Жанр: Фантастика
Бригадир державы 11. Крах династии
...- кто из больших бояр руку
Федора держит. Мне по болезни пока самому не встать, а люди всяко болтают, не знаешь, кому
верить.
- Постараюсь, - пообещал я и, чтобы прекратить бесполезный разговор, пожелал. -
Выздоравливайте.
- Завтра с утра придет поп Сильвестр, молебен отслужит, осенит животворящим
крестом, может, и встану.
- Ну, тогда флаг тебе, боярин, в руки, - пожелал я, направляясь к выходу.
В нашей светелке меня с нетерпением ждали соратники. Отец Алексий - похвастаться
новой рясой, Ваня Кнут - рассказать о впечатлениях о великом городе.
- Завтра паду в ноги патриарху, буду молить о введении в сан, - сказал поп, когда мои
показные восторги по поводу его нового одеянии пошли на убыль. - Негоже попу быть без
рукоположения.
Я в тонкостях посвящения не разбирался, просто пожелал ему успеха и отпросился
отдыхать. День был тяжелый, впечатлений было столько, что без нормального сна со всеми ими
было не разобраться.
- Ладно, ложись, коли устал, - разрешил отец Алексий, - только потом не жалуйся,
что я тебе не налил!
- Хорошо, не буду, - пообещал я, задувая лучину.
Однако поспать мне так и не удалось. Не прошло и часа, как во дворе собаки подняли лай,
в доме начался шум, и нам в светелку вломились два стрельца с приказом немедленно прибыть
во дворец.
Стрельцы были верхами, с оседланной лошадью для меня. Пришлось, даже не сполоснув
лица, спешно одеваться и ехать в Кремль. В Москве, как обычно, полыхало сразу несколько
пожаров, но небольших, локальных. Улицы были пусты, и мы, скоро проскакав под аркой
Боровицкой башни, оказались внутри крепости.
В царском дворце меня без задержки отвели на половину Федора Борисовича. В светлице,
ярко освещенной сразу десятком свечей, сидели все трое Годуновых. Марья Григорьевна тихо
плакала, вытирая глаза полотенцем, Ксения сидела на скамье, безучастно глядя в темное окно,
юный царь быстро ходил туда-сюда по комнате.
- Добрый вечер, - поздоровался я, останавливаясь в дверях.
Федор мельком взглянул на меня, кивнул и продолжил метаться по комнате. Ксения
позвала:
- Входи, садись.
Я прошел, сел подле царицы. Догадаться, что здесь проходит семейный совет, было
несложно. Видимо, Ксения все рассказала родным, и те, не утерпев до утра, решили учинить
мне допрос. Несколько минут все молчали, потом царь остановился посередине светлицы,
повернулся ко мне:
- Ксения сказала, что ты человек из будущего, это правда?
- Правда, - подтвердил я.
- И все остальное тоже правда? - задал он следующий вопрос, видимо, намеренно
ничего не называя своими именами.
- Да, и это тоже правда.
- Когда? - опять спросил он, не уточняя, что именно.
- В начале июня, точного числа не помню, кажется, до десятого.
- И ничего нельзя сделать, все уже свершилось? Свершится? - поправился он.
- Этого я не знаю. Я уже говорил Ксении, что о вашем времени известно мало, я
рассказал то, о чем читал. Если что-то сейчас удастся изменить, то, наверное, изменится и
будущее, Но об этом я смогу узнать только когда вернусь домой, если, конечно, мне удастся
вернуться.
- Я не дам себя убить! - порывисто воскликнул юноша.
- Господь дал нам жизнь, Ему и знать, когда ее забрать, - вмешалась в разговор Марья
Григорьевна. - Все в руках Его, а нам должно каяться и молиться.
Однако молодой человек не проявил такого же, как мать, христианского смирения, сжал
кулаки и попросил:
- Расскажи, все что знаешь!
Я опять начал с преамбулы, что их время для нас древнее и темное. Что на первый взгляд
нам известно довольно много, но за точность информации никто поручиться не может.
