Жанр: Фантастика
Бригадир державы 08. Ангелы террора
... - Вот это и нужно выяснить! Поэтому пошли к полковнику, он-то наверняка знает.
Надзиратель задумался и начал замедлять шаг, пока совсем не остановился.
- Так выходит, я Самоката зря убил?
Вопрос, как говорится, получился хороший. Вот только ответить на него однозначно было
невозможно. Это кому как: око за око, или ударят по правой, подставь левую. Пришлось уйти
от прямого ответа и оценки:
- Пойдем лучше к Прохорову, у него все и узнаем.
- Если это он, - даже задохнулся Нестеренко, - так я ж его! Он главный в
следственной части!
- Успокойся, если доберемся до него, он нам все расскажет, никуда не денется!
Глава 15
Все гениальное, как известно, просто, вот, к сожалению, не все простое бывает гениально.
Это подтвердилось уже спустя час, после моего побега из Бутырской тюрьмы. Сначала у нас
все проходило как по нотам: мы с надзирателем без труда добились от недовольного
неурочным приходом гостей дворника Абдулки и начали требовать, чтобы он пустил нас в
шикарный вестибюль казенного дома министерства внутренних дел.
- Чего в ночь шляться? - спросил он.
- Их высокоблагородие приказали, - сказал в своей краткой манере Нестеренко.
- Спят он. Зачем ходит туда-сюда?
- Тебе что за дело, сказано, приказали прийти, значит нужно слушаться.
- Ходит туда-сюда, - проворчал Абдулка но перечить не решился, открыл дверь и
посторонился, когда мы вошли.
Мы молча поднялись на бельэтаж, к квартире полковника Прохорова. Надзиратель
несколько раз провернул ручку механического звонка. В ночной тишине было слышно, как
внутри звякал колокольчик, нам долго никто не отпирал.
- Спит, поди, Митрич без задних ног, - сказал Нестеренко, - поди, его добудись.
Он опять покрутил ручку. Дверь, наконец, открылась. Мы вошли в просторную
прихожую, отделанную дубовыми панелями. Старик слуга, со свалявшимися со сна седыми
бакенбардами и наброшенной на плечи старой офицерской шинелью без погон, видимо, тот
самый Митрич, подслеповато щурился на нас:
- Чего-то не признаю, кто вы есть такие. Вам чего, служивые ?
- Это я, Митрич, Нестеренко, нам к их высокоблагородию.
- А, теперь разглядел, а это кто с тобой?
- Тебе-то какое дело, - рассердился надзиратель. - Что ты всегда кишки мотаешь!
Сказано тебе, полковник приказал привести солдатика. Иди, доложи.
- А, по этному, что ли, делу. Так бы сразу и сказал. Идите, они в спальне почивают.
Митрич громко зевнул, демонстрируя нам беззубый рот, запахнул полу шинели и ушел,
шаркая веревочными тапочками в свою коморку возле входной двери.
- Шляются, шляются, ни минуты покоя, - бормотал он.
- Пойдем, - сказал Нестеренко, - посмотрим, что из этого выйдет.
- Сейчас, - сказал я и первым делом перерезал у телефона, висевшего возле входных
дверей провод. Так оно будет спокойнее.
Мы перешли из прихожей в большую комнату, скорее всего, холл, куда выходило
несколько дверей. Полковник жил с размахом, явно не по чину: везде была дорогая, сколько
можно было судить в полутьме, мебель, на стенах висели картины в массивных, золоченый
рамах. Не казенная квартира старшего жандармского офицера, а филиал дворцового музея.
- Вот его спальня, - указал надзиратель на одну из дверей.
Я осторожно ее открыл, мы вошли в освещенное маленьким ночничком помещение. Сразу
понять, что здесь к чему, было невозможно, и я на цыпочках пошел к наиболее вероятному
месту обитания хозяина - огромной кровати под балдахином, Она стояла почти в середине
большой, задрапированной материей комнаты, чуть сдвинутая от центра к дальней от двери
стене.
