. Пока я страстно взбивал перины,
изнывая от нетерпения, больная в сопровождении наперсницы явилась на курс очень
интенсивной терапии. Мы с царевной буквально бросились друг на друга, не обращая внимания
на присутствие свидетельницы. Матрена претензий за потерю компании не высказала, взяла
сосуд с напитком и удалилась в соседнюю светлицу. Ну, а мы...
...Знахарка оказалась права. С амулетом все это вышло еще лучше. А может быть, просто
с любовью? Кто же теперь разберется...
- Да не бойся ты, как-нибудь справимся, - успокаивал я Ксению в редких антрактах,
когда мы ненадолго оставляли друг друга в покое. - Самозванец, как я слышал, в общем,
неплохой парень. Особой ненависти к вам он не испытывает, и если вы исчезнете, специально
разыскивать не будет.
- Куда это мы исчезнем? - удивилась она.
- Вот об этом и нужно думать. Лучше всего за границу.
- А Москва, а батюшкин престол?
- Ну, вообще-то он не батюшкин, а Московский, - подумал я, - а твой батюшка такой
же прохиндей, как и все прочие его соискатели.
Однако ничего подобного не сказал. Подошел с другой стороны:
- Боюсь, что сохранить вам его все равно не удастся, потому лучше быть живыми без
престола, чем мертвыми вблизи его.
Этой ночью я закинул в душу царевны первое зерно надежды или сомнения, как кому
угодно считать. Я вполне реально просчитывал, что, если даже совершу чудеса ловкости и
предприимчивости, скажем, прокрадусь в стан Лжедмитрия и устраню его физически, то все
равно Годуновым на Московском троне усидеть не удастся. Федор явно не тот человек,
который сможет удержать власть и стабильность в раздерганной, утомленной постоянными
неурожаями и голодом стране. Именно это я собирался ему объяснить.
Ранним утром, не успел я проводить невыспавшуюся, бледную после бессонной ночи
царевну в ее покои, как передо мной предстали слободские претенденты на сладкую царскую
жизнь.
- Уже явились? - не слишком любезно приветствовал я ранних визитеров.
- Так сам же велел утром прийти, - парировала Маруся.
- Ладно, пришли так пришли, теперь ждите, все равно царь сейчас в церкви на
заутрене, - сказал я, скрывая зевок.
- А царевна правда даст мне померить свои наряды? - не скрывая в глазах блеск
нетерпения, спросила Маруся.
- Обещала. Если вдруг забудет - попросишь постельничего ей напомнить. Только не
сейчас, а ближе к обеду, царевна нынче плохо спала, ей нужно хорошо отдохнуть.
- А ты что, всю ночь ее лечил? - бесхитростно спросила девушка.
- С чего ты взяла?
- Сам ты тоже какой-то не такой, как будто всю ночь на коне скакал.
В ее словах была изрядная доля правды, но тема эта не предполагала обсуждения.
- Нет, просто очень поздно лег, голова сильно болела.
- А царь на меня не разгневался? - вдруг ни с того, ни с сего спросил Федор.
- За что ему на тебя гневаться? - не понял я ход его мысли.
- Одежда у меня больно худая.
- Нет, не разгневался. Хороший царь должен знать как живут и во что одеваются его
подданные.
- Так ведь плохо живем, хлеба не хватает, дрова дороги, одежда худая...
- Работать нужно лучше, тогда и жить будете хорошо, - нравоучительно сказал я и сам
засмеялся. Надо же, с недосыпа я додумался до того, что советую разбойникам лучше работать!
Наконец, нетерпение моих новых друзей было удовлетворено. Царь сходил к заутрене,
помылся в бане и, освободившись от важных государственных дел, оказался полностью в
нашем распоряжении. Когда постельничий Языков провел нас в его апартаменты, у меня
появилось чувство, что не только слободские жители, но и кремлевский сиделец нетерпеливо
ждал этой встречи.
- Давай-ка, поторапливайся, - прикрикнул царь на Федю, - опять мы ничего не
успеем!
Что он не успел вчера, я не понял, разве что всласть поговорить со священником. Я не
стал из чувства такта спрашивать его о планах на сегодняшний день, ждал, что будет дальше.
"Мальчики" пошли переодеваться. Маруся сразу же прилипла к зеркалу, любоваться самым
прекрасным, что существует на земле, венцом творенья. Я присел на лавку и невзначай
задремал. Идти бродить по городу не хотелось, после всех "подвигов" я вполне заслуживал
выходной.
Однако вернувшийся самодержец думал по-другому, он вдруг потребовал немедленно
идти в кабак.
- Почему именно в кабак? - задал я резонный, на мой взгляд, вопрос. - Пойдем
лучше...
Однако и сам не придумал, что у нас в стране может быть лучше кабака.
- Хорошо, пусть будет кабак, только с условием, что ты будешь меня слушаться и не
упоминать своего батюшку. Согласен?
Федор рассеяно кивнул, обвязал щеку тряпкой, и мы вышли из дворца. Как и вчера, все
прошло гладко, на нас не обратили внимания ни в Кремле, ни в городе. Самый лучший способ
скрыться от нежелательного внимания - быть скучным, как все. Умному мальчику хватило
вчерашнего наставления, теперь он не забегал вперед, шел у меня в фарватере и на юродивых и
другую приставучую публику не реагировал.
Особых вариантов, куда повести царя, не было. Город я знал плохо, так что единственное
место, которое я мог предложить как апробированное, был кабачок на Сенной площади. Туда
мы и пошли.