Объяснил, что история составляется по отдельным дошедшим через несколько рук, кем-то
записанным рассказам, редким письменным свидетельствам очевидцев и сохранившимся
документам.
Годуновы слушали молча, пытаясь вникнуть в незнакомую и непонятную им систему
мышления. Даже Федор приостановил свой бег, стоял, прислоняясь плечом к стене. Покончив с
предисловием, я рассказал все, что знал о грядущем государственном перевороте. Упустил
только подробности их гибели и судьбу Ксении.
Федор это тотчас отметил:
- Что будет с нами? Мы погибнем?
Я развел руками. Мария Григорьевна начала шепотом молиться.
Состояние было такое тягостное, как будто в комнате уже был покойник.
- Значит, выхода нет?
Вопрос, честно говоря, был не по адресу. Объяснять и доказывать, что Борис Федорович
был и объективно, и субъективно не самым лучшим правителем, что у него осталось слишком
мало сторонников, которые но побоятся рисковать собой ради его семьи, я не мог. Осталось
предложить:
- Может быть, раза в два повысить жалование стрельцам, приблизить к престолу
несколько влиятельных боярских родов, выпустить из темниц невинно осужденных, тех же
Романовых?
- Ничего не получится, - грустно сказал Федор. - Казна пуста. Отец во время голода
почти все раздал. А если пообещать и не выполнить, то будет еще хуже.
- Подумайте, пока есть время, может быть, можно найти выход. Я, к сожалению, ничем
не могу помочь, просто не знаю, что у вас тут делается...
- Пойдешь со мной завтра в Боярскую думу? - неожиданно предложил царь. - Может
быть, что-нибудь присоветуешь. На свежую голову виднее...
- Хорошо, почему не пойти, - сразу же согласился я, - никогда еще не был на
заседании правительства.
- Вот и хорошо. А пока утро вечера мудренее. Идите по своим покоям. Матушка, я тебя
провожу.
Федор с царицей вышли, мы остались вдвоем с Ксенией. Она тоже встала и внимательно
смотрела на меня.
- Ладно, прощай до завтра, - сказал я, с трудом представляя, как в середине ночи смогу
добраться до имения Блудовых.
- Проводишь меня? - попросила девушка.
- Да, конечно.
Она пошла к выходу, я двинулся следом. Собственно, провожать ее было особенно
некуда, разве что на другой конец коридора. Мы дошли до ее покоев. Она открыла дверь,
вошла, а я остался наружи. Ксения, оглянулась через плечо, удивилась:
- А ты что не входишь?
Почему я не вошел, мне было понятно, а вот ей, кажется, не очень.
- Пойдем, у меня опять болит голова, - спокойно сказала она.
Мне осталось только вздохнуть и последовать за ней, однако совсем не в том качестве, в
каком бы хотелось. Не успели мы войти, как поднялся шум и началась беготня. Заспанные
полунагие "фрейлины", которые, оказывается, ночевали вповалку тут же в покоях царевны,
рьяно демонстрировали свою преданность хозяйке. Ксения устало махнула рукой, и все разом
успокоились.
- Спите, - велела она и кивнула мне в сторону своей опочивальни. - Пойдем, еще
полечишь меня.
Мы вошли в светелку, в которой я уже был днем. Навстречу уже шла босоногая статная
девушка в одной льняной рубашке и накинутым на голову льняном же платке. Она низко
поклонилась и уступила дорогу.
- Анюта, - попросила царевна, - помоги мне раздеться.
Девушка, стараясь не смотреть в мою сторону - меньше знаешь, крепче спишь - начала
помогать Ксении разоблачаться. При таком туалете я присутствовал впервые и с волнением
ждал, до какой степени царственной наготы мне будет разрешено присутствовать.
Анюта между тем, не спеша, снимала одну за другой драгоценные одежды, все эти
летники, поневы, кофты, я до сего дня путаюсь в точности названий всех видов женского
платья, и полная, статная Ксения превращалась в стройную, юную девушку. Чем дальше
заходил процесс раздевания, тем больший интерес он вызывал и сильнее приковывал внимание.
