Жанр: Фантастика
Бригадир державы 08. Ангелы террора
...чень профессионально.
- Невероятно! - опять завел он свой рефрен. - Это просто невероятно! Я такого еще не
встречал!
- Мне можно встать в туалет? - повторил я, ибо нужда в этом была уже просто крайняя.
- Я думаю, что нельзя, хотя впрочем, если вы... если вам... то почему бы и нет? Я вам
помогу...
Когда я, честно говоря, с превеликим трудом, весь в холодном поту доковылял из туалета
до кровати, доктор был в полном восторге от своего исключительно успешного лечения.
- Это невероятно! - опять сообщил он мне. - Я не верю собственным глазам.
Мне было не до его высказываний, я прикрыл глаза и немедленно заснул. Когда я опять
проснулся, то в комнате находилось целое общество во главе с хозяином.
- Аарон Моисеевич, как вы? - первым делом спросил я улыбающегося Гутмахера.
- Отлично, ждем, когда вы выздоровеете, - ответил он. - Я всем говорил, что
переварить пулю для вас не проблема. Как у вас с головой?
- Вроде, ничего, - ответил я, прислушиваясь к своим ощущениям. - Побаливает, но
умеренно. Что с Лидией Петровной? Чем вообще все кончилось?
- Об этом прискорбном событии ни слова! - решительно заявил доктор. - Вам
категорически нельзя волноваться!
- Но если я ничего не узнаю, то это будет волновать меня еще больше.
- Все в порядке, - вмешался в разговор Илья Ильич. - Есть сложности, но небольшие.
К тому времени, когда вы выздоровеете, все уже положительно разрешится.
- А где Таня, почему ее нет?
Мне показалось, что возникла неловкая пауза, которую прервал опять же Илья Ильич:
- С Татьяной Кирилловной все в порядке. Она в доме. Мы не хотели доставлять вам
лишние волнения... Если вы не против, то мы дадим вам возможность отдохнуть. Когда доктор
рассказал, что вам стало лучше, мы не могли отказать себе в удовольствии навестить вас и
своими глазами убедиться, что вы идете на поправку.
От такой старомодной, изысканной велеречивости мне сделалось смешно, но я даже не
улыбнулся, только кивнул головой.
- Ну, выздоравливайте Алеша, - на прощание сказал Гутмахер, и гости гуськом
покинули комнату.
Мне показалось, что мои друзья и соратники что-то темнят, но я не смог понять, в чем.
Скорее всего, дело касалось Тани, которой, как верной боевой подруге уже давно следовало
появится у моего одра. Оставалось одно, срочно приводить себя в порядок и разбираться
самому. Чем я и занялся, несмотря на слабость и звон в ушах. Дело шло у меня значительно
медленнее, чем когда я лечил других людей, опять-таки из-за плохого самочувствия. Как только
я перенапрягался, тут же переставал себя контролировать и впадал в полузабытье.
В конце концов, самолечение так меня вымотало, что я заснул и без просыпу продрых до
утра. Однако, утром оказалось, что мое состояние настолько улучшилось, что я без особого
труда доковылял до туалета и обратно, а по пути еще полюбовался в окно на снегопад. Не успел
я вернуться в постель, как пришел доктор. Мои вчерашние успехи настолько выбили его из
колеи привычных представлений о методах лечения, что, как мне кажется, он начал смотреть на
меня как на ярмарочного фокусника и перестал чему бы то ни было удивляться.
- Ну-с, - поинтересовался он, - вы еще в постели? Ключица у вас срослась?
- Не знаю, - ответил я, - но с головой вроде неплохо, болеть почти перестала.
- Что же, этого и следовало ожидать. Давайте, я разбинтую ваше плечо.
Старик опять, как и вчера, ловко распеленал меня и с удовольствием поцокал языком.
- Очень хорошо. Я бы сказал, великолепно! Мне вчера ваш странный приятель
рассказал, что вы сами что-то вроде знахаря, не поделитесь опытом, как у вас это получается?
