Жанр: Фантастика
Бригадир державы 08. Ангелы террора
....
Наталья Александровна вскинула брови, удивленно глядя на меня.
- А почему вы решили, что я не деревенская? Может быть, я местная, просто работала в
городе горничной.
- Мне кажется, деревенские девушки так, как вы, не разговаривают, - ответил я.
Наталья Александровна подозрительно посмотрела мне в глаза:
- Сударь, вы, случайно, не филер?
- Увы, должен вас разочаровать, я всего-навсего проезжий, попавший в неприятную
историю.
- Еремей говорил мне какую-то глупость о воздушном шаре, я, признаться, ему не
поверила.
- Почему же глупость, на воздушных шарах летают уже лет сто. Это, сударыня,
прогресс.
- Но не так далеко от Москвы! - парировала она.
- Чего же здесь далекого, километров тридцать-сорок, то есть, я хотел сказать, верст.
- Я слышала о метрических мерах, - холодно сообщила "горничная".
- Не на Бестужевских ли курсах? - не удержался я от подначки.
- Все-таки вы шпион, - грустно сказала Наталья Александровна. - Что же, идите,
доносите, я готова пострадать за народ!
- За кого? - переспросил я. - Вы это, что, серьёзно? Я, вообще-то, думал, что вы жена
хозяина, если ошибся, извините. Вы, вероятно, революционерка? - добавил я, начиная
понимать, с кем меня свела судьба.
- Вам не нравятся революционеры?! - с вызовом спросила девушка.
- Ну, что вы, товарищ, я от них просто балдею, - ответил я совершенно серьезно.
Барышня не сразу врубилась в то, что я сказал, и переспросила:
- Извините, что вы делаете?
- Балдею, в смысле тащусь. Я восхищаюсь ими, то есть вами. Помните слова: "Пока
свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные
порывы!"
Однако, похоже, что стебался я недостаточно убедительно, и во вспыхнувших глазах
Натальи Александровны, уже собравшейся пострадать за народное дело, появилось сомнение.
- Вы хотите сказать, - неуверенно начала она, - что вы "балда" и только потому
восхищаетесь людьми, жертвующими свои жизни за счастье народа?
- Почему, собственно, "балда" ? А, это, в том смысле, вы думаете, слово "балдеть"
произошло от "балда"? Возможно, вы правы... Балдеть - значит наслаждаться своей
глупостью. Человек, он чем глупее, тем счастливее. Нет никаких нравственных проблем,
рефлексий, чувствуешь себя самым умным на свете, истиной в последней инстанции. Вот вы,
будучи революционеркой, точно знаете, что нужно народу? - не без раздражения, говорил я.
Собеседница была уже второй "революционеркой", с которой меня столкнула жизнь, и никакой
особой теплоты к барышням, борющимся за счастье трудящихся, у меня не было. Оно, конечно,
я помнил о женщинах в русском селенье, которые и коня на скаку остановят, и в горящую избу
войдут, но когда люди не очень знают, что делают, и к каким последствиям могут привести их
поступки, мне совершенно не нравится.
- Я не поняла то, о чем вы сейчас говорили, - сердито сказала Наталья Александровна,
видимо, ничего не поняв или запутавшись в моих рассуждениях, - но то, что касается народа,
да, я точно знаю, что ему нужно. Нашему народу нужна свобода и просвещение!
Разговор становился нервным. Забавно было, попав из нашего мутного времени с
размытыми идеалами в сравнительно недавнее прошлое, так сразу столкнуться с борцом за не
оправдавшие себя идеалы.
- Зачем, позвольте спросить? - невинным тоном поинтересовался я.
- Чтобы идти в светлое будущее! - твердо, без раздумий ответила барышня, вздернув
подбородок.
- Ну, свобода - пускай, свобода - дело такое, условное, а вот просвещение - до
какого предела оно нужно народу? Притом по какому курсу вы хотите его учить,
гимназическому или университетскому? Латынь нужна нашему народу? Скажем, Еремею?