И вот наступил самый ответственный момент. Я соляным столбом стоял в дверях, ожидая
последнего, заключительного действия горничной. И вдруг услышал обычное, обидное для
любого мужчины:
- А теперь отвернись!
- Да ладно, - примирительно сказал я, - мне как лекарю смотреть можно, что уж тут
такого...
Однако Анюта так и не сняла последнюю завесу, застыла, ожидая приказа госпожи, и мне
пришлось издохнуть, тайно обидеться и отвернуться. Опять в тишине шелестела одежда,
оставляя только место разыгравшемуся воображению. Наконец, Ксения подала голос:
- Теперь можно, я легла.
О, прекрасные дамы, если бы вы только знали, сколько можете принести чистой,
эстетической радости, позволив только созерцать то, чем вас наградила природа, то...
- Голова, говоришь, болит? - задумчиво сказали, приближаясь к широкой дубовой
лавке, на которой во взбитых, как морская пена, перинах утопала царевна.
- Болит. Страшно мне, что с нами будет, - безжизненным голосом сказала девушка,
сразу же вернув меня на грешную землю.
- Закрой глаза, - попросил я, - и постарайся заснуть. Все как-нибудь образуется.
Несколько раз проведя ладонями над ее головой, я почувствовал, что сам бесконечно
устал, хочу спать, и если сегодня по-человечески не отдохну, то завтра на заседании Боярской
думы делать мне будет просто нечего.
- Ксения, - позвал я.
Она не ответила, уже заснула. Я огляделся. На соседней с царицей лавке сидела
полусонная Анюта, широко зевала и ждала, когда я, наконец, уберусь восвояси и дам ей лечь
спать.
- Ложись, спи, - сказал я и так, как бы это само собой разумелось, пошел в соседнюю со
светелкой комнату, повалушу - неотапливаемую летнюю спальню, в которой, на мое счастье,
никто не ночевал, лег на крайнюю лавку и, как был одетый, в сапогах, сняв только кольчугу и
шлем, заснул тяжелым, тревожным сном.
- Алексей, проснись, - позвали меня тонким детским голосом.
Я приоткрыл глаза. В повалуше было светло. Прямо передо мной, на одном уровне с
головой, маячило лицо карлицы Матрены. Я окончательно проснулся и сразу же сел. Матрена
молча смотрела на меня своими широко поставленными, неправильной формы глазами.
Конъюнктивит у нее почти прошел, белки глаз приобрели свой естественный цвет.
- Доброе утро, Матрена, - поздоровался я, - уже пора вставать?
Однако тут же сориентировался, что свет не дневной, комнату освещают две свечи.
- Тихо, - прошептала она. - Там кто-то ходит...
- Где там? - так же тихо спросил я.
- Стража пропала, а в сенях какие-то чужие люди, боюсь, это не к добру!
- О, господи, - только и нашел, что сказать, я, вставая. - Сейчас пойду, посмотрю.
- Свечу возьми, - предложила карлица, протягивая мне горящий огарок восковой
свечи, - там темно.
- Не нужно, - отказался я, задувая ее светоч. - Сейчас глаза привыкнут к темноте,
разберусь. Куда могла деться охрана?
- Не знаю, в наших сенях всегда стоят два стрельца, да еще двое в больших и на крыльце
у входа. Я проснулась по нужде, услышала шорох, дверь приоткрыла, выглянула, меня внизу не
видать, а там чужие люди шепчутся в темноте. Я сразу сюда, тут ведь в царевниных покоях
одни бабы и девки. Ты саблю возьми да кольчугу-то надень, - посоветовала она, - Мало ли
что!
- Ничего, и так справлюсь, пошли потихоньку.
Я обнажил кинжал и, мягко ступая, чтобы не потревожить спящих "фрейлин" и раньше
времени не спугнуть непрошенных гостей, направился к входу. Рядом неслышно двигалась
Матрена. Возле дверей мы замерли, прислушиваясь. С внешней стороны все было тихо.
