Жанр: Фантастика
Бригадир державы 08. Ангелы террора
...ом молча
поклонился мне в пояс и сказал виноватым, приглушенным голосом:
- Прости меня, проезжий человек, ежели чем обидел. Это он все, тятенька мой. На
старости лет умом тронулся, все ему богатства надо. Сам душегубом стал и Фимку-брата с пути
сбил. А тебе от меня никакого вреда не будет, отслужу, чем хочешь, за обиду и страх, и теперь
молю, коли тятенька говорит, что ты лекарь, то помоги дурню Фимке-брату Богу душу не
отдать. Совсем плох он, того и гляди, помрет. А мы в долгу не останемся, век будем Бога за
тебя молить. Фимка-то, брат, он ничего, он не злой, только непутящий...
Я вспомнил равнодушно-мертвящий взгляд "незлого" брата и невольно передернул
плечами.
- Ладно, попытаюсь.
- Попытайся, проезжий человек, а уж я тебе по гроб жизни буду благодарен.
Поклонившись, Петруша вернулся к своим саням и начал разворачивать лошадей. Я тоже
взял под уздцы своих кобылок и повернул их в обратную сторону. Вновь ехать в опасный
стариков дом мне не хотелось, но придумать, как отговориться от лечения негодяя Ефимушки, я
не мог. Пока я возился с разворотом, более ловкий в обращении с лошадьми крестьянин
проехал мимо нас, а мы с девицей Раскиной отправились следом.
- Вот, а вы сомневались, что добрые мужички меня поймут и исправятся, - вдруг
сказала мне в спину непротивленка вполне бодрым и противным от самоуверенности
голосом. - Я открыла мужику глаза, он и вразумился... А вы даже спасибо не говорите, что я
спасла вам жизнь...
У меня возникло почти непреодолимое желание выбросить девицу из экипажа и
предоставить ей возможность нести в народ свет гуманного толстовского учения без моего
участия. Только ложно понимаемое чувство ответственности удержало от этого неправедного
порыва.
В негостеприимный дом мы вернулись около полуночи. Сельцо по-прежнему спало, не
потревоженное ни нашим бегством, ни возвращением. За время дороги барышня Раскина
несколько раз пыталась начать со мной поучительный разговор, но я отвечал односложно,
вероятно, недобрым голосом, и она затихла. Лошади, утомленные бесконечными гонками и
переездами, еле плелись, изредка поворачивая к нам головы с молчаливым лошадиным укором.
Лихая тройка бывших преследователей тихонько трусила впереди. Мороз все усиливался,
и Татьяна Кирилловна как бы в вечность слала немногословные жалобы и скупые упреки за
свои муки. У меня появилось чувство, что это я выгнал ее из теплых черноморских краев,
чтобы заморозить в холодном Подмосковье.
У знакомых кривых ворот вновь повторилась та же сцена с открыванием и въездом, как и
несколько часов назад, после чего мы опять оказались в вонючем тепле знакомой избы. Только
теперь горница была освещена не лучинами, а мощной, десятилинейной керосиновой лампой,
отчего признаки бедности видны совсем явственно. По комнате сновали две какие-то женщины,
старая и молодая, на лавке лежал поверженный Ефим и тихо стонал.
Петр и старший из братьев прошли с нами в горницу, тухлый старичок с младшим сыном
остались во дворе.
- Вот я тебе, Фимка-урыльник, дохтора привез! - сказал Петр, не очень заботясь скрыть
пренебрежение в голосе.
Ефим застонал громко и жалобно, повернул в нашу сторону голову и, увидев меня,
неожиданно завыл и попытался подальше отползти от такого спасителя.
- Я, ваше благородие, господин хороший, невиноватый, то все тятька сбаламутил, -
прохрипел он, глядя остановившимися от ужаса глазами.
То, что Ефим мог говорить, меня как "лекаря" обнадежило, мне во время удара
показалось, что я едва ли не прорвал ему пищевод.