От моего напора и нестандартной постановки вопроса барышня, кажется, немного
растерялась и не сразу нашла, что ответить.
Потом все-таки сказала:
- Это вопрос спорный, я как-то не думала об этом. Пусть не латынь, зачем же сразу
латынь, но крестьяне должны знать и письмо, и счет...
- Значит, мы с вами будем учиться в университетах и на этих, как их там, Бестужевских
курсах, а для крестьян хватит и начальной школы? Где же равноправие?!
- Для начала - хватит и начального образования, - твердо заверила барышня. - А
потом, в будущем, все будут образованы. Мы, - она опять подозрительно посмотрела на
меня, - революционеры-народники, не все, конечно, а мои единомышленники, считаем своим
долгом, пусть малыми делами, бороться за просвещение народа!
Собираясь в 1901 год на предполагаемую встречу с Чеховым, я и думать не думал, что
встречусь с революционерами. Я не знал, о чем еще можно поговорить с народницей типа
Натальи Александровны. В советское время всех заставляли изучать историю КПСС, а всякие
до большевистские партии упоминалось обзорно. В памяти из школьной истории застряли
названия партий вроде "Народная воля", "Черный передел", но все я помнил так туманно, что
распространяться на эту тему не рискнул, чтобы не ляпнуть несуразицу.
К революциям, переворотам и борьбе за свободу у меня сложилось двоякое отношение. С
одной стороны, все революции приносят зло и кровь, причем за высокие идеи страдают обычно
не причастные к ним люди. С другой стороны, если бы не было борьбы за свои права, не
существуй возмущение униженных и оскорбленных как угроза, власть имущие так и держали
бы менее шустрых соотечественников в рабском или крепостном состоянии. Потому я не стал
вменять девушке в вину известный мне негативный опыт Октябрьской революции, также с
одной стороны превратившей Россию в сверхдержаву, с другой - залившей ее кровью и
слезами миллионов. Попытался понять, что, собственно, представляет собой моя оппонентка.
- А вы, Наталья Александровна, если это, конечно, не тайна, представляете какую
партию? - серьезно спросил я.
- А вам, Василий Тимофеевич, зачем это нужно знать? - пристально глядя на меня,
спросила подозрительная барышня.
- Да так просто, после того, как я упал с воздушного шара, немного подзабыл, что сейчас
происходит в России. В голове не все ясно, боюсь, что у меня частичная потеря памяти. Плохо я
все это представляю. Ведь "Народная воля" вроде бы к двадцатому веку уже развалилась, а
социал-демократы и социалисты-революционеры еще не организовались. Я, знаете ли, далек от
революционных течений...
- Все честные и порядочные люди, любящие Отечество, должны включиться в борьбу за
свободу народа! - не ответив на мой вопрос, взвилась барышня. - Как можно говорить, что
вы далеки от революционных идей! Вы что, ретроград?
- В общем-то, нет, я тоже за свободу народа, тем более, что я сам и есть этот народ, то
есть, не весь, конечно, народ, а его представитель. Но, сколько я знаю, пока революцией никому
еще его освободить не удалось. Сколько уже революций было... Да и так ли нам, народу, нужна
свобода, может быть, мы обойдемся хлебом и зрелищами?
- У вас, Василий Тимофеевич, в голове сплошной мусор. Вы хотя бы Михайловского
читали?
С литературой у меня дело обстояло немного лучше, чем с политикой, и на этот вопрос я
ответил без труда:
- Читал, конечно, правда, давно, в детстве, помню только, как Тема Жучку из колодца
вытаскивал.
- Какой еще Тема? - удивилась девушка.
- Который из повести Михайловского "Детство Темы".
- Я вас спрашиваю не про литератора Гарина-Михайловского, а про великого русского
патриота и публициста Николая Константиновича Михайловского.
