Жанр: Фантастика
Дороги младших богов
...ередование белого и черного. Святого и греховного. Она не отказала. И это было
здорово. Но сейчас меня вдруг осенило: она же тогда произнесла это слово. То самое, из-за
которого весь этот сыр-бор. Я знал это Слово! Я знал его!
И я осознал это.
Что долгий слог, потом - короткий.
В этот момент (в момент озарения!) я мог бы, наверное, потерять от волнения рассудок,
если бы уже не потерял его где-то раньше. Впрочем, я эту потерю не ощущал, поэтому собрался
еще раз его потерять. Но тут вдруг вспыхнула, а потом погасла лампочка.
Вы же знаете, что лампочки имеют такую дурную привычку - вспыхивать, прежде чем
сдохнуть.
Сделался мрак, и я, ослепший, рванулся - а фиг ли было ждать? - на старика. Просто
как витязь в тигровой шкуре на барса. Как... Как его? Как Мцыри. Как Дата Туташкия. Как... В
общем - смело рванулся. С голыми руками. Морально будучи готовым словить грудиной
пару-тройку раз по девять.
Но в том месте, где старик должен был стоять, его уже не оказалось. И моя атака в
результате вылилась в цирковую клоунаду: не сумев затормозить, я врезался в одну из полок и
опрокинулся на спину. Опять я был повержен. Как говорится, весь вечер на манеже... Вдобавок
ко всему сверху на меня свалились тонны гнилых и одновременно пыльных фолиантов.
Пока я выбирался из-под завала, старик наконец-то использовал канделябр по назначению
- вытащил из заначки огрызок, приладил и зажег.
Тьма отступила, но была готова в любую секунду навалиться вновь.
Я, чертыхаясь и чихая, поднялся на ноги. Старик подошел поближе и подсветил. Он,
видимо, решился - громко вздохнул и стал поднимать пистолет. Делал он это с явной
неохотой. С явной... Но жизнь ведь наша так устроена, что редко нам приходится делать то, что
нам хочется делать. Чаще - наоборот. Социальные обязательства, служебные инструкции,
долг, наконец, - все эти милые нашему сердцу условности, вся эта убийственная ерунда.
Я - не к месту и не ко времени - задался пустым вопросом: а почему он, собственно, не
устранит меня Словом? Это было бы вполне логично. Вполне. Решил, что под грузом клятвы
старик не решается открыть его даже тому, кого через секунду не станет. А может, он так долго
его хранит, что позабыл, как оно звучит? Всякое бывает.
Старик старался не смотреть на меня. А у меня, напротив, была теперь причина поймать
его взгляд. И я поймал.
Его глаза, в которых билось змейками пламя свечи, были наполнены скорбью и
состраданием. Но и решимостью исполнить предназначение. Это были глаза хирурга.
Удаляющего злокачественную опухоль.
Будто угадав мои мысли, старик прочитал:
А на рассвете дрозд поет.
Проснувшись, вновь тоскую.
Ведь невозможен поворот
Обратно, в жизнь мирскую.
- А это кто? - спросил я.
- Давид Самойлов, - ответил он и прицелился.
- Ясно, - сказал я. И произнес Слово. Негромко, но внятно.
Сначала долгий слог, потом - короткий.
А что мне оставалось?
Старик замотал головой - мол, нет, нет, нет! И начал пятиться, но взгляд отвести был не
в состоянии. Он, видимо, принадлежал к той породе людей, которые не могут отвести взгляд от
собственной смерти. И выстрелить в свою смерть не могут. Бывают такие странные люди.
Входящие в ступор, как в штопор.
Я еще дважды произнес Слово. Спокойно так и без скулежа. Ведь это было мое слово
против его слова. Пуля - ведь это тоже слово. Пусть незамысловатое, дурное, менее
эффективное, но всё же - слово. Она тоже ранит. Так что мы были на равных. Ну, почти на
равных. Просто я смог, а он - нет.
Старик замер, как если бы мы были детьми и я произнес волшебное "море волнуется три".
Пистолет и канделябр выпали из его ослабевших рук и улеглись на пол. Всё еще горящая свеча
закатилась в щель и пыталась оттуда пугать темноту.
А через мгновение старый рыцарь стал камнем.
Солнечный лучик скользнул по его мантии, вспорхнул и рванулся к подвальному оконцу.
Пробился сквозь заляпанное грязью стекло - и всё было кончено.
Выбираясь из охваченной пламенем библиотеки имени Имени, я смеялся. Меня смешила
одна мысль. Очевидная такая мысль. Мысль о том, что все на свете библиотеки обречены.
Их еще только закладывают, а они уже обречены.
И ни одной из них не устоять против слабенького огонька поставленной в процветание
оной свечи.
Ну не смешно ли?
И нет, видимо, глупее на свете занятия, чем сочинение книг. Согласитесь: я еще не
написал свою книгу, а она уже сгорела.
Впрочем, книги не горят. Горит бумага. А слова возвращаются к Богу.
Не я придумал. Кто, не помню. Но я близко к тексту.
