Жанр: Фантастика
Дороги младших богов
...еллажей развернулся вокруг своей оси на полных триста
шестьдесят.
После того как потайная дверь завершила свое кружение, я уже был в кабинете не один.
Появившийся из ниоткуда человек по-кошачьи мягко скользнул мимо меня и включил
настольную лампу.
Это был всё тот же старик. Тот же самый. Хотя я вряд ли бы понял так сразу, что это всё
тот же старик, если бы по-прежнему не держал он в руке канделябр. Понятное дело, что не
узнал бы: внешний облик людей очень сильно изменяет то, что на них надето, - теперь старик
был облачен в черную мантию. В длинную такую, до самых пят. Типа тех, что для антуража -
в чем лично я всегда усматривал дурную театральность - носят судьи. Одежка эта была,
видимо, атласной. Ну или из чего-то наподобие. Когда старик двигался, по его балахону вовсю
летали отблески света. А так как двигался он постоянно - очень егозливым старикашка
оказался, я полагаю, дело в геморрое, - получалось, что от него исходило нечто вроде сияния.
Выглядело нездешне. И еще: на голове у него появилась шляпка из такой же блескучей
текстуры. Знаете, такая, с квадратным верхом, наподобие бескозырки магистров.
Старик, косящий под гроссмейстера ложи, уселся в кресло на том берегу стола и, не
выпуская импровизированного скипетра из рук, торжественно огласил:
- Вам, друг любезный, нужен консультант? Я - консультант. Присаживайтесь.
И я, как тот печник, присел.
Но в принципе то, что сторож оказался консультантом, меня, честно говоря, нисколько не
удивило. Скажу больше: я понял это на девять секунд раньше, чем он об этом объявил. И еще: я
узнал его голос. Поэтому пистолет не стал убирать. Но сказал, соврамши:
- Я очень рад.
- Я рад, что вы рады, - ответил мне старик и предположил: - Я так догадываюсь, что
вы ко мне не просто так, а, видимо, по делу.
- Мне нужна небольшая консультация, - признался я и спросил: - Вы меня
про-кон-суль-ти-руете?
- Конечно, ведь я же консультант.
- Несмотря на столь поздний час?
- Несмотря.
- И не затруднит?
- Отнюдь. Это же моя работа.
Я подумал: какая странная у нас разворачивается беседа. Играем в одну игру, но каждый
по своим персональным правилам. И еще подумал: зачем я вообще с ним беседую? И еще:
почему не стреляю? Ведь так просто - пиф-паф. И все дела. И все свободны.
Но нет, не стал стрелять. Вытащил из кармана предмет своего интереса и кинул на стол.
Перстень пьяным колесом покатился на тот край, а я сказал:
- Собственно, мне приспичило насчет вот этой штуки. Интересует тема.
- Что тут у вас? - спросил старик, коршуном упав на перстень.
- Я в курсе, что и у вас есть такой же, - помедлив, сказал я.
- Конечно, - не стал скрывать старик и показал мне свою печатку, плотно сидящую на
безымянном правом. - Вот он.
- Во-во, - кивнул я. - А правда, что это перстень члена Ордена дрозда?
Старик почмокал губами, семь раз смерил меня взглядом с ног до головы и с головы до
ног и, очевидно, что-то такое для себя окончательно решив, один раз отрезал:
- Да, правда. Только правильно говорить: Ордена вещего дрозда.
- Вещего? Странно... А я слышал такую басню, что рыцари этого Ордена с дроздами
как-то так не очень... Что вылавливали они их повсюду и отрывали головы на месте.
Старик некрасиво захохотал. Потом, скосившись на гравюру, которая висела на стене
справа от меня, спросил:
- Кто вам сказал такую чушь?
- Да так, слышал краем уха, что-де были они знатными по жизни птицеловами, -
ответил я и тоже глянул на гравюру. На ней из огромного яйца вылупилось безобразное
человекообразное существо с головой хищной птицы и замерло в неудобной позе.
Оценив, как тщательно прописаны детали, я сделал вывод, что художник был безумен.