- Нет, такого я не знаю. У меня ведь амнезия! - твердо ответил я. - А вы Антона
Павловича Чехова знаете?
Барышня удивилась смене темы, но ответила:
- Что, собственно, про него нужно знать? Безыдейный человек, певец сумеречных
настроений, посредственный писатель, да еще из плебеев, мы, революционеры-народники, его
не читаем. Такими, как он, писателями интересуются только мещане да кисейные барышни...
Не знаю отчего, скорее всего из-за напряжения последних дней, вместо того, чтобы не
обратить внимания на очередную амбициозную дуру, я разозлился:
- А вы, простите, из каких барышень будете, из барышень-крестьянок? К вашему
сведению, через сто лет про вашего Михайловского в энциклопедиях будет написано в лучшем
случае три строчки, если его вообще кто-нибудь вспомнит, а про Чехова - большие серьезные
статьи.
- Не знаю, что будет написано в энциклопедиях через сто лет, но думаю, в свободной
России будут с уважением относиться к людям, которые жертвовали свои жизни за свободу,
прогресс и народное счастье! - парировала пламенная революционерка.
На это мне возразить было нечего, тем более, что разговор наш прервал приход
нежданных гостей: в избу после вежливого стука вломилось несколько вооруженных людей
под предводительством, как я позже узнал, станового пристава.
Явление полицейских было обставлено не так торжественно, как ОМОНовский налет, с
которым я недавно столкнулся в своем времени, но впечатление от внезапного появления
оказалось не менее сильное. Мы с Натальей Александровной застыли на месте, как персонажи
картины Репина "Не ждали".
Молча протаращившись несколько долгих секунд на возникших перед нами полицейского
офицера и четырех урядников, я, наконец, нашелся, что спросить:
- В чем дело, господа?
- А в том, - довольным голосом ответил молодой, красивый становой пристав,
терпеливо ждавший такого или подобного ему вопроса, - что вы, сударь и сударыня,
арестованы!
- Позвольте полюбопытствовать, за что? - вежливо поинтересовался я. Полицейские
были без масок, не кричали дикими голосами, не размахивали оружием, не валили нас на пол и
вели себя не нагло, а скорее смущенно. К тому же ко мне начало возвращаться самообладание.
- А об этом вам лучше знать, господин хороший! - с тонкой улыбкой сказал офицер.
В этот драматический момент моя новая знакомая вдруг подняла сжатую в кулак руку и
тоненьким голосом выкрикнула:
- Долой тиранию и тиранов!
Я удивленно посмотрел на нее и, несмотря на неподходящий момент, засмеялся. Ни
стройный становой пристав с темными, закрученными усиками, ни урядники с обыкновенными
крестьянскими лицами никак не походили на тиранов, как и карнавальная барышня-крестьянка
на Софью Перовскую.
- А вы бы, Наталья Александровна, постыдились, - видимо, обидевшись на "тирана",
сердито сказал пристав. - Ваш батюшка беспокоится, матушка все глаза выплакала, а вы по
крестьянским избам с кавалерами прячетесь.
- Вы не можете так говорить! - взвилась экстравагантная революционерка. - Вы
нехороший человек, Эрнест Иванович, вы не думаете о счастье народа. Я знаю, я слышала, мне
про вас мадмуазель Капустина говорила, какие вы ей авансы делали, а потом, потом... как вам,
Эрнест Иванович, не стыдно!
- Это клевета, Наталья Александровна, вам самой потом за свои слова стыдно будет! -
немного смутившись, ответил становой. - Извольте собираться, Александр Иванович за вами
коляску прислал.
Слушая препирательства молодых людей, я догадался, что полицейская акция носит не
уголовный, а скорее семейный характер, и успокоился за свои фальшивые документы.
- А где хозяин? - спросил я пристава. - Он обещал меня на станцию отвезти.