Я отвел полог балдахина и посмотрел, там ли полковник Прохоров. Разглядеть в бледном
кружеве постельного белья и комьях вспененных подушек его голову сразу не удалось, но то,
что какой-то человек определенно в постели лежит, я увидел.
- Господин Прохоров, - позвал я и потянул за край пухового одеяла.
Вдруг под потолком вспыхнул яркий свет и одновременно вскрикнул Нестеренко. Я резко
обернулся. Недалеко от надзирателя стоял сам Прохоров, но не в черном мундире, в котором я
видел его на допросе, а в ярком шелковом халате с китайскими драконами, отделанном
золотистой шнуровкой, и целился в меня из нагана.
- Я вас уже давно поджидаю, господин студент, - насмешливо проговорил он. - Где
это вы так долго гуляете? Ветер свободы вскружил вам голову?
Первая мысль была: Нестеренко заманил меня в ловушку. Я быстро на него взглянул. Он
стоял бледный, с круглыми то ли от ужаса, то ли удивления глазами.
Полковник был премного доволен производимым эффектом, однако для полного
удовольствия ему явно не хватало красивого завершения сцены и восторга зрителей. Я не смог
оценить его актерские способности и не пал к ногам в театральном раскаянье. Сказал спокойно
и уверенно, как будто предвидел именно такую встречу:
- Очень хорошо, что вы не спите. У нас к вам есть серьезный разговор.
Прохоров, ожидавший определенной, задуманной им реакции, от неожиданности немного
смешался и посмотрел на меня уже не таким, как раньше, гоголем.
- Я уже все знаю, господин студент! Вы не поняли, против кого решили бороться! Я
предвидел и предусмотрел все ваши мысли еще до того, как они пришли в вашу пустую голову!
Говоря о своих необыкновенных способностях, он распалялся и раздувался от гордости.
Скорее всего, самооценка и самоуважение у него были необыкновенно высокие. Оспаривать
или доказывать обратное было совершенно бесполезно. Подобные люди высшее счастье видят
именно в пребывании в сладостном заблуждении на свой счет. Поэтому я сразу же перешел к
сути:
- Меня интересует, почему вы приказал убить сына надзирателя Нестеренко?
Теперь уже я несколько озадачил хозяина. Он ожидал совсем другого вопроса и разговора.
- Какого надзирателя? Какого сына? - вполне натурально удивился он. - Этого, что
ли?
Мы оба посмотрели на застывшего у дверей Нестеренко.
- Я впервые слышу такой нонсенс, - не совсем внятно по-русски сказал он. -
Нестеренко у тебя, что, есть сын?
- Был, ваше высокоблагородие, его зарезал Жорка Самокат.
- Самокат? Какой Самокат? Это Николаев, что ли? А я тут при чем?
- По вашему приказу, - начал блефовать я, - убили сына этого человека. Мы хотим
знать, за что?
- Вы городите чушь, господин студент. Никакого Нестеренку я не приказывал убивать!
Я вообще никогда не знал такого человека, - твердо сказал Прохоров.
- Сына моего, Ваню, в Бутырке, в камере Самокат зарезал, - медленно, как-то
мучительно выговаривая слова, проговорил надзиратель, - а звали его, верно, не Нестеренко,
фамилия у него была совсем другая, наша природная, Плотниковы. Иван Трофимович
Плотников, студент Императорского московского технического училища. Помните такого,
ваше высокоблагородие?
- Плотников, - повторил за ним полковник, - Плотников... это когда было?
- Позапрошлым летом.
- Нет, не помню. Столько людей. Всех не упомнишь. Он что, студентом был, как и вы,
господин калужский мещанин Синицын? - спросил уже меня Прохоров.
Я кивнул. Теперь мы стояли, образовывая как бы равносторонний треугольник. У двери,
ближе к окну, надзиратель, у противоположной стены полковник с направленным на меня
наганом, и я посередине комнаты.
- Ну, что ж, тогда невелика потеря. Не лезь со свиным рылом в калашный ряд, и никто
тебя не тронет. Родился крестьянином, будь крестьянином, мещанином - торгуй, занимайся
ремеслом. А вы, господа новые русские, все норовите чужое ухватить. Господь лучше знал,
кому кем родиться, а вы восстаете против его промысла, а потом еще обижаетесь, что вас режут
и вешают!