- Я бы с удовольствием, - искренно ответил я, но я сам не знаю, как это у меня
получается. Внезапно, одночасно прорезались способности к лечению, домните, как у
Пушкина: "Баба ведьмою слыла, все болезни исцеляла...", а я хоть и не ведьма, но тоже
получается...
- А что вы для этого делаете?
Я объяснил. Старичок долго думал, по своей привычке жуя губы.
- Наверное, это не поддается научному пониманию.
- Ну, почему же, - возразил я, - вы уже слышали про рентген?
- Вы имеете в виду Х-лучи ученого Вильгельма Рентгена?
- Наверное, - не очень уверенно ответил я. - Я говорю о лучах, которые проникают
сквозь человеческое тело?
- Именно, - подтвердил врач. - Я сам в Германии в Вюрцбургском университете видел
такой прибор!
- Ну, а я, вероятно, что-то вроде такого прибора, только без электрических проводов.
Доктор, откровенность за откровенность, вы встречали в доме молодую барышню по имени
Татьяна Кирилловна?
- Неужели это может быть... - задумчиво произнес старик. - Невероятно, но факт...
Вы говорите о невесте Ильи Ильича? - наконец вспомнил мой вопрос эскулап.
- Татьяна Кирилловна - невеста Поспелова?
- Кажется, да. А еще вы знаете людей с такими же способностями, как у вас? -
Конечно, такие люди встречаются и не так уж редко, а вы не знаете... впрочем, это не важно...
- Ей лет восемнадцать на вид?
- Очень важно! Это не просто важно! Кому восемнадцать лет?
- Барышне...
- Какой барышне? Ах, да, барышне, да, невесте... весьма возможно... Вы не могли бы
продемонстрировать свои, так сказать, возможности?
- Что? - переспросил я. То, что сказал старик, было, по меньшей мере, странно. - Мог
бы. Доктор, а сколько времени я был без памяти?
- Три дня, сегодня пятый день, как я вас лечу... Это и удивительно, такое внезапное
выздоровление! Если я приведу к вам больного...
- Пять дней... А они давно, это самое, обручились?
- Кто?
- Ну, Илья Ильич и барышня!
- Батенька мой, я ведь врач, а не духовник... Так что относительно больного?
- Зачем мне специальный больной, - сердито сказал я, старик все время сбивал меня с
мысли. - Давайте я вас полечу. У вас что, нет болезней?
- Есть, конечно, но ничего особенного, обычные для моего возраста недомогания, разве,
что геморрой донимает...
- Геморрой я еще не лечил, но, в принципе, какая, собственно, разница!
- Встаньте ко мне спиной, - велел я врачу.
- А, что вы намереваетесь делать?
- Подержу руку напротив вашего зада, пронижу тесто болезни своими лучами... Значит,
уже декабрь месяц!
- Двенадцатое декабря.
- Интересно, Чехов уже в Москве?...
- Какой Чехов?
- Антон Павлович.
- Антоша? Вы с ним знакомы?
- Нет, но очень хотел бы познакомиться.
- Прекрасный человек, я с ним близко сошелся в Серпуховском уезде, на холере. Жаль
только, что он оставил медицину... Вы меня не касаетесь?
- Нет, не касаюсь, - машинально ответил я. - Стойте спокойно.
Я лечил врача и думал, как у меня вдруг все разладилось: Татьяна Кирилловна бросила
меня ради человека более чем вдвое старше ее, к тому же мне прострелили голову и ключицу...
- Вы знаете, Иван Андреевич, - назвал меня доктор моим новым вымышленным
именем, - у меня, кажется, начинается обострение...
- Стойте, доктор, спокойно, если хотите выздороветь. Ничего у вас не начинается, это
такой эффект от лечения... Хотя, действительно, хватит с вас, мне нужно отдохнуть и
подумать.
Доктор не стал ждать повторного приглашения и резво выскочил из комнаты, а я
продолжил подводить счет потерям. Их было много, и ни одного приобретения. Даже Москву
1900 года не удалось толком посмотреть. Однако, долго скорбеть мне не дали, принесла еду
Анна Ивановна. Она улыбнулась и сказала:
- Вот, я вас сейчас покормлю, как маленького, с ложечки...