Я попросил поднести к лавке керосиновую лампу и посветить так, чтобы я мог осмотреть
горло больного. Никакой жалости к "Фимке-урыльнику" у меня не было, но и с души спала
тяжесть, что я его все-таки не убил. Ефим, между тем, дополз до стены и вынужден был
остановиться, прижавшись к ней спиной. Но меня он смотрел по-прежнему выпученными
глазами, периодически рыская ими по комнате, как бы в надежде найти заступника и
избавление.
- Ты, Фим, не боись, оне тебя больше бить не станут, - подал голос до сих пор
молчавший средний брат, рослый малый с инфантильным выражением лица - Оне дохтур!
При слабом свете лампы заглядывать в рот раненого было бесполезно, да и особой нужды
в этом я не видел, не по моей это квалификации. Раз Ефим мог говорить, значит, ранение не
было очень серьезным. Потому я просто охватил рукой его горло, чем опять привел душегуба в
панический ужас. Он захрипел и принялся бессвязно читать "Отче наш". Не обращая на него
внимания, я сосредоточился на своей руке, и парень затих. Особо я не напрягался - устал за
день, да и объект меня не интересовал. В избе же воцарилась торжественная тишина, все
присутствующие благоговейно наблюдали за знахарским лечением.
- Все, - сказал я, когда рука начала дрожать, - теперь ему полегчает!
- Ну, че, Фимка, полегчало? - тут же поинтересовался младший брат, как только я
оставил горло больного в покое.
Ефиму, по-моему, стало легче не столько от лечения, сколько оттого, что я отошел в
дальнюю часть избы. Он громко сглотнул застрявший в горле ком страха и утвердительно
закивал головой.
- Ишь ты, - удивленно произнесла молодая баба с глупым, миловидным лицом, - ишь
ты, как оно того...
На этом замечании интерес присутствующих к Фимке иссяк и сосредоточился на гостях.
Девица Раскина к этому времени отогрелась и, возбужденная после недавних событий, решила
взять быка за рога - начала духовную проповедь. Того, что щуплый крестьянский парнишка
заговорит громким, высоким голосом, никто, понятное дело, не ожидал, и все присутствующие
тут же уставились на странного оратора.
- Мы все с вами братья и сестры! - объявила крестьянам Татьяна Кирилловна. - Мы с
вами выполняем святую миссию, обрабатываем мать сыру землю! Мы соль земли Русской, мы,
а не те, кто отошел от Бога и Богородицы и попрал их святые заповеди! Мы землепашцы,
основа нравственности и проповедники Евангельских истин!..
Меня сначала тяжелый день в имении Коллонтай, потом суета и беготня последних часов
совсем вымотали, хотелось есть и спать, а девица, подхлестнутая завороженным вниманием
крестьян, гладко и без остановки несла околесицу. Я, между тем, снял пальто, повесил его на
крюк в стене и присел к столу. На меня никто даже не посмотрел.
- ...Нужно жить по правде и совести, - вещала девица. - Вот у вас есть нравственные
идеалы? - неожиданно прервав свой монолог, спросила Татьяна Кирилловна пожилую
женщину.
- Чай, на большой дороге живем, всякие сюда заходят, - не без гордости ответила та. -
Это, которые темные, те, конечно, ничего такого не ведают, а мы, как хозяйственные, не хуже
людей. А не ты ли, мил человек, отрок святой, про которого бабы говорили? Ходит, говорят,
отрок и слово Божье доносит?
- Он, точно он, - не дав девице Раскиной отпереться от святости, вмешался в разговор
я. - Ходит и говорит непонятное и, что самое удивительное, ничего не ест и не пьет, даже до
ветра не ходит! А меня, люди добрые, пора накормить, напоить и спать уложить.
Такое пошлое вмешательство в проповедь нарушило загадочное обаяние святого
таинства: бабы, опомнившись, засновали от печки к столу, а старший брат Петр вместе с двумя
меньшими братьями сели рядом со мной.
Только одна Татьяна Кирилловна остолбенело стояла посреди горницы, не зная, что ей
делать.