Полковник говорил почти вдохновенно, так, как будто выступал на государственном
совете.
- Есть в человечестве, - горячо заговорил он, размахивая в такт своим словам
наганом, - натуральная сила инерции, имеющая великое значение... Сила эта, безусловно,
необходима для благосостояния общества. В пренебрежении или забвении этой силы - вот в
чем главный порок новейшего прогресса! - Он закончил восклицанием, и мне показалось, что
на этом его идеи иссякли, но я ошибся. Он продолжил развивать тему:
- Простой человек знает значение этой силы и хорошо чувствует, что, поддавшись
логике и рассуждениям, как это делаете вы, выскочки из народа, сомнительные умники и
прогрессисты, он должен будет изменить все свое мировоззрение; поэтому он твердо хранит
веру, не сдаваясь на логические аргументы.
Стоять и слушать весь этот бред мне уже надоело. Тем более, что у нагана, своего самого
веского аргумента в политическом споре, Прохоров забыл взвести курок.
- Мы, господин полковник, пришли не слушать ваши взгляды на "простых людей", -
перебил я, потихоньку подвигаясь ближе к нему, - нас интересуют ваши преступные приказы,
по которым убивают невинных людей.
Мои слова так удивили Прохорова, что он сначала запнулся на полуслове, потом высказал
не менее замечательное, чем раньше, суждение:
- Кроме закона, хотя и в связи с ним, существует разумная сила и разумная воля, которая
действует властно при применении закона, и которой все сознательно повинуются. Вы же,
господин калужский мещанин и сын фальшивого Нестеренки, нарушили божеский и
человеческий законы и подлежите уничтожению. Вот и вся правда, которую вы так хотите
узнать.
- Значит, вы признаете, что приказали убить сына этого человека? - спросил я,
указывая на надзирателя.
- Я же сказал, что такого не помню! Зачем вы меня перебили, я говорил архиважные
мысли! Разумная воля! Очень хорошо сказано. Впрочем... вы говорите, что студента
ликвидировали позапрошлым летом, это значит в 98 году? Студент-технолог? Такой
растрепанный, с крестьянским лицом? Сын крестьянина? Да, что-то такое припоминаю.
Впрочем, вам-то зачем это знать? Вы все равно отсюда живыми не выйдете! Нападение на
жандармского офицера с целью убийства из мести! Это бессрочная каторга или виселица. Я
давно ждал такого случая! Прекрасный способ обратить на себя внимание начальства! Завтра
все московские газеты напишут о моем подвиге: "Жандармский полковник самолично"...
Что сделал "самолично" полковник, я узнать не успел. Нестеренко закричал низким
сдавленным голосом и бросился на своего бывшего начальника. Прохоров резко повернулся к
нему и, вскинув наган, нажал на спусковой крючок. Однако, ничего, как и следовало ожидать,
не произошло - паркетный офицер, перед тем как выстрелить, забыл взвести курок.
Надзиратель был страшен в своем необузданном гневе. Половник, тоже не мелкий
мужчина, не сумел даже толком защититься. Обезумевший отец вцепился ему в горло, и они
оба рухнули на пол. Прохоров еще хрипел, пытаясь вырваться из рвущих горло, душащих
сильных крестьянских пальцев, но тут, как говорится, было без вариантов.
Однако, варианты все-таки появились. Один за другим за моей спиной загремели громкие
выстрелы. Я от неожиданности присел и оглянулся. На кровати стояло какое-то эфемерное
создание в прозрачном, воздушном пеньюаре и сквозь раздвинутый шелковый балдахин
стреляло в надзирателя из блестящего никелированного нагана. Четыре выстрела прозвучали
один за другим. Нестеренко вскинулся, так и не выпустив из своих рук горло полковника, и
рухнул на его уже недвижимое тело.