- Не нужно меня кормить, у меня у самого руки есть, - не очень любезно отказался я. -
Это правда что Илья Ильич женится на Татьяне?
Анна Ивановна от неожиданности вопроса чуть не уронила поднос с едой, но как-то
справилась и поставила его на стол с повышенной осторожностью. Я понял, что это волнует ее
не меньше, чем меня. Не знаю, какие отношения были у нее с Поспеловым, мне казалось, что
без интима, но то, что он ей не мог не нравиться, я не сомневался. Сердцу, как известно, не
прикажешь, а мужчина он красивый и умный...
- Не мое дело в господские дела мешаться, - после долгого молчания сказала она,
явственно проглотив застрявший в горле ком. - Татьяна Кирилловна сказали, что вы с ней не
венчаны, да и вам уже думали батюшку звать соборовать, доктор сказали, что, того и гляди,
преставитесь... Так кушать-то будете? Как доктор велел, бульон и сухарики...
- А ничего существеннее не найдется? Мне бы мяса кусок? Да и от рюмки коньяка я бы
не отказался, у вас, помнится, Шустовский был... А может, и вы со мной за компанию, за
здоровье молодых?
- Ладно, - бледно улыбнулась она, - только я себе лучше наливочки принесу...
Глава 12
Доктора мой экстрасенсорный сеанс избавил от геморроя, а мне прибавил навязчивого
поклонника. Дела мои шли на поправку, и в докучливой врачебной опеке я не нуждался. Врач,
как мне казалось, совсем забросил свою практику и торчал у меня с утра до вечера, пытаясь
вытянуть сведения, которыми я не располагал. Я неоднократно говорил ему, что мучить меня
вопросами бесполезно, я сам не знаю, как у меня получается лечебный эффект.
- Если бы я знал, как это получается, - в конце концов грубо сказал я, - то получил бы
Нобелевскую премию.
В 1900 году премию еще не присуждали, но о завещании Альфреда Нобеля было известно,
и что это за премия, публика уже знала.
- Но, батенька, попытайтесь понять, это так важно для человечества! - не принимая
никаких аргументов, нудил доктор.
Татьяна Кирилловна, как только я начал ходить, срочно, не пожелав встретиться и
объясниться со мной, переехала жить к своей московской тетке; Илья Ильич держался со мной
скованно и никак не объяснялся. Впрочем, я на выяснении отношений не настаивал, мне и так
все было ясно, поэтому чего-то требовать и негодовать не имело никакого смысла. Тем более,
что о моей женитьбе на херсонской девице не могло быть и речи. Я по-прежнему не считал себя
свободным от брачных уз с матерью своего ребенка, какие бы временные промежутки нас не
разделяли. Аля была для меня самым близким и родным человеком.
Илья Ильич теперь постоянно где-то отсутствовал, Домоправительнице он объяснил, что
у него важные дела. Однако, мы с ней вполне представляли, чем он теперь занят - пасет свою
юную невесту "от сглаза и порчи". Я был уверен, что никакой мифической тетки не
существует, а есть съемная квартира, где наши голубки воркуют без помех.
Съехать от Поспелова я не мог, во-первых, был еще слаб, во-вторых, оставалась
опасность, что, пока я не поправился, со мной сведут счеты оставшиеся в живых соучастники
Поэта, в-третьих, меня разыскивала полиция. Оставалось сидеть у себя на антресолях и
общаться с занудой доктором.
Иногда ко мне заходили Гутмахер с Ольгой. Аарон Моисеевич, как ни странно, ни
капельки не скучал без потерянных благ цивилизации. Он с наслаждением играл со своей
пассией в "мужья-жены" и с удовольствием рассказывал о своих детективных приключениях.
Они с Ольгой шлялись по дорогим ресторанам, посещали театры, кутили в "Яре", благо моих
денег на это вполне хватало.
Илья Ильич сумел-таки экспроприировать состояние нашего киллера, нажитое, как
говорится, нечестным путем, и поделил его, как и было оговорено, на четыре равные части. Вот
эту мою четверть профессор Гутмахер со студенткой Дубовой и прокучивали в злачных местах.