По ночному времени ужин оказался безыскусным: едва теплые, перестоявшие щи из печи,
хлеб и парное молоко. Я с удовольствием съел краюху свежего хлеба, с издевкой поглядывая на
мрачно сидящего в сторонке "святого отрока". Несмотря на божественный статус, крестьяне
теперь почти не обращали на девицу Раскину внимания, что лишний раз подтвердило
евангельскую истину, что "нет пророка в своем отечестве".
Отужинав, хозяева перекрестились на образа и стали готовиться ко сну. Нам с "отроком"
постелили вместе на широкой лавке под образами. Такого поворота событий Татьяна
Кирилловна не ожидала, но не могла придумать, как отказаться спать рядом с мужчиной.
- Может быть, вы хотите всю ночь молиться перед образами? - совершенно серьезно
поинтересовался я.
Татьяна Кирилловна фыркнула и сердито посмотрела на меня. То, что она час назад меня
сдавала и предавала, девица, понятное дело, уже не помнила. Теперь ее волновал вопрос, не
покушусь ли я на ее неземные прелести. Я намеренно делал вид, что не понимаю причин ее
тревоги.
- Ну, все, пора спать, - как только женщины кончили возиться с постелями, сказал
Петр, как старший мужчина в избе (тятя в горнице так и не появился). Он оглушительно зевнул,
после чего тут же задул лампу.
Я не заставил себя уговаривать и, слегка раздевшись, лег на лавку, "Браунинг" со снятым
предохранителем я на всякий случай сунул в брючный карман. "Святой отрок" исчез в
кромешной темноте избы, и чем он был занят, я не знал, пока не почувствовал, как кто-то
возится у меня под боком. Меня, надо сказать, это совсем не взволновало, я уже проваливался в
вязкий, тяжелый сон.
Утром изба заполнилась гамом проснувшихся людей и ребячьими криками. Я открыл
глаза и увидел рядом со своим лицом милое, тонкое девичье личико с припухшими со сна
губами. При дневном свете "святой отрок" выглядел значительно интересней, чем в темноте.
Мне даже сделалось стыдно, что я заставил девицу Раскину лечь спать на голодный желудок. В
конце концов, она не так уж виновата в том, что оказалась трусихой, и ей кто-то заморочил
голову дурацкими идеями, приписываемыми Льву Толстому.
Как только я пошевелился, Татьяна Кирилловна широко открыла глаза и поглядела на
меня в упор. Момент, несмотря на то, что мы были в избе не одни, вышел двусмысленно
интимный - слишком близко друг от друга находились наши лица. Мне показалась, что она не
так уж и стеснена нашей вынужденной "близостью", во всяком случае, она как будто и не
собиралась от меня отодвигаться!
- Доброе утро, - тихонько сказал я, постаравшись "обворожительно" улыбнуться. -
Как вам спалось?
- Спасибо, хорошо, - одними губами прошептала она. - Спасибо, что вы не
воспользовались ситуацией! Я знаю, что мужчинам очень трудно удержаться от от... - она
явно не могла придумать определение, - от... - в третий раз повторила она и все-таки
нашлась, - от нескромностей.
Я сначала не понял, что она имеет в виду, но когда почувствовал в брючном кармане
ствол "Браунинга", догадался о причине ее милой ошибки. "Святой отрок" спала в полной
амуниции, даже не сняв теплого армяка, и совсем упрела в натопленной избе, но твердое
оружие в моем кармане каким-то образом почувствовала.
Татьяна Кирилловна продолжала лежать близко ко мне, широко раскрыв ярко-голубые
глаза, опушенные густыми темными ресницами. Ее остриженные волосы не свалялись за ночь и
хорошо обрамляли бледное личико с аккуратным носиком, тонкой прозрачной кожей и, как я
уже отмечал, припухшими яркими губами.
Несмотря на то, что я был достаточно вымотан Шурочкой Коллонтай и плохо спал в
душной избе, я почувствовал, что комфортно лежать мне теперь мешает не только револьвер...
- Будем вставать? - заговорщицки спросила девушка.