Тот глянул на меня не просто сурово, а даже с какой-то ненавистью и холодно сказал:
- Вы, сударь, тоже с нами поезжайте, их превосходительство Александр Иванович
настоятельно приглашают. А на станцию вас потом отвезут.
Не имея глупой привычки зря ссориться с "властью", я пожал плечами и промолчал. В
конце концов, ничего страшного не произойдет, если я познакомлюсь с отцом революционерки
и успокою его относительно наших с ней отношений.
Отдав распоряжение своим подчиненным следовать за ним, пристав вышел из избы. Я,
оставив на столе рубль за ночлег, одевшись, вместе с барышней последовал вслед за нашими
захватчиками.
На улице, около венской коляски, запряженной хороших статей гнедым жеребцом,
толпились местные жители, привлеченные нежданным происшествием. Мы с Натальей
Александровной безо всякого сопротивления сели в экипаж, полицейские, приехавшие
верхами, взгромоздились на своих одров, и наш арестантский поезд тронулся в путь.
- Вы что, местная? - поинтересовался я у девушки, когда, миновав деревню, мы
выехали за околицу.
- У нас здесь имение, - сердито ответила Наталья Александровна. - Вы бы могли за
меня заступиться! На ваших глазах произошли произвол и тирания!
То, как бы я смог "заступиться" за долбанутую генеральскую дочку, один против пятерых
вооруженных полицейских, я оставил на ее совести. Но от шпильки по поводу "тирании" не
удержался:
- Извините, Наталья Александровна, но я, к сожалению, не знаком с мадмуазель
Капустиной...
- Очень вам сочувствую! - на повышенных тонах сказала пламенная революционерка и
сердито отвернулась.
Глава 2
Поздняя осень в Подмосковье была в своем полном праве: "лес обнажился, поля
опустели", но с неба ласково светило низкое солнышко, воздух был чистый, рессоры у коляски
мягкие, дорога не совсем добита недавней распутицей, и я, можно сказать, наслаждался
прогулкой. Наш эскорт, растянувшись, уныло следовал за экипажем, лишь один красавец
пристав все время картинно горячил жеребца и менял диспозицию, пытаясь ехать с той
стороны, куда в этот момент глядела строгая барышня. Мы миновали село, потом проехали
вдоль большого запаханного под озимь поля, впереди показался лес.
- Далеко еще ехать? - спросил я Наталью Александровну.
- Близко, - кратко ответила она и в очередной раз смерила меня осуждающим взглядом.
Действительно, вскоре показались тесовые крыши крестьянских изб с дымящимися
трубами. Дорога дошла до развилки и, неожиданно для меня, мы с нашими конвоирами
разъехались в разные стороны. Сами остался только один пристав. Старичок кучер прикрикнул
на заводского жеребца, впряженного в венскую коляску, конь в ответ кратко заржал, и мы
весело покатили по сельской улице.
Селение было небольшое, в сотни две домов и, как не показалось, не бедное. Вросших в
землю избушек почти не встречалось, в основном крестьяне жили в таких же домах, что и в
начале двадцать первого века, только не таких замшелых и неухоженных. Я хотел спросить у
революционерки, чем занимается местное население, но барышня была холодно-неприступна, а
кучер за все время езды ни разу не повернулся в нашу сторону.
Сразу же после околицы показался большой помещичий дом, стоящий на взгорке. Был он
почтенного возраста и прятался под позеленевшей медной крышей. Около самого въезда в
усадьбу дорога оказалась мощеной, и колеса экипажа звонко застучали о камень, оповещая
обитателей поместья о нашем приближении.
Через несколько минут тряски по камням мы въехали на широкий двор и остановились
прямо напротив парадного входа. Судя по архитектуре здания - раннему ампиру - построили
этот дом где-то в первой половине девятнадцатого века. Фасад украшали четыре мощные
колоны и высокие окна, на фронтоне красовался геральдический щит с гербом, когда-то
позлащенным, но давно размытым дождями. Материальное состояние хозяев, на мой взгляд,
было средним - дом поддерживался в приличном состоянии, но без изысков, щегольства и
старания.