Простояли так несколько минут. Карлица завозилась, видимо, чувствуя свою вину за то, что зря
меня разбудила.
- Т-и-х-о, - одними губами прошептал я. Она опять замерла.
Интуиция подсказывала, что за дверями таится опасность. Из передней комнаты, которая
выходила во внутренние сени, было слышно дыхание спящих людей. Кто-то из женщин
негромко похрапывал.
Я начал медленно приоткрывать дверь, двигая ее миллиметр за миллиметром, пока не
образовалась сантиметровая щель. Теперь можно было слышать все, что делается в наружных
сенях. Там по-прежнему было подозрительно тихо. Не дождавшись ничего нового, я еще
больше приоткрыл дверь. Из сеней пахнуло неприятным запахом, как будто там кто-то справил
нужду.
- Пойди, зажги свечу, - попросил я Марфу, без опаски распахивая дверь. Запах
усилился. Пока карлица взбиралась на скамью, запалить от лампадки огарок, я ждал, не пряча
кинжал в ножны. Наконец она вернулась со светом. В небольших сенях на полу лежали два
стрельца с перерезанными глотками. Их бердыши и мушкеты были прислонены к стенам.
- Господи, воля твоя! - запричитала шутиха, торопливо осеняя себя крестными
знамениями.
- Тише, - попросил я, - запри за мной дверь и никого не буди, я скоро вернусь.
В голове мелькнула мысль, что на Годуновых покушается кто-то, кого стрельцы знают,
потому и пустили своих убийц в сени, и погибли, не успев оказать сопротивление. Во дворце
было по-прежнему тихо, скорее всего, пока нападающие убирают стражу, а в покои к царевне
не вошли, чтобы там женщины не подняли шум.
Я забрал у Марфы свечу и быстро прошел в общие сони. Там, как и у нас, на полу лежали
зарезанные стрельцы. Только их оттащили к стене и затолкнули под лавку. Двери в покои
Федора, Марии Григорьевны и покойного Бориса Федоровича были закрыты. Я подкрался к
ближним, ведшим в хоромы царицы. Прижался ухом к щели. Слава Богу, там охранники были
живы, за дверями кто-то негромко разговаривал.
Теперь нужно было каким-то образом выманить убийц сюда, в общие сени. Я не придумал
ничего лучшего, как легонько постучать костяшками пальцев в створ двери. Причем не просто,
а как будто условным стуком, три удара подряд и два после паузы. Голоса разом смолкли. Я
поставил огарок свечи на пол в двух шагах от двери и встал от нее сбоку в небольшую нишу.
После чего повторил "условный стук". Дверь начала тихо открываться. В сени высунулась
голова в стрелецкой шапке. Стрелец посмотрел на свечу, шепотом выругался.
- Я сейчас, - сказал он кому-то за своей спиной, - без меня не пейте.
- Что там? - спросил его невидимый собутыльник.
- Это ко мне, Аким пришел, - ответил он и в узкую щель выбрался в общие сени.
Сквозняк чуть не задул огарок. Огонек начал метаться, клониться к полу, и я не смог даже
толком его разглядеть.
Да это было и не важно. Я просто сильно ударил стрельца рукояткой кинжала в висок.
Однако в неверном свете, видимо, промахнулся. Человек, прежде чем рухнуть на пол, громко
закричал. Тотчас в сени выскочило еще трое парней форме. Я разом оказался в незавидной
позиции, двое вооруженных фирменными бердышами стрельца тотчас прижали меня пиками к
стене. Третий, с саблей в руке, пытался дотянуться концом клинка. Все произошло так быстро,
что никто ничего не успел сообразить, все, видимо, действовали на инстинктах.
- Стойте, вяжите его! - высоким как сирена голосом завизжала карлица, внеся в еще
больший разлад в общую сумятицу.
Кроме меня, вязать было некого, но у меня в руке сверкал длинный кавказский кинжал,
что препятствовало немедленному исполнению приказа.