Я на секунду остолбенел, не зная, что предпринять. Встретить здесь, у полковника в
постели такую воинственную фурию я никак не ожидал. Однако, как только воительница
повернулась ко мне, я тотчас узнал знакомые усики давешнего штабс-капитана.
Он хладнокровно прицелился мне прямо в лицо и нажал на спуск. Я не успел ничего, даже
испугаться, так все это было нелепо и неожиданно. Сухо щелкнул спусковой курок.
Штабс-капитан скривился, как от боли и попытался большим пальцем руки взвести его снова.
Теперь вариантов не оставалось у меня. Я выхватил из рукава стилет и кинулся к нему. Однако,
жандарм успел меня опередить и вновь выстрелил. И снова наган дал осечку. К счастью для
меня, револьверы того времени не отличались особой надежностью.
Тогда он бросился на меня сверху вниз, видимо, собираясь сбить с ног. Я на автоматизме
выбросил вперед правую руку. В какой-то точке пространства его тело и моя рука, держащая
страшный, тонкий кинжал встретились.
Штабс-капитан пронзительно вскрикнул, а мне осталось только отскочить в сторону.
- Служивый, это кто тут балует с леворвером? - раздался от дверей сердитый
старческий голос.
Там стоял слуга полковника Митрич и растерянно оглядывал поле сражения.
Прохоров и Нестеренко были уже мертвы, а штабс-капитан еще жив и пытался встать. Он
уже поднялся на колени и обеими руками держался за рукоять воткнувшегося ему в грудь
стилета.
- Люди, помогите! Караул, убили! - вдруг тонким, высоким голосом закричал
старик. - Чего стоишь орясина, бежи, ирод, за доктором!
Мне не оставалось ничего другого, как со всех ног броситься к выходу.
- Чего Митрича кричать? - спросил меня поднимающийся по лестнице дворник
Абдулка. Вид у него был тревожный и настороженный.
- Полковника ранили! - крикнул я ему на ходу. - Иди, помоги Митричу, я бегу за
доктором.
Абдулка охнул и поспешил наверх, а я беспрепятственно вышел из дома. Был седьмой час
утра. Москва уже проснулась. Люди в простом платье, вероятно, рабочие, спешили на фабрики,
которых в этом окраинном районе было множество. В конце улочки показался извозчик. Я
подождал, пока он подъедет, и вышел на дорогу. Извозчик он неожиданности ругнулся, но,
разглядев жандармскую форму, замолчал на полуслове. Пролетка оказалась свободной. Я сел на
кожаное сидение, откинулся на спинку. Кучер ждал приказаний, повернувшись ко мне боком.
- Отвезешь меня, - сказал я и замялся, не зная, куда мне теперь направиться. Сказал
просто, чтобы не вызвать подозрений, - на Волхонку.
Продрогший мужик в рваном нагольном полушубке, как мне показалось, зло покосился на
меня с облучка и, ни словом не обмолвившись о плате, развернул лошадь. Я вспомнил, что на
мне надето, и как у нас в стране люди, имеющие хоть какую-то власть, любят платить за услуги,
успокоил извозчика:
- Не бойся, мужик, я заплачу.
Он удивленно на меня оглянулся, не веря такому странному поведению жандарма,
неопределенно покачал головой и мохнатая лошаденка, словно уловив изменившееся
настроение хозяина, весело зацокала копытами по булыжной мостовой. Я поднял глаза к небу,
оно уже светлело.
Впервые с того момента, как меня арестовали, я почувствовал себя в безопасности.
- А куда тебе, служивый, на Волхонке?
- К музею, - сказал я, но не сразу вспомнил, построен ли уже музей изящных искусств,
и тут же поправился, - к храму Христа Спасителя.
- К заутренней спешишь, помолиться хочешь? - спросил кучер.
- Поминальную молитву по новопреставившемуся заказать. Сегодня ночью умер один
хороший человек.
- Вечная ему память. Все под Богом ходим, никто смерти не избежит, - нравоучительно
сказал извозчик. - Родич или так, знакомый?
- Знакомый, - ответил я.