Становой пристав Эрнест Иванович лихо соскочил со своего каурого жеребца и ринулся
помогать арестантке выйти из коляски.
В окнах, между тем, мелькали силуэты, но на крыльцо никто не выходил. Наталья
Александровна, благосклонно приняв руку пристава, глядеть на него, однако, не стала, кивнула
в пустоту и, взбежав по четырем широким ступеням на открытое крыльцо, проскользнула в
предупредительно приоткрытую кем-то дверь. Такое пренебрежительное к себе отношение
пристава обидело. Он независимо пожал плечами и, краснея, пожаловался:
- Ну, посудите сами, что мне мадмуазель Капустина? Как же можно человека ни за что
казнить.
- А кто эта Капустина? - поинтересовался я.
- Дочка нашего купца-мильенщика. Самое главное, я с ней и словом не обмолвился,
один только раз станцевал в собрании, а Наталья Александровна меня за это уже второй месяц
тиранит. Вот и в революционерки назло сбежала. Хорошо, мужик Еремей мальчишку прислал
сказать, что она у него в избе народ идеями смущает, а то бы с их маменькой удар случился.
Статный, румяный пристав выглядел искренне огорченным. Мне было не совсем ясно, что
у него общего с генеральской дочкой. Сколько я мог судить, в полицию, да еще сельскую, шли
люди невысокого социального статуса, без высшего образования и хороших перспектив на
карьеру. Поэтому у него с революционной генеральской дочерью получалось, как в старинной
песне: "Он был титулярный советник, она - генеральская дочь".
- Пойдемте, сударь, в дом, - прервал мои размышления Эрнест Иванович. - Его
превосходительство, верно, захочет с вами познакомиться.
Я не стал возражать, и мы прошли в дом. Как и снаружи, внутри он выглядел
респектабельно, но не роскошно. Миновав прихожую, мы проследовали в залу с навощенным
полом из широких дубовых плах. Она была внушительна, но не велика, метров 50-60 с
обложенной изразцами высокой голландской печью, большим красивым камином, несколькими
кожаными диванами вдоль стен и традиционными портретами хозяйских предков, на которые я
вначале не обратил внимания.
- Присаживайтесь, сударь, - пригласил меня пристав, - вам придется подождать,
Наталья Александровна очень упрямая барышня, она сейчас с родителями спорит.
Мы присели на ближайший к двери диван. Пристав тут же замкнулся в себе и принялся
переживать случившееся, шевеля губами и помогая мыслям мимикой. Я же от нечего делать
взялся за неблагодарное и скучное дело: рассматривать висящие на стенах портреты. Судя по
нарядам предков хозяина, особой древностью род Натальи Александровны не отличался. Во
всяком случае, свои изображения они начали заказывать сравнительно недавно, где-то со
времен Отечественной войны 1812 года. Я, по понятным причинам, сначала устремил свое
внимание на портреты дам, особенно в глубоких декольте, потом мельком осмотрел мужскую
составляющую семьи. Портреты, даже парадные, могут многое сказать внимательному
наблюдателю, от выбора художника до амбиций заказчиков. Семейство, в которое я попал,
выглядело вполне достойно. Правда, что-то в их лицах все-таки зацепило мое внимание, но что,
я сразу не понял, а поразмыслить на эту тему не успел.
В зал вошел пожилой джентльмен в светлом домашнем шевиотовом костюме, как
говорили в нашем XVIII веке, "неглиже". Было ему, по виду, слегка за пятьдесят. Волосы у
хозяина уже начали седеть, но еще не поредели, и смотрелся он импозантно, этаким
рафинированным, холодным аристократом.
Мы с приставом встали. Было похоже, что Эрнест Иванович хозяина побаивается, но, тем
не менее, держался он вполне молодцом, без подхалимского раболепия.