Старик опять рассмеялся. Натужно и неискренне. Отсмеявшись, потянулся к стопке книг
и вытащил одну из них. Затем раскрыл, поправил лампу и произнес:
- Послушайте. Я тут вам на этот счет зачитаю небольшой отрывок из исследования
Дростосса "Тайные общества всех эпох и народов".
Я был не против, и он по-стариковски дребезжащим, то и дело срывающимся на петуха
голосом прочел мне следующее:
- "Венок поэтического сияния окружает членов Ордена вещего дрозда.
Чудодейственный свет фантазий исходит от их грациозных видений. А таинственность,
которой они окружали себя, придает особую прелесть их истории.
Но сияние, исходящее от них, схоже со светом метеора. Оно только мелькнуло в людском
воображении и исчезло навсегда, оставив тем не менее после себя пленительные следы своего
стремительного полета. Так мимолетный солнечный луч, пойманный пластинкой фотографа,
оставляет четкое изображение на чувствительной бумаге.
Поэзия и роман обязаны Ордену многими очаровательными творениями. Литература
всякой европейской страны содержит в себе сотни милых вымыслов, отсылающих к теме
Слова, которое поклялись хранить в тайне его рыцари.
Хотя Слово это (если когда-нибудь и существовало в реальности) давно позабыто, а
подтверждающая возможность его существования идея как целостная система взглядов исчезла
безвозвратно, утверждается, что максимы, положенные в ее основу и доселе сокрытые от
непосвященных, достигают такой высоты умственных суждений, за которой нет ничего
невозможного.
Известно, что до появления Ордена алхимия, отыскивая только преходящие выгоды и
занимаясь единственно земным тленом, была погружена в темноту заблуждений. Рыцари же
вещего дрозда одухотворили и очистили ее, придав химерическим поискам благородную цель.
Они вложили в нее нечто большее, чем просто достижение богатства и бессмертия посредством
философского камня. Они приступили к поиску величайшего из слов, к отыскиванию такой
силы слова, которое способно было бы открыть сверхъестественный свет взору человека и
одарить его возможностью истинного спасения души".
- Так они, получается, алхимиками были? - вклинился я с вопросом, когда старик
сделал паузу.
- В некотором смысле, - ответил он. - Но прежде всего, конечно, поэтами.
- Поэтами? - удивился я. - А все эти дела: реактивы, колбочки, трубки клистирные,
лягушачьи копыта, элементы химические, растворы всякие?
- Если только вовнутрь. Или понюхать. Для изменения сознания. В целях активизации
творческого поиска.
- Ага, понял, - понял я, только не понял. - Только не понял, что они искали. О каком
там слове речь идет? И при чем тут дрозд?
- А вы вот дальше послушайте, - предложил старик. И продолжил свою игру в
избу-читальню:
- "Это общество имеет очень неясное происхождение. Некоторые авторы уверяют, что в
конце семнадцатого столетия, а по другим источникам, и много раньше, возникло закрытое
общество поэтов-алхимиков, пытавшихся - в то время пока иные их коллеги бились над
раскрытием тайны философского камня - отыскать некое особое магическое слово. Члены
общества глубоко верили, что существует особый набор звуков, который способен свершать
истинное чудо. А именно: освобождать бессмертную душу человеческую из телесной темницы.
Другими словами - открывать душе путь к истинному Спасению.
Из предисловия к малоизвестному сочинению "Отголосок тайного общества дрозда"
следует, что якобы в одна тысяча шестьсот девяносто седьмом году на очередном собрании,
которое проходило под водительством Великого Магистра Ордена сэра Томаса Ли Ворди, такое
звукосочетание - не без Божественного провидения - было найдено. И столь оно, к
удивлению присутствующих, напоминало трель дрозда, что тут же было принято решение
называть отныне орден "Орденом вещего дрозда".
Члены собрания дали обет сохранять открывшееся им Слово в тайне от непосвященных и
произнесли клятву, список с которой много позже появился приложением к небольшому
сочинению, известному среди специалистов под названием "Всеобщее кругообращение света".