Разговор иссяк. Я сидел, отдыхая от недавних передряг, и смотрел, как просыпается город,
зажигаются огни в лавках, бегут со стуком и звоном по рельсам ранние трамваи. Ни
полковника, ни штабс-капитана мне было ничуть не жаль. Такие люди, как они, и привели
страну к бесчисленным бедам двадцатого века. Сочувствовал я только несчастному отцу, так
нелепо окончившему свою трудную, несчастливую жизнь.
Пока я добирался до дома Поспелова в Хамовниках, три раза поменял извозчиков, а конец
пути прошел пешком. Единственной сложностью в передвижении по городу в форменной
одежде рядового жандармского корпуса оказалось отдание чести встречным офицерам. Я никак
не мог заметить всех придурков в погонах, которым очень хотелось, чтобы все встречные
нижние чины тянулись перед ними во фронт. Два раза меня даже останавливали молоденькие
армейские прапорщики и оттягивались по полной программе.
Глупость старинного ритуала приветствия в форме отдания друг другу чести
незнакомыми между собой военнослужащими удивляла меня еще во время действительной
службы в армии. Особенно рудиментарное ношение головного убора. Я даже не знаю, какой
эпохе обязан это обычай. Скорее всего, боязнь непокрытых волос - это еще какие-то
дохристианские суеверия. Мне кажется, реформу нашей армии нужно начинать не с очередных
всеобъемлющих военных доктрин, а с отмены обязательного ношения головного убора.
Наконец, преодолев все задержки и на всякий случай, запутав следы, я добрался до дома
Поспелова. Открыла мне Анна Ивановна и безо всякого удивления по поводу моего странного
вида или долгого отсутствия, не поздоровавшись, скорбно махнула рукой:
- Уже слышал? Илья Ильич совсем плох!
- Что такое, что с ним случилось?
- Стреляли в нашего кормильца, - заплакала домоправительница, - почитай, насмерть
убили!
- Кто стрелял, почему? - спросил я, проходя за ней в дом.
- Там он, - не отвечая на глупый вопрос, сказала она и показала на спальню хозяина. -
У него доктор.
Я сбросил шинель на кресло в гостиной и прошел в комнату Поспелова.
Мой приятель, старичок доктор, тот же, что лечил и меня, сидел возле постели Ильи
Ильича и держал его за руку. Тот был без сознания. Лицо его осунулось, постарело, и было
мокро от пота.
- Что с ним? - спросил я, кивая эскулапу.
- Лихорадка, - ответил врач. - Боюсь, что начинается "Антонов огонь".
- Куда его ранили?
- В грудь из револьвера. Пулю удалось вытащить, но животная теплота не снижается.
Боюсь, что если еще немного повысится температура, наступит коллапс. Мне кажется, у Ильи
Ильича началась общая гангрена.
- Попробую, может быть, у меня что-нибудь получится, - сказал я, сразу же включаясь
в лечебный процесс.
Доктор с сомнением покачал головой, но уступил место возле больного. Я сосредоточился
и начал делать руками над грудью раненого свои стандартные экстрасенсорные пассы. Как я ни
старался, обратной связи у нас с раненым не получалось. Не знаю от чего, нервного
напряжения, бессонных ночей или общей усталости, но скоро я почувствовал, что сам вот-вот
свалюсь рядом с Поспеловым.
- Ничего не выходит, мне нужно немного отдохнуть, - сказал я доктору.
- Постарайтесь еще немного, голубчик, - попросил доктор, - у Ильи Ильича начал
улучшаться пульс.
- Да, конечно, - пообещал я, и в голове у меня все смешалось.
Очнулся я в кресле. Илья Ильич лежал с открытыми глазами, доктор менял ему компресс
на голове.
- Вам лучше? - спросил я, с трудом преодолевая слабость и тошноту.
- Да, - ответил он. - Спасибо, мне теперь совсем хорошо.
Я с трудом встал и подошел к постели. Мне почему-то было явственно видно, что Илья
Ильич доживает последние минуты своей жизни.
- Кто в вас стрелял?