Время было раннее, посетителей было мало; не оказалось даже моих знакомых игроков в
зернь. Федор разочарованно оглядел пустое, бедно обставленное заведение и разочаровано
спросил:
- Так это и есть кабак, а я думал...
Теперь я понял, чем руководствовалось его странное желание. После первого выхода "в
свет", царь, видимо, навел справки и узнал, что подобные заведения являются гнездами порока
и разврата Оставалось только выяснить, знает ли он, что такое "порок и разврат".
- А ты что рассчитывал здесь увидеть? - задал я невинный вопрос, от которого парень
неожиданно покраснел.
- Я думал, что в таких местах собираются нехорошие люди, - обдумывая слова,
объяснил он. Потом нашел себе оправдание. - Значит, там могут быть воры, которые
замышляют против нас.
- Ладно, попробую подобрать подходящее место, только не уверен, что там тебе
понравится.
Я пошел самым простым путем, подозвал полового, сунул ему в руку мелочь и спросил,
где нам с приятелем можно весело провести время.
Тот нас оценивающе осмотрел, решал, какой уровень жизненных радостей мы с царем
потянем, и без большого почтения в голосе сказал, что "хорошее" место нам будет не по
карману, а подходящее есть по соседству.
Федору небрежность слуги не понравилась, он начал было гордиться, уперев руку в бок,
но я его осадил и, положив перед половым серебряную монету, уверил, что нам с товарищем по
карману будет не только хорошее, а самое лучшее место.
Видимо, серебро оказалось лучшей рекомендацией, чем внешний вид, потому что половой
тотчас расплылся в холуйской ласковости и предложил лично отвести нас в такое место, куда
людей с улицы не пускают.
Честно говоря, меня и самого заинтересовало, как в эти строгие по части религии и
нравственности времена "оттопыриваются" московские плейбои.
- Веди, - решил я, - если нам понравится, то получишь ефимку.
От такого щедрого посула у полового загорелись глаза, и он тотчас поменял
предполагаемый маршрут.
- Коли так, бояре, то я сведу вас в такое место, куда самого царя не пускают! Уж так вам
там понравится, что и описать нельзя. Место самое тайное, только для бояр и первых гостей!
Самый лучший в Москве вертеп.
От предстоящего нашего удовольствия он даже, словно какой-то подлый франк,
поцеловал себе кончики пальцев. Федор по поводу царя, которого не пускают в приличные
заведения, дернулся щекой, но промолчал. Не знаю, что он вчера вычитал о кабаках, но слово
"вертеп", не только как пещера, в которой родился Христос, но и в его более позднем,
нарицательном значении он знал.
- А блудницы там есть? - спросил он полового.
- Кто? - не понял тот мудреного слова.
- Гулящие девки, - перевел я вопрос царя на нормальный разговорный язык.
- Сколько душе угодно, самые смазливые во всей Москве. Не девки, а чистый мед!
Федора сообщение удовлетворило, он довольно кивнул головой и встал, готовый на
любые подвиги.
- Вот и выпал мне выходной, - без особой радости подумал я. Спать мне хотелось
значительно больше, чем лицезреть медовых московских блудниц. Ничего интересного и
приятного для себя от посещения тайного борделя я не ждал.
Мы вышли из кабака. Наш экскурсовод по тайным достопримечательностям столицы
бодро вышагивал впереди, временами оборачиваясь с завлекающей улыбкой, я кивал ему, что,
мол, мы идем верным курсом и не собираемся сделать от него ноги. Царь был сосредоточен и
шел к цели со спокойным достоинством Мне надоело такое торжественное шествие в сторону
порока, и я спросил:
- Федор, ты вчера какую книгу читал?
Он вопросу не удивился, ответил:
- "Золотой осел" латинского поэта Апулея и италийские сонеты Петрарки. Тебе знакомы
эти книги?
- "Метаморфозы" читал в детстве, а Петрарку не потянул, помню только, что он был
влюблен в девушку по имени Лаура и посвятил ей много сонетов. А почему они тебя
заинтересовали?
- Из-за тебя. Ты вчера говорил притчами, я их не понял, потому решил сам разобраться,
что интересного в любви к женщинам.
- Ну и как, разобрался?
- Не до конца, для того и захотел пойти в кабак.
Насчет "притч", которыми я вроде бы говорил, он здорово перегнул, как и с местом, в
котором можно познать любовь. Но "научный подход" к вопросу заставлял отнестись к парню
с уважением. Тем более, что время в его жизни было не самое подходящее для такого вида
учебы.
- Уже скоро, - таинственно сообщил наш чичероне, - только помните, место самое
лучшее и тайное, о нем никто не должен знать!
- Хватит набивать цену, - приструнил я, - сами все увидим. Лучше скажи, скоро
дойдем, а то ты нас до ночи будешь водить!
- Скоро, считайте уже дошли.
Половой свернул в узкий переулок, который огораживали сплошные глухие заборы. У
меня мелькнула мысль, не завлекает ли он нас в засаду, но в этот момент он остановился,
открыл узкую, чтобы мог пройти только один человек, калитку и, поманив за собой, вошел во
двор. Я на всякий случай взялся за рукоять кинжала и осторожно просунул голову внутрь,
готовясь к любой неожиданности.
Однако оказалось, что калитка выходила на широкий пустой двор, с большой избой на
высокой подклети в глубине и какими-то сараями на другом ее конце.
- Скорее, - поторопил меня проводник, - зови своего товарища Не бойтесь, здесь все
честно, без обмана.
Федор в отличие от меня был спокоен и не склонен чего-то бояться. Он, не раздумывая,
пошел к таинственному "вертепу". Мы дош
...Закладка в соц.сетях