Простите.
Потом было страшно обидно. Не страшно - обидно.
Они кинули меня.
Все.
Я шел по ночным улицам и пытался встретить живых. Но каменные люди населили той
ночью каменный город.
Я подходил к ним и трогал их за руки - руки были холодными. Я заглядывал им в глаза
- бесстрастнее стекла отражали они свет фонарей. Я пытался заговорить с ними - надменное
молчание было мне повсеместно ответом.
И только ветер гнал по безжизненному пространству мусор времени.
И только стаи ворон несли куда-то на своих черных полотнах весть об этом кошмаре.
О том, что все, все, все уже спасены.
Все.
Кроме меня.
Я шел по ночным улицам города каменных людей и орал в бездну постигшего меня
одиночества: "Всё, что в мире зримо мне или мнится, - сон во сне!"
Я шел и орал. Шел и орал. Но праздник пробуждения, увы, не наступал.
Случилось то, чего старик боялся. Так боялся, что готов был убить. И убивал. Он убивал,
но это всё равно случилось. И намного быстрее, чем он мог себе представить.
Еще бы.
Что могла кучка людей, забавно называющих себя рыцарями вещего дрозда,
противопоставить всемогуществу Слова. Неравные силы: слабые люди, играющие в дурные
игры, и Слово. Которое не воробей. Которое дрозд. Не Красный Воробей, но Черный Дрозд.
И это слово, разойдясь волной по сущему, оставило меня с этим сущим один на один.
Неслабая ударная волна.
Как по тополиной чухне, по жизни огнем Слово прошлось и - пш-ш-ших.
И всё.
Я один.
Уникальность моего бытования, откровенно говоря, никак меня не грела. Нисколько.
Абсолютно. Совсем. Как раз наоборот: я, словно в бреду горячечном, пребывая в неописуемом
отчаянии, стал искать подходящее зеркало. Единственное, чего я истинно желал в те страшные
минуты, - это нагнать ушедший поезд и стать его пассажиром. Я не хотел подыхать в
одиночестве на пустом перроне вокзала.
И среди множества зеркальных витрин, в которых, несмотря на ночь, мелькали тысячи
солнечных бликов, я выбрал одну.
Долго глядел я в это подобие щита Тесея, пытаясь увидеть в своих глазах страх. Увидел
готовность. Готовность перестать быть столпотворением, обернуться светом белым и уйти во
все стороны.
Но тут.
Вселенная подсуетилась. Она послала мне второго - в витрине отразился черный
"круизер". Истошно взвизгнули тормоза, и этот поросячий визг слился со звуком выстрела. В
следующее мгновение готовое спасти меня зеркало рассыпалось на тысячи мельчайших
осколков.
Пока я разворачивался, идущий на меня убийца успел выстрелить еще два раза. Но и эти
пули прошли мимо. Божественное присутствие? Не знаю. Не уверен. Нет. Просто, наверное,
фигня случилась. Если это не одно и то же.
Ну а потом наши взгляды встретились.
Он успел спустить курок прежде, чем я в третий раз сказал ему свое веское Слово.
Он уже окаменел, он уже был мною спасен, а его пуля еще летела. Я видел ее. Она
медленно-медленно в-в-в-винтом врезалась в воздух, научившийся у кино становиться жидким.
"Оммммммм" - пела пуля.
"Ууууууууут!" - что было мочи надрывался я.
"Оммммммм", - настаивала пуля на своем.
"Уууууууууут!" - упорно возражал ей я.
"Ом", - ткнула меня пуля на излете в лоб и безвольно упала на асфальт возле ног.
"Ут", - из последних сил выдохнул я и потерял сознание.
ЧАСТЬ III
1
...- У, ты нас и напугал, - сказал Серега, когда я открыл глаза.
- Ты где пропадал? - спросил я.
- Это не он пропадал, это ты куда-то отъехал, - навис надо мной Гошка.
Тут я окончательно пришел в себя и огорошил их свежей новостью:
- Чуваки, старик Хэнк ошибся. Красный Воробей оказался черным. - Потом подумал и
добавил: - И не Воробьем, а дроздом. Помните, Набоков спрашивал, может ли негатив
маленькой огненной птички стать фотоснимком дрозда? Так вот, я отвечаю: может!
Серега покачал головой, мол, ну, парень, тебя и переехало, и сказал Гошке:
- Вира.
Они помогли мне подняться и, поддерживая, завели в кафе.
Аня не на шутку встревожилась, но мы ее быстро успокоили. Я даже улыбнулся.
- У тебя вино красное есть? - спросил у нее Гошка. - Я бы глинтвейна ему сварил.
Аня кивнула.
- Шато Петрюс.
- Урожая?
- Шестьдесят пятого.
- Пойдет.
- Сейчас, - сказала она и пошла на кухню. Я проводил ее взглядом и попросил Гошку:
- Только гвоздику не добавляй.
- Я помню, - кинул он и, блудливо улыбаясь, поспешил за Аней.