- Не знаю, я не разглядел того человека. Да это теперь и не важно. Главное, что я скоро
поправлюсь, и мы обвенчаемся с Таней.
- Да, конечно. Я рад за вас.
- Правда? - воскликнул Поспелов, и глаза его лихорадочно заблестели. - Я,
признаться, ревновал вас к Татьяне Кирилловне. Теперь вижу, что напрасно.
- Да, напрасно, мы с ней просто друзья, - успокоил я умирающего.
- Простите меня, я немного устал и посплю, - сказал он и закрыл глаза.
Я встал и вышел из комнаты. В гостиной меня ждала расстроенная домоправительница:
- Ну, как он?
Я только покачал головой.
- А где Татьяна?
- Она обещала заехать вечером, они с матерью и теткой поехали по магазинам.
- А что с Аароном Моисеевичем и Ольгой?
- Они съехали, как только сюда пришла полиция.
- Полиция? - удивился я.
- После того, как ранили Илью Ильича, пришли люди из полиции и потребовали у всех
документы. Ваш друг о чем-то поговорил с ними, после этого разговора они с Олей сразу же
куда-то уехали. Больше я их не видела. А почему вы в такой странной одежде?
Ответить я не успел, в гостиной появился, доктор и подошел к нам. Мы невольно
замолчали, ожидая, что он скажет, Врач снял пенсне и тщательно протер запотевшие стекла.
- Илья Ильич приказал вам долго жить.
Анна Ивановна прижала ладони к губам и тихо заплакала.
Мы втроем прошли в спальню проститься с умершим. Вскоре к нам присоединился
дворник Поспелова, с которым я до сих пор так и не удосужился толком познакомиться. Мы
несколько минут молча стояли возле постели этого неординарного человека.
Потом, оставив Анну Ивановну и дворника с хозяином, вдвоем с доктором вышли из
комнаты.
- Простите, доктор, но мне нужно переодеться.
- Да, да, голубчик, конечно, идите, переодевайтесь, - рассеянно ответил он. - Вы
знаете, геморрой-то мой после вашего лечения - прошел!
Я поднялся к себе на антресольный этаж. Здесь ничего не изменилось. Первым делом я
стащил с ног тесные сапоги, потом сбросил жандармскую форму и переоделся в свое старое,
партикулярное платье.
В кармане сюртука оказалась короткая записка, написанная рукой Гутмахера:
"Вынуждены срочно слинять, взяли то, что вы нам обещали презентовать. А.Г."
Я догадался, что он пишет о деньгах киллера, полученных мной от Поспелова. Линять
нужно было и мне, я и так слишком задержался в этом доме. Напоследок я оглядел свое бывшее
жилище и вспомнил о спрятанном в комнате оружии. Я открыл тайный ящик в комоде и
осмотрел весь свой арсенал: два трофейные нагана и "Браунинг", подаренный мне Ильей
Ильичем.
"Браунинг" с полной обоймой патронов я на всякий случай решил взять с собой и сунул в
карман. На два нагана приходился всего один патрон, и я положил их обратно в потайной ящик.
Теперь можно было уходить, но я задержался на минуту, подошел к окну и выглянул во
двор. Там все было в снегу. Посмотрел на дом, из которого в нас стреляли. Удивительно, но там
опять оказалось открыто чердачное окно.
За спешной чередой событий я так и не успел узнать, кто и как стрелял в Поспелова. В
голову пришла мысль, что, возможно, из этого самого окна. Только поэтому я взглянул на
соседний дом более внимательно.
Как и в прошлый раз, на его чердаке явно кто-то был. Я затаился и слегка качнул штору.
Тотчас в окне показалась голова с биноклем. Ларчик открылся сам собой. Узнать
специфическую внешность нашего сбежавшего киллера не составляло никакого труда. Не знаю,
был ли он легендарным Казимиром, которого так боялся Жора Самокат, или кто-то другой, но
мне такое близкое соседство очень не понравилось. Если он даже не Казимир, а просто его
человек, ничем хорошим для меня это не кончится. Достаточно на этот дом было и одного
убитого.