- Позвольте, ваше превосходительство, отрекомендовать вам спутника Натальи
Александровны, - почтительно, но без подобострастия, произнес он, отвешивая полупоклон.
Их превосходительство коротко мне кивнуло, ожидая продолжения представления, но что
говорить дальше, пристав не знал, мы с ним как-то не успели официально познакомиться. Я
пришел ему на помощь, спасая от недовольства за такое должностное упущение, и
представился сам:
- Харлсон Василий Тимофеевич.
Хозяин, не последовав моему примеру, себя не назвал, только вновь кивнул и обратился к
приставу:
- Спасибо, господин Гусев, за помощь, более не смею вас задерживать.
Пристав, заметно сглотнул застрявший в горле ком, покраснел, поклонился и оставил нас
одних.
- Прошу садиться, - холодно предложил мне джентльмен, опускаясь на
противоположный от меня конец дивана. Я последовал его примеру, как мне казалось, не
уступая ему в холодной вежливости.
- Изволите, как и моя дочь, быть революционером? - подождав, пока я приму удобную
позу, спросил генерал.
Мне такой оборот разговора понравился, и я, не меняя выражения лица, ответил в его же
тоне:
- Никак нет, не изволю.
- Что же вас с ней объединило? - опять нашел обтекаемую формулировку хозяин.
- Только крыша крестьянской избы, где мы случайно сошлись.
По тому, как что-то дрогнуло у папеньки в лице, я понял, что использовал не совсем
правильный термин. Пожалуй, употреблять слово "сошлись" в таком контексте мне не
следовало, Тем более, что я в его глазах был не только подозрительной личностью безо всяких
устоев, но и оборванец, наряженный в лохмотья, провалявшиеся незнамо сколько лет в
гутмахеровском подвале. Однако, Александр Иванович стойко выдержал удар и, не меняя
голоса, поинтересовался:
- И каковы ваши дальнейшие намерения.
Я не стал извинениями и поправками усугублять возникшую неловкость и ответил просто:
- Если у вас больше нет ко мне вопросов, я намерен уехать в Москву.
- А как же Наташа?
Опять в разговоре возникла двусмысленная недомолвка, которую мне пришлось
преодолевать за счет наигранной наивности:
- Когда мы сегодня утром познакомились с вашей дочерью, у нас произошел разговор на
политические темы, и у меня создалось впечатление, что Наталья Александровна посчитала
меня ретроградом. Так что, думаю, она не расстроится, если я покину ваш дом. Впрочем, если
ей будет приятно мое присутствие...
Последнюю фразу я недоговорил за ее ненадобностью, так как ключевые слова во всем,
что я сказал, были: "познакомились сегодня утром". Они отвергали все остальные вопросы.
Было видно, как у чадолюбивого папеньки сразу же отлегло от сердца, и на меня он взглянул
почти с симпатией.
- Так вы с Натальей Александровной познакомились только сегодня утром?
- Да, - подтвердил я, - совершенно случайно. Меня в избу, в которой она собиралась
бороться за народное счастье, привез крестьянин Еремей.
Расслабившийся было Александр Иванович опять напрягся и, хмурясь, попытался
объяснить поведение дочери:
- Поверьте, уважаемый Василий Тимофеевич, моя Наташа чудесная девушка, но
последнее время с ней не стало никакого слада. Она откуда-то набралась вздорных идей,
увлеклась всякими... планами и теперь говорит только о... тяжелом положении народа и
просвещении, - после заминки договорил генерал, не решившись произнести крамольного
слова "революционные идеи".
- Что здесь особенного, - успокоил я отца с высоты своего зрелого возраста, -
молодежь всегда ищет новых путей и восприимчива к радикальным мыслям, только мне
показалось, что Наталья Александровна немного отстает от моды, народники и хождение в
народ ближе вашим ровесникам, чем ее. Вот если она увлечется более революционными
методами...