Я не выдержал и коснулся губами ее губ, потом послушно закрывшихся глаз, чего она
тактично не заметила. Мы еще с минуту лежали, глядя друг на друга в упор, пока к нам на
лавку не начал карабкаться мальчишка лет четырех в одной рубашонке и не разрушил
очарование невинной близости,
- Седайте есть, гости дорогие, - пригласила нас к столу пожилая хозяйка, как только мы
обозначили свое пробуждение.
То, что "святой отрок" ничего не ест и не пьет, ясенщина или забыла, а может быть,
просто не придала моим вчерашним словам значения.
Встав, я первым делом подошел к лавке, на которой давеча лежал раненый Ефим, но она
оказалась пуста.
- А где ваш сын? - спросил я хозяйку.
- С отцом до родни в Тимофеевку поехали.
- А как он себя чувствует? - машинально поинтересовался, я удивленный такой прытью
раненого.
- Хорошо, чего ему станется. Как с рассветом пробудились, так и уехали.
Петра с младшими братьями в избе уже тоже не было, на хозяйстве остались только
женщины и трое ребятишек. На улице было совсем светло. Я воровато посмотрел на часы, они
показывали десять часов с минутами.
- Петр тоже уехал? - поинтересовался я, усаживаясь за желтый, выскобленный до
матового свечения стол.
- В село пошел, скоро будет, - вместо пожилой ответила молодая женщина.
- Нам бы умыться, - попросила более гигиеничная, чем я, девушка.
- А ступайте на двор, вам Гаврюшка сольет, - просто решила проблему пожилая
хозяйка, - а до ветру идите в огород, Гаврюшка укажет.
Гаврюшка, мальчонка лет семи, похожий на молодую хозяйку, скорее всего, ее сын,
охотно бросился Нам помогать.
Выражение "до ветру" в сочетании с огородом, которым я как-то сразу не придал
значения, моего "святого отрока" ввергли в шоковое состояние. Татьяна Кирилловна сразу
посерела лицом; а потом покрылась густым румянцем.
- Не бойтесь, все устроится, - тихо сказал я и ласково сдавил ее тонкие пальчики, -
мальчишку я отвлеку.
Ей, благонравной, благовоспитанной девице, слышать такое предложение от мужчины
было не просто стыдно, а почти оскорбительно, и я испугался, как бы с ней не приключилось
чего-нибудь плохого. Однако, другого выхода, кроме как подчиниться обстоятельствам, у нас с
ней не было, и красная, пряча глаза, она пошла со мной и Гаврюшкой к жалким кустикам на
краю огорода. Как я и предполагал, все сошло довольно гладко, Гаврюшка показывал мне
соседние избы и рассказывал, кто в них живет, пока за нашими спинами Татьяна Кирилловна
что-то делала на том самом ветру, до которого все ходят в сельской местности. Проветрившись,
она, почти счастливая, присоединилась к нам с мальчиком. Во всяком случае, к избе девушка
возвращалась не такой подавленной, хотя по-прежнему прятала от меня глаза.
Мы с ней скоренько умылись ледяной водой из колодца, после чего вернулись в теплую и
вонючую, особенно после свежего воздуха, избу. На столе нас уже ждала крынка парного
молока и каравай свежего, душистого хлеба. "Святой отрок" с молодой жадностью набросился
на еду.
Когда скромная трапеза подходила к концу, в избу вошли Петр с младшим братом. Петр
мне понравился еще вчера вечером. У него было широкое добродушное лицо с мягким, как бы
снисходительным выражением карих глаз, и уверенность в себе сильного человека.
Ничего общего с отцовской затаенной подлостью и равнодушной жесткостью Ефима в
нем не было, да и внешне он похож на мать, а не на отца.
- Доброго вам утречка. Как спалось? - вежливо поинтересовался он, обмахивая шапкой
налипшие на армяк снежинки.
- Спасибо, хорошо, - ответил я за себя и за Татьяну Кирилловну.
- Спасибо за брата, - в свою очередь поблагодарил он. - А отрок-то, я гляжу, нарушил
завет...
- Это я ему, как лекарь, велел, - серьезно ответил я, - а то на голодный желудок
слишком много у него будет святости.