Старик прекратил читать, закрыл глаза и забубнил монотонно:
- Клянусь в вечной преданности тайному Слову. Клянусь защищать его от самого себя,
от воды, солнца, луны, звезд, травы, деревьев и всех живых существ. Обещаю сверх того, что
ни мучения, ни деньги, ни родители, ни дети мои, ничто, созданное Богом, не сделает меня
клятвопреступником.
И замолчал. И тишина.
Я вежливо подождал, пока он еще чего-нибудь скажет. Но не дождался и заметил:
- Это всё, конечно, просто замечательно. Только я так и не понял, про какое слово речь
идет.
Старик глянул на меня как на недоумка и с наигранным раздражением пояснил "на
пальцах":
- Что же тут неясного? Сказано было: есть такое особое Слово, сила которого совершает
чудо. Умерщвляет тело. Спасает душу. Посвященные знают это Слово. Непосвященные - нет.
- Но я так полагаю, что это лишь милая легенда. Так?
- Легенда? Хорошо, пусть легенда. Но легенда, в основе которой лежит истинный факт.
- Вы это серьезно?
- Еще бы!
Похоже было, что он не врал. Не в том смысле, что говорил правду, а в том смысле, что
сам верил в то, что говорил. Но для меня, материалиста и прагматика, все эти оккультные дела,
конечно, были неконвертируемой чепухой, в чем я и признался:
- Я уже врубился, что вы рыцарь этого самого Ордена и, так догадываюсь, занимаете
весомое положение в его иерархии, может быть, даже возглавляете местное отделение или как
там это у вас... Но вы же современный и к тому же образованный человек. Ученый. Как вы
можете... Нет, конечно, я верю в силу слова. Я благоговею перед словом. В трех библиотеках
был записан и всё такое. Но чтоб какие-то там чудеса расчудесные... Увольте.
- Хотите верьте, хотите нет, - не настаивал ни на чем старик. - Ваше право.
- Ну ладно, - стал я рассуждать от обратного, - допустим, всё обстоит таким вот
образом, почему тогда об этом никто, нигде и никогда? Ни слова, ни полслова?
- Рыцари Ордена надежно хранят свою тайну, - гордо ответил старик.
- Да бросьте смешить, - не поверил я. - Если бы такая тайна существовала, то в наше
таблоидное время и о ней, и о рыцарях, ее хранящих, на каждом бы заборе было... Как о
масонах, к примеру.
- What is hits is history, and what is mist is mystery. Но имеющий уши да услышит.
- В смысле?
- Послушайте, я сейчас вам прочту одно стихотворение, - сказал старик так, будто
собрался подарить мне новую бээмвуху.
И действительно подарил. В смысле продекламировал. Вот такое:
There are so many things I have forgot,
That once were much to me, or that were not,
All lost, as is a childless woman's child
And its child's children, in the undefiled
Abyss of what will never be again.
1 have forgot, too, names of the mighty men
That fought and lost or won in the old wars,
Of kings and fiends and gods, and most of the stars.
Some things 1 have forgot that I forget.
But lesser things there are, remembered yet,
Than all the others. One name that I have not -
Though 'tis an empty thingless name - forgot
Never can die because Spring after Spring
Some thrashes learn to say it as they sing.
There is always one at midday saying it clear
And tart-the name, only the name I hear.
While perhaps I am thinking of the elder scent
That is like food, or while I am content
With the wild rose scent that is like memory,
This name suddenly is cried out to me
From somewhere in the bushes by a bird.
Over and over again, a pure thrash word.
- Что это? - спросил я, с трудом дождавшись, когда он закончит.
- Это "Word" от Эдварда Томаса. Слышали о таком?
- О Томасе Эдварде слышал, конечно, - сказал я. - Кто ж у нас на Шестом квартале о
нем не слышал? Слышал. Только вот об этом "Слове", к стыду моему, почему-то нет. Эдвард,
он что, был рыцарем Ордена?