- Что за шум! - вмешался в общий хор уверенный молодой голос. Царь Федор в одной
рубахе с обнаженной саблей в руке выскочил из своих покоев и растерянно озирался по
сторонам, не понимая, что здесь происходит.
- Вяжите его! - опять завизжала Матрена, но за малым ростом и темнотой никто ничего
не понял.
Меня между тем окончательно припечатали к стене, я почувствовал, как в тело втыкается
острое железо. Нужно было что-то предпринять, пока стрельцы по ошибке не сделали из меня
шашлык.
- Царь Федор, помоги, убивают! - закричал я.
Стрельцы разом ослабили давление пик на грудь, однако оставался еще один заговорщик
в стрелецкой форме, с обнаженной саблей, который, как мне показалось, пока не решил, кого
заколоть первым, меня или Годунова.
- Федор, берегись! - опять закричал я и показал рукой на стрельца, который наконец
решил, что царь подходит ему в жертву больше, чем я.
Годунов каким-то чудом успел сориентироваться, от кого ему нужно обороняться. Убийца
захотел покончить с ним одним ударом, рубил сверху, но чуть не успел. Федор уже вскинул
свою саблю. Со звоном скрестились клинки, и от них, хорошо видимые в полутьме, в разные
стороны полетели искры. Сшибка была страстная и темпераментная. Мои "бердышатники"
резво отскочили в стороны, чтобы не попасть под горячую руку или острый клинок.
Стрелец неплохо владел оружием. На его стороне были внезапность и неожиданность
нападения, но молодой царь легко отбивал все выпады и вскоре начал теснить заговорщика.
Разобраться в деталях, как проходит бой, было трудно, для этого здесь было слишком темно.
- Федя, не нужно! - пронзительно, с болью в голосе закричала вдовствующая царица.
Однако призыв ее к милосердию запоздал. Стрелец выронил саблю, и она со звоном упала на
пол, а он сам, нелепо икая, прислонился к дальней стене и медленно, как в замедленной съемке,
сполз на пол. Перед ним, как ангел мщения, с мечом в руке, в одной короткой ночной рубашке
стоял Федор Годунов. Он растерянно озирался по сторонам, видимо, еще до конца не осознавая,
что здесь произошло. Все, кто оказался в сенях, молча, затаив дыхание, наблюдая агонию
заговорщика.
- Это кто такие? - наконец выходя из ступора, спросил царь.
- Наш сотник, государь, - ответил один из стражников, наконец обретая голос. -
Федька Блудов с десятником Тимофеевым.
- Как они сюда попали?
- Сотник сказал, что до тебя с посланием. Мы не знали, что они худое задумали.
Все свидетели происшествия продолжали молчать, переживая неожиданное событие.
Началась общая суета. Из покоев выскакивали одетые в исподнее люди. Слуги принесли свечи
и ярко осветили ими сени, Мой недавний приятель Блудов умирал. Он в предсмертной муке
выгибался на полу, и его тело била крупная дрожь. Первый стрелец, тот, которого я ударил в
висок, лежал ничком, без сознания. Присутствующие ждали, что скажет царь.
- Отправьте их в разбойный приказ, - наконец негромко проговорил Годунов. Он
увидел небрежно засунутые под лавку тела охранников, повернулся ко мне. - Ты был с ними?
Теперь общее внимание переключилось на меня Я, видимо, и правда походил на
заговорщика, стоял полностью одетый среди полуголых людей с обнаженным кинжалом в руке.
- Нет, - коротко ответил я, но и сам почувствовал, как это неубедительно прозвучало.
Стрельцы начали незаметно перемещаться в мою сторону. Бердыши пошли вниз. Вдруг
наступившую тишину вспорол высокий, детский голос:
- Государь, боярин Алексей спас тебе жизнь! Все расступились, и перед Федором
предстала карлица Матрена.
- Там, - она указала на покои Ксении, - еще убитые стрельцы.
Как обычно бывает, все разом кинулись смотреть. В небольших сенях столпились едва ли
не все обитатели дворца. Зрелище убитых людей было отвратительно по своей обнаженной
обыденности. Зарезали их, как баранов на бойне, раскроив горла от уха до уха.