Я продолжал из-за шторы следить за киллером, а он внимательно рассматривал в бинокль
мои окна. Опять повторить старый трюк с куклой я не мог. Для этого у меня не было времени и
уверенности, что он сработает.
Пришлось идти на большой риск и действовать совсем иным, примитивным способом.
Я опять открыл потайной ящик и вытащил наганы. Одного оставшегося патрона мне было
за глаза. На второй выстрел, если не попаду с первого, времени все равно не будет. Я поставил
возле подоконника стул, сел, приладил наган так, чтобы стрелять из него с упора и начал
целиться в киллера прямо через стекло. Открывать окно или даже форточку было нельзя.
Противник больше не отрывал взгляда от шевельнувшейся занавески.
Первое слабое волнение, которое появилось, когда я его только заметил, уже прошло, да и
вообще после всех сегодняшних событий одной неприятностью больше, одной меньше, не
имело особого значения.
Стрелял я как в тире, по всем правилам. Когда раздался выстрел, даже не вздрогнул,
смотрел, что стало с мишенью. Кажется, все получилось, как и задумывалось. Во всяком
случае, человек в окне исчез, а бинокль покатился вниз по крыше и свалился во двор.
Я, не медля ни секунды, сбежал вниз. Там никого не оказалось. Доктор уже ушел, а
домашние, скорее всего, находились при умершем хозяине и не отреагировали на выстрел. Я
выскочил из дома и быстро пошел по переулку в строну Садового кольца. Ничего
подозрительного на улице не наблюдалось. Добравшись до набережной, я сбавил шаг и дальше
пошел неспешным, прогулочным шагом, хотя погода для прогулки была не самая подходящая.
Над землей заплясали снежинки. В лицо ударил резкий порыв ветра. Я пригнул голову,
прикрыл лицо шарфом и продолжал идти вдоль реки в сторону Воробьевых гор. Прохожих на
набережной почти не было, потому, когда меня догнал молодой человек в студенческой
шинели, запорошенной снегом, я невольно обратил на него внимание. Он, как и я, преодолевал
сопротивление ветра, закрывая лицо перчаткой.
- Ужасная погода, - сказал он, встретив мой настороженный взгляд.
Я кивнул и ускорил шаг, но он не собирался отставать и пошел рядом.
- Мы, кажется, с вами знакомы?
- Не уверен, - ответил я, переждав порыв ветра и удар снежного заряда.
- А мне сдается, что мы на днях встречались на марксистском кружке, неужели вы меня
не помните?
Теперь я припомнил, что действительно уже видел его. Однако, со мной с того времени
произошло столько событий, что этот молодец полностью улетучился из памяти.
- Знаете, что, - попытался я прервать разговор, - меня проблема революции и
переустройства общества в данное время не интересуют.
- Вы считаете революционеров преступниками? - не сдавался он, хотя явственно видел,
как неохотно я с ним говорю.
Пришлось ответить более развернуто:
- Не преступниками, а скорее легкомысленными людьми, которые пытаются раскачать и
перевернуть лодку, не зная, где берег, и сумеют ли они до него доплыть.
- А вы, Алексей Григорьевич, знаете, где он, этот берег?
- Нет, я тоже не знаю, но предполагаю, что очень далеко, - ответил я, после чего до
меня дошло, что молодой человек назвал меня моим настоящим именем. - Вы меня знаете по
имени? - будничным голосом спросил я.
- Исключительно понаслышке.
Я нащупал в кармане шинели "Браунинг" и вцепился в его рукоятку. Ждал, что последует
дальше.
- У нас есть один общий знакомый, - продолжил он, - исключительно по его
рекомендации я взял на себя смелость искать встречи с вами.
Единственным нашим общим знакомым был тот самый студент Костя, который затащил
меня на студенческую сходку, а потом сдал жандармам. Рекомендация у молодого человека
получалась не самая лучшая.
- Так Костя, знакомясь со мной, выполнял ваше революционное или какое-то другое
задание? - хмуро поинтересовался я, без щелчка, осторожно взводя курок пистолета.
-
Закладка в соц.сетях