Самым непонятным было то, что никто не хотел рассказать, что случилось со мной после
перестрелки во флигеле; как и кому удалось меня оттуда вытащить; как там оказались Ольга с
Гутмахером; что сталось с моими противниками; и главное, почему меня ищет полиция. Как
только я заговаривал на эту тему, у всех тут же находились отговорки, и ни на один вопрос мне
не отвечали.
В конце концов, мне все это так надоело, что я решил сбежать из под плотной опеки моих
доброхотов и решить вопрос с посещением Антона Павловича. Тем более, что я уже пребывал в
нормальной физической норме и жаждал действий. Последней каплей или толчком для
принятия окончательного решения послужила заметка в газете "Московские летописи". Там на
последней странице уведомлялось, что известный беллетрист А.Чехов проездом в Швейцарию
посетил "Художественный Общедоступный" театр и был тепло встречен московской публикой.
- Если я не пойду сегодня, он уедет в свою Ниццу, и больше такого шанса у меня не
будет, - сказал я сам себе, откладывая газету.
Анна Ивановна поначалу восприняла мое намеренье "погулять по городу" в штыки, но я
ее переупрямил и с боем получил свою вычищенную и выглаженную одежду.
Быстро одевшись, я вышел на заснеженную, плохо убранную улицу и остановил первого
попавшегося "Ваньку" на крестьянских санях. Уже садясь в сани, я подумал, а как мне,
собственно, представиться Чехову?
- Малую Дмитровку знаешь? - спросил я извозчика, низкорослого крестьянина, одетого
в вывернутый тулуп.
- Как же, мы все знаем! - обрадовал он меня своими способностями.
- Сколько возьмешь?
- Полтинничек, пожалте. Меньше никак, нам резона нет, конец неблизкий.
- Ладно, поехали - согласился я. - Как будешь ехать?
- Известно как, по дороге, - резонно ответил извозчик.
Я уже был достаточно научен разнообразными способностями наших соотечественников
отравлять жизнь окружающим своей дуростью и некомпетентностью, потому потребовал
уточнения маршрута:
- Расскажи, где это?
- Эка, ты, барин, Фома неверующий. Я Москву, как пять пальцев, знаю. Прямо поедем,
потом свернем, а там и рукой подать.
- Ясно, видно, что ты дока, - согласился я. - Страстной монастырь знаешь?
- Как не знать.
- Сможешь до него доехать?
- Как не смочь, конечно, смогу. Только ты давеча просился в Митрово, а это в другой
стороне.
Я не стал выяснять, что мужик понимает под таинственным "Митровым", и устроился на
застеленной рогожей соломенном сидение.
- Поезжай к Страстному монастырю, дальше я покажу.
- Добавить в таком случае двугривенный надоть, конец неблизкий!
- Езжай скорей, добавлю.
- Помолиться или просто так, из любопытства? - спросил извозчик, скорее всего не из
интереса к моим делам, а для поддержания разговора.
- Помолиться, - ответил я.
- Дело хорошее, не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не простится. Только
дорог стал, скажу я тебе, барин, нынче овес, - сообщил после минутного размышления свое
обобщенное мнение о порядке в мироздании возница. - Кусается!
- Овес у нас всегда дорог, как и все энергоносители, - согласился я.
Мужика непонятные слова не смутили, то ли не расслышал, то ли неведомо как перевел на
свой понятный язык.
- Это да, здеся в Москве все кусается! Я вот все езжу и думаю, а для чего в Москве
столько народа живет, ежели у нас в Костромской губернии овес дешевле?
- Так не все же одним овсом питаются.
- Это ты востро подметил, господин хороший, я вот еще чай оченно уважаю. За день
намерзнешься, Пойдешь в трактир, примешь шкалик! Хорошо.
"Господи, - подумал я, - меня к Чехову везет чеховский же персонаж".
- Ты куда поворачиваешь! - поймал я за руку любителя чая, попытавшегося в начале
Пречистенки повернуть не налево, а направо.
- Знамо куда, ты же сам велел к Страстному везти! - удивился извозчик.