- Я услышала шум, разбудила боярина, - продолжила рассказ Матрена. - Он тех, -
она указала рукой на главные сени, - нашел и остановил.
Опять все внимание сосредоточилось на мне.
- Нужно позвать священника, пусть отслужит молебен за упокой усопших, - подала
голос Мария Григорьевна.
Я посмотрел на нее. Царица была в одной рубашке, но успела покрыть голову платком.
Лицо ее было спокойно и скорбно. Никакого испуга за себя, своих детей или ненависти к
подосланным убийцам я не заметил. Я уже второй раз сталкивался с ее жизненной позицией и
удивлялся этой женщине, дочери одного из самых страшных палачей средневековья, сестры
отравительницы князя Михаила Скопина-Шуйского. Какие, однако, разные люди могут быть в
одной семье!
Царицу не послушались, и за попом никто не побежал, слугам было не до того, они
выносили убитых, затирали залитые кровью полы. Я же опять оказался на распутье. При таком
стечении народа идти досыпать в повалушу царевны было неловко. Я вопросительно посмотрел
на Ксению, которая была тут же, куталась в платок и не произнесла ни одного слова. Пришлось
мне самому проявить инициативу.
- Тебе, Ксения, лучше уйти, - сказал я, подойдя к ней почти вплотную. - Все
кончилось хорошо.
- Проводи меня, - попросила она, разом решив мои сомнения. - Мне одной страшно!
Я взял ее под руку и отвел в покои. Как только мы вошли в первую комнату, там все
замолчали.
- Ложитесь спать, - приказала царевна и, не задерживаясь, прошла в свою светелку.
Вслед за нами туда вошли давешняя Анюта, помогавшая хозяйке раздеваться, и героиня
дня, Матрена. Я довел Ксению до лавки, на которую она тут же устало присела.
- Царевна, - обратилась к ней Анюта, - принести квасу или водицы?
- Нет, идите обе с Богом, мне нужно отдохнуть. Ты мне поможешь? - добавила
девушка, обращаясь теперь уже ко мне.
- Конечно, помогу.
Дождавшись, пока мы остались одни, Ксения попросила:
- Обними меня, мне так холодно.
Глава 7
Утром мы все отправились в баню. Все - это, понятно, Годуновы, обслуга, охрана, ну и я,
то ли в роли прихлебателя, то ли оруженосца.
- Ну, надо же, - про себя радовался я, - сподобилось же такое, помыться в царской
бане, да еще в Московском Кремле!
Правда, больше, чем сам факт такого интимного сближения с монархией, меня волновал
конкретный вопрос, как это все будет происходить: девочки налево, мальчики направо, или
все-таки все вместе? Последнее, конечно, было бы интереснее.
Баня, или как ее еще называли "мыльня", оказалась почти рядом, за царским двором в
отдельном строении. Наше неспешное шествие сопровождалось любопытными взглядами и
повышенным вниманием окружающих. Драматические ночные события на Годуновых никак не
сказалась. Во всяком случае, внешне они выглядели вполне спокойными и достойными
правителями. Что было неудивительно, у них уже была семилетняя привычка к публичности.
Меня внимание публики так же не волновало, тем более, что я шел сзади всех, затерявшись
между стрельцами, чему вполне соответствовал боевой наряд. Возможно, если бы меня вели
под ручки специальные придворные, как они, по обычаю, поддерживали юного царя Федора, я
бы вел себя соответственно торжественному моменту и не крутил головой по сторонам, как
обычная деревенщина.
Не успели мы дойти до самого заведения, как его двери широко распахнулись, и наша
демонстрация вползла в широкие банные сени, проветренные и душистые. И здесь, увы, это я о
мечте идиота, человеческие потоки разделились на два ручья, девочки вошли в одну дверь,
мальчики в другую. Осталось надеяться, что хотя бы парная, согласно обычаю, будет у нас
общая.