- Разумеется, - сказал старик и поинтересовался тоном, в котором я уловил некий
надрыв: - А вы поняли, о чем там идет речь?
- В общих чертах, - признался я. - Но, честно говоря, как будто картона пожевал. Я
инглиш на слух пока не очень. Читать читаю, а на слух, особенно когда так живо, -
тарабарщина.
- Вот как? - удивился старик, будто мы не на Сухэ-Батора с ним находились, а
где-нибудь на Гавер-стрит, и еще раз простонал, теперь по-русски:
Вещей забытых много, и меж них
Так много значивших, и много есть пустых,
И, как бездетных женщин сыновья
В незамутненной тьме небытия,
Они пропали для грядущих дней.
Забыл я также имена царей
И королей, и смысл деяний их,
И большинство названий звезд ночных.
Я позабыл и то, что позабыл,
Но кое-что я всё же сохранил
В душе - есть слово легкое одно,
Уж так бесплотно, крохотно оно,
А вот бессмертно: каждою весной
Дрозд произносит этот слог простой.
Всегда есть дрозд среди других дроздов,
Что для меня пропеть его готов.
В то время как преследует меня
Настырный запах умершего дня,
И, словно память, розы цепкий дух,
Мне это имя произносит вслух.
Откуда-то из-за густых кустов
Дроздовье слово, лучшее из слов.
Закончив, старик пояснил мне, дураку:
- Тут имеется в виду Слово вещего дрозда.
Он сказал это с такой проникновенностью, что стало понятно: надо восхититься. Но я не
стал восхищаться. Мало того, мне захотелось выразить такому настырному пафосу свое
ироничное фи. И я его выразил:
- Прямо-таки вещего?
- Да, вещего, - настаивал старик.
- Ну ладно, - неискренне уважил я чужую старость. - Вещего так вещего.
- О том же самом, кстати, поведал в "Тринадцати способах смотреть на дрозда" Уоллес
Стивенс, а если конкретнее, то - в восьмом способе:
Мне ведомы тайны созвучий
И тайны гибких, властительных ритмов.
Но мне ведомо также,
Что без черного дрозда
Ничего бы не вышло.
- Проще говоря, Стивенс у знакомого дрозда образы приворовывал, - перевел я стихи
на суровую прозу.
- Ну-у-у...
- Мне вообще-то Стивенс нравится, - не дождавшись встречной реплики, продолжил
я. - Особенно то место из "Сущего и вещего", где огненная птица, сидя на древе, поет песню
без смысла и без выражения, пытаясь донести до народа простую мысль, что не от рассудка
зависит счастье или несчастье. Такой дзен меня греет. Хотя, с другой стороны, я слышал, что
Стивенс был активным сатанистом. А мне сатанисты как-то так не очень по душе. Не очень.
Особо не напрягают, конечно, но всё же как-то так... Все эти их ритуалы странноватые... Вот
мне комбат Елдахов рассказывал, что у него был боец, который как-то раз, собрав в банку
шестьсот шестьдесят шесть божьих коровок, встал в шесть часов шестого июня и...
- Кто вам сказал, что Стивенс был сатанистом? - прервал вопросом мой рассказ старик.
- Да так, говорю же, что слышал где-то, - ответил я.
- Вранье! - вспылил старик. - Он, может, и не был до конца тверд и последователен,
что, кстати, проскальзывало у него иногда и в творчестве, например, в пятом из упомянутых
тринадцати способов смотреть на дрозда:
Не знаю, что выбрать -
Красоту звучаний
Или красоту умолчаний,
Песенку дрозда
Или паузу после.
Но никогда, слышите, никогда, - старик даже ударил в запале канделябром по столу, -
Уоллес Стивенс не сомневался в примете божественного присутствия!
- Я ему завидую, - примирительно заметил я. - Уоллес-неволес.
- Ладно, оставим Стивенса в покое, - сказал, успокаиваясь, старик, но сразу стал
толкать свою телегу дальше: - Скажите, а может быть, вам попадался когда-нибудь и
где-нибудь "The darkling trash" Томаса Харди?