- Так Страстной монастырь налево, а ты проворачиваешь направо.
- Тут ближе будет, - не очень уверенно сказал мужик и развернул свою клячу. -
Привередлив ты, как я посмотрю, барин. Все тебе не так.
Было начало десятого вечера, и я надеялся застать писателя дома. В противном случае
придется ждать его на улице.
Как представиться Антону Павловичу, я не знал, Осталось надеяться на собственное
нахальство и изворотливость, и его беззащитную деликатность.
От Страстного монастыря мы опять повернули налево и попали на тихую, почти
провинциальную Малую Дмитровку, застроенную небольшими особняками.
- А говорил в монастырь на моление едешь, - упрекнул забывший обиду извозчик. -
Коли сказал бы, куды тебе надобно, я б тебя враз домчал. Эх, залетные! - прикрикнул на свою
единственную клячу костромской крестьянин и помахал над головой лошади кнутом.
Я, не отвечая, разглядывал дома, чтобы не пропустить тот, на котором в будущем будет
висеть мемориальная доска. Перед тем, как отправиться в прошлое, я намеренно сходил на эту
улицу, чтобы не пришлось расспрашивать прохожих, где найти дом Шешкова, у которого
Чехов обычно останавливался, приезжая в Москву.
Улица за сто лет почти не изменилась. Не хватало только нескольких офисных зданий,
построенных в XX веке.
- Останови здесь! - велел я извозчику, увидев впереди знакомый дом. Мне еще нужно
было время придти в себя и внутренне приготовиться к встрече.
- Рассчитаться бы нужно, барин, как было уговорено.
Я поискал в кармане. Полтинника не нашлось, дал бумажный рубль.
- Оченно вами благодарны, - сказал довольный извозчик, - а на чай и за быстроту не
изволишь набавить?
- Сколько же еще набавить? - спросил я, оттягивая за разговором начало незваного
визита.
- Как вам будет благоугодно, по сиротству нашему, в рассуждении овсов.
- Синенькой хватит? - вполне серьезно поинтересовался я, вынимая из портмоне
пятерку.
- Оно, конечно, коли так, то и ладно, давай скоко есть.
Извозчик с недовольным видом взял купюру и, как мне показалось, недовольно бормоча
себе под нос, уехал. Я так и не понял, рад ли он с неба свалившемуся заработку или сетует, что
мало выпросил.
- Ну, что же, Антон Павлович, со скорым свиданием, - сказал я, ни к кому конкретно не
обращаясь, и решительно пошел к дому.
Калитка в палисадник была открыта, я без спроса вошел в небольшой дворик и поднялся
на низкое крыльцо. Еще не поздно было отступить, но я взял себя в руки и решительно дернул
веревочку звонка. Где-то внутри задребезжал колокольчик.
Спустя несколько долгих секунд дверь широко распахнулась, и на крыльцо выскочила
смеющаяся девушка в переднике и длинной косой, переброшенной на грудь.
- Вам, сударь, кого? - спросила она, не в силах унять внутреннего смеха.
Девушка была некрасивая, с длинноватым носом, но оживленное лицо делало ее
симпатичной.
- Мне Антона Павловича Чехова, - слегка запоздав с ответом, сказал я.
- Проходите, раздевайтесь, он в гостиной! - весело сказала она и, затворив за мной
дверь, убежала внутрь дома.
Я оказался один в прихожей. Ситуация делалась нелепой. Идти в гостиную одетым было
неприлично, а раздеться и изображать званного гостя, нелепо. Однако, мной больше никто не
интересовался, пришлось на что-то решаться. Я снял шинель и фуражку, повесил их на вешалку
и робко вошел в комнату. Там за большим круглым столом сидело несколько человек. Одного
из них я узнал сразу, хотя он был без своего неизменного на портретах пенсне.
На столе стоял начищенный самовар, стаканы в подстаканниках, горкой лежали
бутерброды. Разговор был оживленный, веселый, и меня не сразу заметили. Наконец, нелепо
торчащая в дверях фигура привлекла внимание, и разговор разом смолк.