Баня оказалась отменная, но в восемнадцатом и девятнадцатом веках мне случалось
посещать и более комфортабельные моечные заведения. Однако и то, что предстало перед
глазами, было, по здешним меркам, супер: резные лавки, сенники с ароматными травами и
восточными пряностями.
Вообще представление о необычной роскоши русских царей, на мой сторонний взгляд,
оказалось сильно преувеличенным. Основными источниками таких мнений являются
живописания русской жизни приезжими европейцами, видимо, привыкшими к относительной
скромности быта своих малоземельных правителей или хвастливым понтам наших предков.
Желание пускать иностранцам пыль в глаза всегда имело место на святой Руси. Мне же
случалось видеть подлинное имперское величие сверхдержавы, так что скромные чудеса
царской Руси не казались такими уж запредельными. Бытовая роскошь Годуновых, о жизни
которых я могу судить по личным наблюдениям, не отличался расточительной широтой.
В большом светлом предбаннике те, кому придворный статус дозволял проводить
совместные помывки с царем, быстро разделись и шумной гурьбой отправились смывать
накопившиеся со вчерашнего дня грехи. Конечно, даже в голом виде придворные соблюдали
иерархические дистанции. Однако баня, она и есть баня, так что особого чинопочитания между
голыми царем, боярами и простыми дворянами я не заметил. К тому же день был рабочий,
следующими после бани протокольными мероприятиями были заутреня и заседание боярской
думы. Потому все проходило довольно спешно, и до совместного "парения" или "паренья" с
царевной дело так и не дошло.
Окончив мытье, все направились в церковь, где служил патриарх Иов, после чего те, кому
это было положено, - в Боярскую Думу.
Заседание Думы слегка походило на то, что обычно показывают в исторических фильмах:
царь восседал на троне, правда, без скипетра и державы, но в собольей шубе и шапке
Мономаха, бояре стояли двумя рядами вдоль, также в роскошных шубах. Остальные участники
заседания, вроде окольничих, думных дворян, думных дьяков и прочего неведомого мне по
должностям чиновного люда, толпились ближе к дверям. Я, понятное дело, оказался притерт к
задней стенке и наблюдал за происходящим, так сказать, с последнего ряда галерки.
Честно говоря, ничего интересного услышать не удалось. Обычное рутинное расширенное
заседание совета министров, когда у всех есть свои частные проблемы и не интересны чужие.
Пару раз между боярами вспыхивали перепалки по непонятному мне поводу. Потом начались
общие ябеды на разбой казаков и южных татар. Выступавшие привычно жаловались, говорили,
что необходимо принять надлежащие меры, но, как большей частью бывает, дальше
деклараций и призывов навести наконец порядок дело не пошло.
Наконец разговор зашел разговор о Самозванце. Царь спросил, что слышно об осаде
Московским войском Путивля, в котором засел Лжедмитрий. Только двое из всего собрания,
Федор и я, знали финал этого военного похода, однако только зашла речь о Самозванце, как
тотчас наступила общая зловещая тишина, Желающих высказаться не нашлось. Возникла
длинная, напряженная пауза. Не знаю, побледнел ли молодой царь, я был далеко от его трона, к
тому же в палате царил полумрак, но сразу как-то стало понятно, что Годунов не уверен ни в
себе, ни в своем окружении. Потом он, на мой взгляд, совершенно зря, напомнил:
- Помните, что вы дважды целовали крест на верность законному государю!
Опять никто не отозвался. Мне сделалось неловко за своего нового приятеля. Слова
"законный государь" в его устах были явно неуместны и даже двусмысленны. Борис Годунов
все свое правление боролся за собственную легитимность. Он погубил многих достойных
людей, которых подозревал в сомнениях на этот счет, завел тайную полицию, жестоко
пресекающую любые сомнения в его праве на трон, и теперь его сын перед лицом наследника
дома Рюрика, царевича Дмитрия, говорит о законности своего престолонаследия !
Кажется, это понял и сам Федор, он заметно смутился и быстро перешел к другому
вопросу. Мне скоро надоело стоять без дела возле стены, но выйти, не обратив на се
...Закладка в соц.сетях