- Черный дрозд? - сумел перевести я название и удивился: - У Харди есть такой
текст?
- Конечно есть. И даже очень есть. Только в английской поэтической традиции "darkling
trush" - это всё же не "черный дрозд" и даже не "дрозд, едва различимый в темноте", а "дрозд,
видящий сквозь тьму" или - "вещий дрозд". Так, надо это так понимать. Вот послушайте.
И он вновь погнал по-английски:
The land's sharp features seemed to be
The Century's corpse out leant,
His crypt the cloudy canopy,
The wind his death-lament.
The ancient pulse of germ and birth
Was shrunken hard and dry,
And every spirit upon earth
Seemed fervourless as I.
Да, видимо вспомнив про мой никакой английский, по ходу чтения перешел на русский:
Но вдруг над головой моей
Раздался чистый голос,
Как будто радость майских дней
Лучами раскололась.
Облезлый, старый черный дрозд,
От холода весь съежась,
Запел при блеске первых звезд
Так звонко, не тревожась.
Все было пасмурно кругом,
Печаль во всём сказалась,
И радость в сумраке таком
Мне странной показалась -
Как будто в песне той, без слов
Доходчивой и внятной,
Звучал какой-то светлый зов,
Еще мне непонятный.
Закончив, Старик немного помолчал, пытаясь оценить, какое впечатление произвел на
меня своим эстрадным номером. Убедившись, что практически никакого, заметил:
- Это классический перевод. А вот есть еще один.
И не замедлил продемонстрировать.
Он читал, а я, глядя на него, думал: для чего он так хвост распушил? Зачем разборку так
издалека начал? Почему не взял да и не сказал по-человечески: мол, так и так, я тут типа
коза-ностра или там - череп-кости и в связи с этим веским обстоятельством попрошу
предъявить! И перетерли бы. А там бы уже как пошло.
Я задавался такими вот вопросами, мучился, а он знай читал себе стишок, от удовольствия
пуская пузыри:
И только тонкий голосок,
Внезапно зазвучав,
Был и молитвенно высок,
И чист, и величав.
То черный дрозд - и мал, и прост,
Невзрачен, слаб и хил -
Глубоких сумерек погост
Восторгом огласил.
Источник радости иссяк -
Весенний водомет,
Куда ни глянь - мороз и мрак,
А черный дрозд поет.
Поет, как будто угадав
На тризне наших дней,
Что я вблизи и я не прав.
Поет. Ему видней.
- Прониклись? - спросил он, завершив декламацию.
- Не очень, - ответил я, дабы еще немного позлить паука. - Но в принципе уже понял:
если в кране нет воды, значит, выпили дрозды.
- Вижу, не прониклись, - недовольно проворчал старик. - Ладно, сейчас. Где-то у
меня тут был перевод посовременней. Может, благодаря этому вы наконец-то сможете понять,
что именно заставляет столь разных авторов делать всё новые и новые расшифровки этого
стихотворного послания. Идите сюда.
Не выпуская канделябра, он подошел к одному из стеллажей и свободной рукой
пододвинул к нему стремянку. Приступив к восхождению, попросил:
- Придержите, качается.
Я, доверчивый малый, конечно же откликнулся и помог, ё-моё.
И вместо заслуженной благодарности тут же получил канделябром по беззащитной своей
голгофе.
Если на сцене повесили канделябр, сами понимаете, как оно всё.
"Кто бы сомневался" - такой была моя последняя мысль. Она относилась и к
общеизвестному назначению старинных - мать их подсвечница! - канделябров, и к
пророчеству Седого, что быть мне сегодня битым.
А потом я потерял сознание.
Пришел в себя, когда меня волокли по коридору. Волокли за руки и лицом вверх. Поэтому
первым, что я увидел, были неприкрытые плафонами лампы дневного света. Многие из них,
судя по всему, давным-давно перегорели, другие подрагивали в ожидании тычка стартера, а те,
что светили, светили тускло. Еще я видел, что стены, вдоль которых меня тащили, были
серыми. Эти серые плоскости стекались там, сзади и вдали, в черную точку. Из этой самой
точки, по всей видимости, меня и извлекли.