- Ну, пусть кушает на доброе здоровье. А хороши, все-таки, у тебя, господин дохтур,
кобылки, может и вправду продашь на завод? Я хорошую цену дам. Ты не смотри, что мы
бедно живем, я на извозе в Москве хорошие деньги имею.
- Продать-то можно, - ответил я. Мне уже надоело чувствовать себя нищим и зависеть
от сиротских червонцев, вшитых в платье девицы Раскиной. - Да только кобылки-то не мои, я
их у лихих людей отобрал. Как бы у вас от такого "завода" беды не случилось.
- Что-то ты, господин дохтур, на разбойника никак не походишь, - удивился моему
признанию Петр. - Это как так отобрал?
Я вкратце, не вдаваясь в подробности и подоплеки, рассказал, как меня пытались
похитить и о последовавшей перестрелке.
- Ишь ты, как народишко испаскудился. Так значит, от одних отбился, а тут и тятенька с
Фимкой на твою голову...
- А потом и вы всей компанией.
- Это так. Поди, в темноте разбери, что за люди... Небось, страху натерпелся?
- Да не очень... - неопределенно ответил я, не объяснять же было Петру, что последнее
время меня гоняет кто ни попадя, и я уже начал привыкать к ощущению постоянной опасности.
- Кобылки-то знатные, да, видать кусаются. А как думаешь, что те за люди были, и что в
тебе у них за нужда?
Врать, глядя в честное лицо мужика, мне не хотелось, и я, как мог понятнее, объяснил
ситуацию то ли ошибкой, то ли коммерческим интересом революционеров.
- Да, бомбисты люди сурьезные, - подытожил он мой рассказ. - С ими палец в рот не
клади, сам в Москве с такими встречался. Поди, все больше из студентов, с жиру бесятся.
- Они за идею борются! - неожиданно встряла в разговор Татьяна Кирилловна. - Их
принципы можно не поддерживать, но идейных людей нельзя не уважать!
- Так-то оно так, - согласился Петр, каким-то образом правильно поняв незнакомые
слова, - только больно они до чужого добра жадные, а что души касаемо, так что же, как
чужую душу не уважать. Только грабить и убивать для своей души чужие души не правильно.
А кобылок мы возьмем, если в цене сойдемся. Кобылки знатные. А бомбистов мы не опасаемся,
оне к крестьянам не суются, больше с губернаторами воюют. Пока же, от греха, отгоним в
дальнюю деревню к родичам, пусть отдохнут да оправятся.
- Коли так, то ладно, - согласился я, - только мне нужно как-то попасть в имение к
родственникам. Это не очень далеко.
Я назвал село близ имения Крыловых.
- Знаешь те места?
- Знаю, как не знать, бывал там. Это само собой, в аккурат доставим. А цена на кобылок
такая: на ярманке стоят оне по полтыщи каждая, а так, по случаю, по триста рубликов. Так что
за двух могу дать шестьсот. Дал бы и больше, да накладно будет, не наберу деньжат.
- Мне и шестисот не нужно, - успокоил я мужика, - Дашь рублей сто, и ладно. У меня
деньги есть, только они у родни, а эти так, на всякий пожарный случай.
- Не могу, не по совести будет, - заупрямился Петр. - Это как же так, коли они на
ярманке всю тыщу стоят, а ты за сто отдаешь? Не по совести.
- Я их что, покупал? Знаешь, как говорится: дают - бери, бьют - беги.
- Ну, коли так, тогда ладно, в таком разе оченно Мы вами благодарны. А отрок святой с
тобой поедет или по народу пойдет, слово Божье говорить?
Я вопросительно посмотрел на "отрока" и встретил его умоляющий синий взгляд.
- Я с ним, - торопливо сказала "отрок", прочитав в моих глазах ответ, и положила свои
тонкие пальчики на мою руку. - Я одна, то есть один боюсь.
Крестьянин то ли не расслышал, то ли не понял перепутанного родового окончания
местоимения, согласно кивнул головой и отправил младшего брата запрягать лошадей.