- Антон Павлович, это к вам! - сказала, влетая в комнату, веселая девушка.
- Да, да конечно, - произнес, вставая Чехов. - Это ко мне.
Он вплотную подошел ко мне, смотрел, близоруко щурясь, видимо, пытался вспомнить,
кто я такой, и не узнавал.
- Извините, господа, мы вас ненадолго оставим, - сообщил он остальной компании. -
Пройдем-то в библиотеку, там будет удобнее говорить.
Чувствуя себя самозванцем, я обреченно пошел за ним следом. Чехов провел меня сквозь
проходную комнату в библиотеку, повернулся и выжидающе посмотрел в лицо.
- Здравствуйте, Антон Павлович, - прочувственно сказал я.
- Здравствуйте, - чуть улыбнувшись кончиками губ, ответил он, - Простите, не помню
вашего име-ии-отчества.
- Алексей Григорьевич, - торопливо представился я.
- Вы Алексей Григорьевич от Алексеева?
- Алексеева? - повторил я за ним. - Какого Алексеева?
- Константина Сергеевича, - удивленно сказал Живой классик.
- А, Станиславского, - по имени-отчеству вспомнил я псевдоним великого
режиссера, - нет, я сам по себе. Я, собственно...
- Понятно, - скрывая иронию, проговорил он, - вы учитель или земский врач. Пришли
выразить признательность и посмотреть на коллегу? Извольте. На меня в Крыму смотреть
приходят целыми гимназическими классами...
- Слышал, - сказал я, - поэтому обещаю не называть вас "певцом сумеречных
настроений", не курить сигар и не учить вас писать книги.
Чехов улыбнулся и впервые посмотрел внимательно. Потом надел пенсне и сделался
совсем похож на хрестоматийного Антона Павловича.
- Думаете, получится?
- Постараюсь, - пообещал я.
В Чехове было что-то такое, от чего волнение улеглось, и говорил я с ним без внутренней
дрожи, даже слегка развязно. Вернее будет сказать - раскованно,
- А почему вы вспомнили про сигары?
- Читал, как вас окуривал какой-то беспардонный гость, - ляпнул я, забыв о
способности писателей помнить и подмечать мелочи.
Чехов теперь уже сквозь пенсне внимательно посмотрел на меня и задумчиво пожевал
нижнюю губу:
- Странно, что вам известен этот эпизод, не вспомните, от кого?
- Кажется от Бунина.
- Вы знакомы с Иваном Алексеевичем? - оживился Чехов.
- Весьма поверхностно, - сознался я, - вас я знаю лучше.
Говоря о знакомстве, я имел в виду творчество, но писатель этого не знал и удивился.
- Разве мы встречались?
- Нет, лично не встречались. Просто я много чи-тал о вас и неплохо знаю вашу
биографию.
- Серьезно? Тогда вы в более выигрышном положении, чем я. К сожалению, я такими
знаниями похвастаться не могу. И что же вы обо мне знаете?
Темнить и дурить этого необыкновенного человека мне не хотелось, как и пугать его
своим нестандартным появлением в его жизни.
Я попытался отговориться:
- Знаю, как вы в Таганроге сушили испитой чай и подмешивали в свежий. О том, что все
в человеке должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и одежда. Знаю о вашей врачебной
практике, как вы в Серпуховском уезде боролись с холерой... Простите, Антон Павлович, но я
действительно много о вас знаю.
- Позвольте узнать, откуда? - то ли смутился, то ли удивился он. - Вы, случайно, не
тайный агент?
- Агент? Нет, я только ваш читатель.
- Но я о таких вещах никогда не писал.
- Писали, - не согласился я. - В письмах.
- Вы читали мои письма? - пораженно спросил он. - А что это за фраза о том, что все
в человеке должно быть прекрасно?
- Это, если не изменяет память, из вашего письма Михаилу Павловичу.
- Мише? Странно, я не помню.
- Это письмо входит во все сборники ваших писем, а выражение сделалось крылатым.
- Как? Кто-то посмел без разрешения издать мои Письма?
- Что здесь такого, письма классиков входят во все их полные собрания сочинений,
- Вы имеете в виду издание Маркса? - еще больше удивился он.