- Господь с вами, - замахал руками хозяин, - этого еще нам не хватает! А вы,
господин Харлсон, случайно не имеете отношение к тайной полиции? - после
многозначительной паузы, проницательно глядя мне в глаза, спросил царский сатрап со
ставшей брезгливой улыбкой.
- Нет, - твердо ответил я, - ни к тайной, ни к явной полиции я отношения не имею.
Однако позвольте вам заметить, господин генерал, что при таком негативном, то бишь
отрицательном отношении к полиции, как к институту власти, вы сами - первопричина
революционного нигилизма своей дочери.
Надо сказать, что фразочка у меня получилась такая закрученная, пальчики оближешь,
даже несмотря на то, что я сгоряча употребил фотографический термин "негативно", вряд ли
уже знакомый и расхожий. Потому, не дав хозяину собраться с мыслями, что мне ответить, я
тут же ошарашил его вопросом, не имеющим никакого отношения к нашему разговору:
- Однако, позвольте, господин генерал, полюбопытствовать, кому принадлежит портрет
вот этого полковника?
Во все время нашей беседы я внимательно разглядывал портрет седого вояки, висевший
как раз напротив нашего дивана, и только в последний момент понял, что привлекло мой
взгляд, когда я увидел семейные портреты.
- Это мой прадед, участник Отечественной войны, - недоуменно ответил генерал. -
Вам что, интересен этот портрет?
- Возможно, возможно, - машинально ответил я, пытаясь продраться взглядом через
время и особенности манеры художника к чертам лица модели. - А звали вашего прадеда
случайно не Антон Иванович Крылов?
- Да, - по-прежнему недоумевая, подтвердил Александр Иванович. - Именно так.
Вы.... - И он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, как будто увидел
впервые. - Вы, случайно, не... - Он замолчал, но все-таки решился договорить. - У нас в
семье существует легенда, это, конечно, все вздор...
- Почему же вздор, - перебил я, - в мире все закономерно. А прабабушку вашу, как я
полагаю, звали Анна Семеновна Чичерина...
- Позвольте, милостивый государь, позвольте! - воскликнул, бледнея, генерал. - Вы
хотите сказать, что вы, ну, что вы тот самый человек... имена моих предков, в конце концов,
можно узнать в губернской геральдической управе...
- Я Алексей Григорьевич Крылов, если вам что-нибудь говорит это имя.
- Но ведь вы сами только что представились Василием Тимофеевичем...
- А вы так и вовсе никак не назвались...
- Но этого не может быть!
Мне начала надоедать вся эта бодяга, тем более, что я не собирался лезть к генералу со
своими проблемами, которых у меня к тому же еще и не было.
- Простите, Александр Иванович, мне кажется, мы говорим не о том. В конце концов,
тот ли я человек, о котором вы слышали, или самозванец, какое это имеет значение?
Предположим тот, ну и что? Я не собираюсь злоупотреблять ни вашим временем, ни
гостеприимством. По-моему, пока это вы злоупотребили моим временем. Я к вам в гости не
рвался, меня привезли сюда под конвоем, так что, если у вас ко мне больше нет вопросов, то
позвольте откланяться...
- Погодите, Василий, виноват, Алексей Григорьевич, это все так неожиданно, странно,
вы должны меня понять... У нас в семье есть легенда о... потомке, далеком потомке, который
сыграл определенную роль в истории нашей семьи. Но она так невероятна...
...Этим потомком, несомненно, был я, если кроме меня не нашлось родственника,
который отправился навещать родню в далекое прошлое. Когда я впервые попал в то время,
первый, кого там встретил, был местный помещик, поручик лейб-гвардии Гренадерского полка
Антон Иванович Крылов. Он как раз получил в наследство после дядюшки небольшое имение и
деревню Захаркино вместе с ее крепостными обитателями.
Путем несложных "физиогномических", как в то время говорили,
...Закладка в соц.сетях