- Мы люди не бедные, - очередной раз сказал Петр, отдавая мне сто рублей мелкими
купюрами. - Сказать, что бедствуем, нельзя, но живем в экономии. Извоз - он тоже разный
бывает, у "ваньки" одна цена, у лихача с гуттаперчевыми шинами, - с удовольствием и
правильно произнес он "городские" слова, - совсем даже другая. Пока парнишка запрягал
лошадей, мы оделись и вышли на свежий воздух. День выдался тусклый с низкими облаками и
серой дымкой. Дружно дымили трубы соседних изб, было не холодно, но слякотно.
- А как же коляска? - вдруг спохватился рачительный хозяин. - Она тоже хороших
денег стоит.
- Ты лучше не о коляске думай, а ружье найди, - сказал я, - мало ли что бомбисты
удумают, они же знают, куда я поеду. Неровен час, устроят засаду.
- Ружье у меня и свое имеется, да и у тебя левонрвер, поди, есть, Бог даст, отобьемся. А
тебя мы в полушубок нарядим, чтоб лиходеи издаля ни узнали.
- И то дело, - согласился я.
Наконец приготовления окончились, и мы выехали. Санный путь еще не встал, только
магистральные дороги были накатаны санями, но и их припорошило выпавшим за ночь мелким
снегом. Тройка и сани были вчерашние, с хорошими, мощными лошадьми, правда без
признаков чистопородности. Они легко бежали по снежному насту, видимо, радуясь пробежке
и простору.
Из осторожности Петр выбрал не вчерашнюю дорогу, а другую, более длинную, но, как
ему казалось, безопасную. Движение по большаку было бойкое, нам то и дело навстречу
попадались сани с нарядно одетыми крестьянами. День был воскресный, к тому же
праздничный. В сельских церквях звонили колокола. Я разглядывал Россию, которую мы,
согласно версии режиссера Говорухина, потеряли. Россия была как Россия, бедноватая,
местами с утра уже пьяная, в чем-то интересная и в чем-то бездарная, как и сам режиссер
Говорухин.
Я сидел в санях, надев поверх своего скромного, партикулярного пальто просторный
полушубок Петра и мохнатую баранью шапку. "Святой отрок" жался ко мне и смотрел на
Божий мир и на меня своими дивными синими глазами, так что мне все время приходилось
отгонять грешные мысли. Меня уже начинало мучить любопытство, что такое у "него"
спрятано под толстым, просторным крестьянским армяком, не дававшим даже отдаленного
представления об истинном положении вещей.
Вскоре у "отрока" замерзли без рукавиц руки, о которых он не позаботился заранее, и я
спрятал его маленькие лапки в свои ладони. Петр смотрел вперед, на дорогу и не мешал нам
своим присутствием. Как всегда в таких случаях, большое начинается с малого. Постепенно
мои скромные ласки делались все настойчивее. Татьяна Кирилловна старательно не замечала
того, что я делаю с ее руками, и как приличная, воспитанная барышня восхищалась скучными
окрестными пейзажами.
С хорошими лошадьми, как и хорошими машинами, расстояния сокращаются, и часа
через полтора Петр сообщил, что мы скоро будем на месте. Никаких соглядатаев или людей,
похожих на них, на дороге нам не попадалось, и я почти успокоился. К тому же приятная
близость Татьяны Кирилловны скрашивала монотонность поездки и, как говорится, рассеивала
внимание.
"Час кажется веком с плохим человеком, А вечность короткой, когда ты с красоткой",
- Кажись, твои бомбисты, - неожиданно воскликнул Петр, когда мы обогнали
"припаркованный" у обочины дороги закрытый колесный экипаж.
- Где бомбисты? - встревожилась Татьяна Кирилловна, краснея и отбирая у меня руку,
которой я уже безраздельно владел.
- А вона, в карете, - указал кнутовищем на оставшийся сзади экипаж Петр.
- С чего ты решил? - спросил я, оглядываясь, но тут же замолчал. Кучер крытого возка
размахивал кнутом и спешил выехать на дорогу.
- Эх, залетные! - по-ямщицки закричал на свою тройку Петр и громко щелкнул кнутом
над крупами лошадей.