Таким вот нехитрым способом был я вскоре - через три поворота направо и четыре
поворота налево - доставлен в камеру, описывать которую скучно и лень, поскольку глазу там
зацепиться было не за что: стол да два зеленых табурета - вот и вся тамошняя меблировка.
Впрочем, убогость камерной обстановки (извините за ненужную двусмысленность) в
полной мере компенсировалась казематно-кислым кумаром, которым там вовсю смердело. Я
мыслю, что именно так должен вонять отвар из недельных портянок и стоптанных кирзачей с
добавлением протухших навсегда яиц и гуталина, настоянного на тройном одеколоне. В общем,
тот еще запашок - будто кто-то из служивых освежился после бритья дешево и набздел на
радостях.
Вертухаи в черном, чьих лиц я не увидел, посадили меня - чисто как арлекина
тряпичного - на табуретку и вышли, захлопнув за собою стальную дверь, у которой не было
щеколды, зато имелся глазок размером с блюдце. Они, сделав свое дело, удалились, но в камере
остался я не один. На втором табурете, только за столом, сидел, записывая что-то в гроссбух,
некий проныра в рыже-коричневой кожанке, сшитой из бесформенных лоскутков. Выглядел он,
этот писаришка штабной, мерзко: бритый желтый череп, щеки как у бурундука и черные очки
а-ля Джон Леннон. Я про себя тут же обозвал его Кротом.
Кстати, вы запомнили, что поворотов по коридору было семь: три направо и четыре
налево?
Так вот - забудьте.
Абсолютно ненужная информация.
Крот долго не обращал на меня никакого внимания - старательно выводил буковки.
Правда, перо у него беспрестанно рвало бумагу и ему то и дело приходилось снимать с кончика
гофрированную пульпу. Оттого большой и указательный на левой были у него перемазаны в
чернилах.
А я всё это время поглядывал на графин, стоящий у него на столе. Меня мучила жажда.
Наконец он перестал изображать шибко занятого, пододвинул к себе потрепанную папку
из серии "Дело номер", сдул с нее пыль и открыл.
Не поднимая головы, стал сверять:
- Стерхов Андрей Андреевич?
- Ну? - ответил я.
- Не понукай, не запрягал, - выдал он сквозь зубы и потребовал: - Отвечай только
"да" или "нет". Понятно?
- Понятно...
- Только "да" или "нет". Понятно?
- Да.
- Дата рождения - двадцать первое ноль один одна тысяча девятьсот шестьдесят
пятого?
- Да.
- Место рождения - город Саратов?
- Да.
- Национальность - русский?
- Да.
- Семейное положение - холост?
- Да.
- Индивидуальный налоговый номер - три восемь ноль восемь ноль четыре ноль семь
пять семь девять девять?
А вот это вот меня уже возмутило:
- Ты чего, лысый, охренел? Откуда я помню?!
- Только "да" или "нет", - хладнокровно напомнил мне Крот.
- Бред какой-то, кошмарный сон. - Я схватился руками за больную голову.
- Уж не знаю, бред или не бред, но за свои слова опрометчивые кому-то отвечать
придется, - как бы между прочим заметил Крот и вдруг стал резко брать меня на сущий понт:
- Может, на чистосердечное признание решишься?
- Чего?! - офигел я.
- Ладно, не хочешь - не надо, тогда будем по всей форме и в соответствии с УПэКа.
Распишись вот тут, где галочка, что предупрежден об ответственности за дачу ложных
показаний.
И протянул мне лист. Я лист отпихнул и показал ему две фиги.
- Ладно, - опять не стал настаивать он. - Хотя лично я на твоем бы месте не
ерепенился. Неужели ты не понимаешь, что только чистосердечным признанием и оказанием
содействия органам дознания сможешь смягчить свою участь?
- Не-а, не понимаю, - честно сказал я.