- Нет, это издание я не читал. У меня другое... более позднее.
- Так вы, что, посланец из будущего?! - догадался Антон Павлович, разом начиная
терять ко мне интерес, - С какой, простите, планеты?
- Я не посланец, а простой путешественник по времени, причем даже не сумасшедший.
А вот относительно будущего вы правы. Я действительно из будущего. Потому и знаю, что вы
сейчас в Москве, и где живете. Долго не решался познакомиться с вами, сегодня решил
рискнуть...
- Из какой же вы эпохи? - внимательно наблюдая за моими глазами, спросил он.
- Из следующего века, между нашими временами чуть больше ста лет.
- Понятно, и как там, в вашем времени? Что новенького?
Мне стало понятно, что разговор переходит в плоскость общения врача с пациентом.
- Если я скажу, что вы только что написали черновой вариант "Трех сестер" - это вас
убедит?
- Действительно, написал. Но об этом вы могли узнать в "Художественном
Общедоступном" театра Я говорил об этом с труппой.
- О вашем романе с Ольгой Леонардовной труппа тоже знает?
Чехов очень мило смутился и скрылся за улыбкой
- Я не делаю из этого тайны.
- Хотите, я расскажу, как случилось, что я заинтересовался не только вашим
творчеством, но и вами? - напрямую спросил я.
- Пожалуй, если не очень долго, вы видели, меня вдут гости.
- Да, конечно, гости... Извините, что так вас задержал. Пожалуй, я действительно пойду.
Было заметно, что Чехову сделалось неловко. Он даже слегка покраснел.
- Простите, голубчик, я вас не гоню. Рассказывайте, это действительно интересно.
- Я как-то попал в ваш музей в Мелихове.
- У меня там есть музей? - перебил меня Чехов. - Я же продал Мелихово.
- У вас несколько музеев. Я был в трех: в Мелихово, на Садово-Кудринской в Москве,
где вы снимали квартиру, в Ялте в вашем теперешнем доме и, думаю, есть еще в Таганроге и,
возможно, Южно-Сахалинске, но я там не был.
- Зачем же мне столько музеев? - усмехнулся писатель. - У вас что, больше некого
поминать?
- Почему же, думаю, у Пушкина памятных мест больше, чем у вас.
- Ну, хоть этим вы меня утешили. А то я испугался, что только одного меня потомки и
почитают.
- Так вот, в Мелихово я спросил у одной из смотрительниц, кем вам приходится Михаил
Чехов.
- Это мой младший брат.
- Я спрашивал о другом Михаиле, выдающемся режиссере.
- Что, был и такой?
- Да, ваш племянник, сын Александра Павловича
- Маленький Миша? Он стал режиссером?
- Да, но он жил в эмиграции, и у нас в стране мало известен. Эта смотрительница мне
сказала, что он "не настоящий Чехов", а ваш дальний родственник. Потом я попросил показать
фотографию Авиловой, в этом музее очень много фотографий.
- Вы знаете о Лидии Николаевне?
- Знаю, она написала чудесную книгу о ваших отношениях. По-моему, лучше всех из
ваших знакомых. Потрясающая женщина!
Мне показалось, что обсуждать свою личную жизнь Чехов категорически не хочет. Во
всяком случае, он ничего больше не спросил об Авиловой и сменил тему разговора:
- Так обо мне многие писали?
- Естественно, вы же классик! Большинство из тех ваших знакомых, кто умел писать и
хоть немного вас знал.
- Интересно. Я бы с удовольствием почитал. Ругают, поди?
- Кто же великих писателей ругает? Скорее примазываются. Я и Чехов, я и Толстой, я и
вселенная.
- Да, - задумчиво сказал Антон Павлович, - коли многие напишут, значит, многие
меня пережили. Вы ведь не скажете, когда я умру?
- Конечно, не скажу. Да и зачем это вам?
- Пожалуй, этого действительно человеку знать не нужно. Извините, я вас перебил, вы
остановились на Мелихово.
- Да. После музея
...Закладка в соц.сетях