Кони тут же сменили рысь на карьер, и сани с визгом понеслись по накатанному
слюдяному снегу. Я смотрел назад, на то, как предполагаемые преследователи выезжают на
дорогу, и их легкий возок набирает скорость. Четверка запряженных цугом лошадей
вытянулась в одну линию, и началось преследование. Наша тройка шла хорошим аллюром, и
образовавшееся между нами расстояние начало даже увеличиваться. Мы оказались впереди
метров на триста, и мне показалось, что догнать нас практически невозможно. Тем более, что
экипаж у преследователей был колесным, и на его движение лошади тратили больше сил, чем
наши на сани. Так продолжалось минут десять, после чего расстояние начало медленно
сокращаться.
- Петр, догоняют! - крикнул я мужику.
Тот мельком оглянулся и опять криком и кнутом взбодрил коней.
Однако это не помогло. Они нас догоняли медленно, но верно.
- Теперь держись! - крикнул Петр, мельком глянул на нас и резко свернул лошадей с
большака на слегка обозначенный санными следами проселок. Кони, взрыв копытами снег,
послушно повернули, а нас с "отроком" мотнуло в широких санях. Теперь наше преимущество
делалось неоспоримым - колеса возка сантиметров на десять провалились в снег, и расстояние
между нами опять стало увеличиваться. Однако преследователи не сдавались; кучер яростно
хлестал по крупам лошадей, и они рвались вперед, оскалив зубы. Мне было видно, как белая
пена летит с их губ, было понятно, что так долго продолжаться не будет, что, видимо, поняли и
преследователи. У возка открылась дверца, из нее вылез человек и на полном ходу довольно
ловко перебрался на козлы к кучеру. После чего из возка ему передали винтовку.
- Спрячься! - закричал я Татьяне Кирилловне и заставил ее сползти на дно саней.
Петр обернулся на мой крик, мигом оценил обстановку и огрел кнутом пристяжного
жеребца. Сзади бухнул выстрел, свиста пули я не услышал, но невольно втянул голову в плечи
и съехал с сидения вниз.
- Стреляют! - испуганным голосом сообщила мне Татьяна Кирилловна.
- Не высовывайся! - приказал я, а сам высунулся, чтобы посмотреть, что происходит.
Давешний ловкач, привстав на козлах, целился из винтовки в нашу строну. Было видно,
как его качает, и он пытается удерживать равновесие. Стрелять с прыгающего по замерзшим
колдобинам возка было неудобно, и я понадеялся, что нам ничего не грозит. Однако винтовка
выплюнула пучок красно-черного пламени, прогремел в морозном воздухе выстрел, и
одновременно вскрикнул Петр. Я взглянул на него. Пуля сбила с него шапку, и он ругался и
мотал головой из стороны в сторону. Я машинально выхватил из кармана "Браунинг", но
вовремя одумался и сунул его обратно. Тратить оставшиеся патроны на стрельбу с такого
расстояния было просто глупо.
- Сильно зацепило? - крикнул я Петру.
Он ничего не ответил, только ожег меня через плечо злым, осоловелым взглядом и опять
выругался. Ловкач опять выстрелил, но теперь неудачно. Его, видимо, так обрадовало
попадание, что он торопился, и пуля за пулей выпустил в нас две обоймы патронов. На наше
счастье, так неприцельно, что только один раз пуля попала в задний брус саней, ударила о
какой-то железный крепеж, срикошетила, и с противным визгом улетела в лес.
Кони, напутанные стрельбой, прибавили в беге, и мы опять немного увеличили разрыв с
преследователями. Я в каком-то оцепенении смотрел, как в нас стреляют, и считал выстрелы.
Татьяна Кирилловна читала молитвы, а Петр продолжал однообразно ругаться.
Вдруг кучер преследователей натянул вожжи, передняя пара четверки встала на дыбы, и
возок остановился. Не успел я облегченно вздохнуть, как теперь уже вдалеке бухнул выстрел и
наша левая пристяжная, резко заржав, грохнулась на дорогу. Коренная и вторая пристяжная
лошади шарахнулись в сторону и, спутав постромки, повалились в снег, перевернув сани. Я
вылетел из них и ю
...Закладка в соц.сетях