Мне эта честность давалась легко - я действительно ничего не понимал. И чтобы
вынырнуть из глубины этого непонимания хотя бы поближе к его поверхности, спросил:
- Скажи, лысый, где это я нахожусь и что мне такое, собственно, инкриминируется?
Крот неприятно пощелкал костяшками пальцев и ответил:
- Находишься ты, мил человек, в том самом месте, о котором господам гусарам
приказано молчать, а обвиняешься ни много ни мало в государственной измене.
- В государственной измене?!
- Именно.
- Ага. Даже так. И в чем же моя измена выражается?
- А ты не знаешь?
- Нет.
- И даже не догадываешься?
- Нет.
Крот показал крысячьи резаки, типа улыбнулся, полистал папку, нашел среди подшитых
документов нужный и предъявил следующее:
- "Заходит как-то Путин в свой кабинет и не поймет ничего. Что-то мебель совсем
незнакомая какая-то. И из его-то окна площадь Красная видна, а здесь, из этого окошка, -
только мусорка немножко. Ну а потом, у него-то на стенке портрет И. Хакамады висит, а здесь
- Овцы Мураками. Что за фигня, думает.
Но по портрету Овцы как раз и догадался - не дурак, наверное, - что в кабинет
генпрокурора Устинова случайно зашел. А как догадался, так сразу и вышел.
Ну, если честно, не сразу. Сначала пнул ногой пару раз по системному блоку, а потом
действительно вышел".
Закончив читать, Крот спустил очки на кончик носа и, сверкая поверх них своими
поросячьими глазками, строго спросил:
- Ты написал?
- Ну, допустим. А что такого?
- А ты не понимаешь?
- А я не понимаешь.
- Ты в курсе, что Президент - это не только главнокомандующий и гарант, но и символ.
- Символ?
- Да, символ государства.
- А-а, в этом смысле, - понял я. - Отчего же, понимаю.
- А зачем же тогда?
- Что?
- Не прикидывайся идиотом. Зачем уничижением занимался? Зачем? А?
- Ну-у-у, - задумался я над тем, как бы ему. Но он не дал додумать и стал
экстраполировать:
- Вот представь: сегодня ты плюнул в государство и тебе это, допустим, с рук сошло, а
завтра, глядя на тебя, уже тысячи будут плевать на государство. А заплеванное государство -
это уже не государство. Это уже черт-те что! А там уже...
- Что?
- До х... полной дело дойти может - вот что. А ведь еще Достоевский сказал, Федор
Михайлович: если государства нет, то всё можно. Ты бы вот хотел жить в стране, где всё
можно?
- Я не в пространстве живу, а в последнее время даже и не во времени.
- А мы - да! И поэтому каленым железом выжигать будем эту... Всю и вся!
- И меня?
- Не ты первый, не ты последний.
- Тут, видимо, лысый, какая-то путаница.
- Никакой путаницы. Контора пишет.
- Нет, подожди, я объясню. "Путаница" в смысле "терминологическая неразбериха".
Вот ты там говоришь "символ государства". Но в той безделице я же не о том символе, о
котором ты.
- А о каком?
- Ты, лысый, наверное, подумал, что я там о том Путине, которого ты за символ
государства держишь. А ведь я там даже и не о том Путине, который символ человека Путина,
который в Кремле. Я там о том Путине, который символ Путина, который во мне. Понимаешь?
Ты думаешь, меня трогает тот, который в Кремле? Плевал я на того, который в Кремле.
- Вот-вот!
- Я не в том смысле... Блин, ей-богу, russia is sur. Чего на слове-то ловишь? Мне Путин в
себе не нравится... "В себе" не в том смысле как "вещь в себе", а в том смысле, что мне
наличие Путина во мне не нравится. Шварца читал? Мне мой внутренний Путин не нравится.
Его и хочу извести в первую очередь.
- А того, который в Кремле, - во вторую?
- Опять ты меня на слове... Ну чего мне тот, который в Кремле? Мне всё, что там, - я
...Закладка в соц.сетях