Тут на всю эту суету отреагировал и Инструктор. Подошел, посмотрел на меня
изучающим - на предмет членовредительства - взглядом и спросил:
- Что с ним? С чего такой бледный?
- Да ничего страшного, просто ваша лекция потрясла его воображение, - ответил
Серега. - Очень потрясла.
- Ну-ну, - уловил иронию Инструктор и посчитал нужным посоветовать: - Курить
надо бросать, дружище.
- "Дружище" не курю, курю "Кэмэл", - отмахнулся я.
Инструктор понял, что, раз я огрызаюсь, значит, действительно ничего страшного не
приключилось и так лево косить никто здесь не собирается. Успокоился и пошел на свое место,
допивать минералку. В ожидании нашего ответа.
Его сутулая спина вызвала во мне прилив щемящей жалости, и я поторопился объявить
Сереге о своем решении:
- Серега, я иду с вами.
- Что? - будто не поверил он.
- Я иду с вами, - повторил я.
- А как же книга?
- Она сгорела.
Минут пятнадцать спустя Серега с Инструктором шушукались в углу, а я, отхлебывая
горячее варево из огромной чашки, рассказывал Гошке - в журнальной, конечно, версии - о
своем кошмаре.
Когда я закончил, американец, потирая всё еще красную от Аниного массажа щеку,
спросил:
- И ты ничего не помнил про все эти наши сегодняшние заморочки?
- Не-а.
- А слово это дроздовье помнишь?
- Уже не помню. Хотя во сне знал. Во сне, точно, знал. Правда, я не знал тогда, что это
сон. К тому же сейчас уже не уверен, что это я видел этот сон.
- А кто же, если не ты?
- Знаешь, мне почему-то кажется, что это не я сон видел, а сон - меня.
- Я могу понять, когда once I had a girl, or should I say, she once had me, но сон? Как это?
- Не знаю... - сказал я и, увидев, что Гошка ждет от меня какого-то откровения,
охладил его: - Ладно, ты не заморачивайся. Я это всё равно объяснить не сумею.
- Ну-у-у... - разочарованно протянул Гошка и спросил: - Слушай, а ты что, на самом
деле не врубался, что сон - это сон?
- Я, вообще, как-то не умею во сне определять, что сон - это сон, - признался я.
- А я умею, - похвалился Гошка. - Знаешь, иногда во сне прижмут меня, а я такой
думаю: да это же сон, а потом напрягусь и раз - уже проснулся. Они там всё еще мечутся по
складу возле Южного порта - куда он делся? что за дела? А я уже в зубной щетке батарейки
меняю. Прикольно, да?
- Завидую, - сказал я. - А вот я сон могу идентифицировать лишь относительно
реальности. Только проснувшись, могу развести reality and dreams, котлеты и мух. Поэтому и
сомневаюсь сейчас, что это наваждение с бредом про черных дроздов было сном.
- Как это?
- Говорю же, сон для меня - сон только относительно реальности.
- Ну?
- Допустим, то был сон, и вот я проснулся, а где тогда реальность?
- Ну...
И Гошка не нашел чего ответить.
А под утро выпал снег, и Аня выдала нам в дополнение ко всему еще и
моряцко-балтийские бушлаты. Воротники стоечкой. Пуговицы с якорями. Все деффки наши.
И мы, собственно, пошли.
Ну что сказать вам о долине в снегу?
Оказалась белой.
Хлопьям, привыкшим к пожухлой, тулиться на сочной траве было неловко. И то - было в
этом нечто противоестественное, будто кого схоронили заживо. А в целом ничего так
смотрелось: саван на востоке слился с поседевшими склонами и так - единой скукой - до
самых умащенных снегом вершин. Если бы не тенистые складки, то пойди разыщи на этой
картине очертания гор. Да и сардельки-облака, подсвеченные первыми корявенькими лучами,
лишь оттеняли своей розовой пастельностью серую белизну. В общем, природа (или понятно
кто) сонный глаз не напрягала.
Впрочем, теплый ветер, который козлил с юго-востока, намекал на то, что, как только
солнце проклюнется, топтать нам жижу в месиво до первосортного самана на выходе.
Как говорил комбат Елдахов, выгоняя бойцов на уборку плаца, надо бы поторопиться, а то
снег растает.
Вид этой скатерти белой отослал меня к мыслям черным о творческой силе сознания. Я
всегда этой силой восхищался. Вот и тут.
Просто сравнил эту долину с листом бумаги и подумал: а вот, к примеру, возьми из пачки
такой вот чистый лист да проведи по нему черной тушью линию - и ведь сознанию подобной
малости уже достаточно. Рассмотрит, определится - ага, вот горизонт, и начинает мастерить:
тут, значит, будет у нас тогда небо, а тут - земля. Ну и всё. Если земля и небо есть, за
остальным не заржавеет.
Одну лишь линию драной кистью сикось-накось - и есть для сознания заготовка мира.
Обживает.
Шли гуськом - впереди Серега, сзади Гошка, я - где положено.
Идем, короче, топчем берцами девственную снежность, зеваем-ежимся. Чтоб на ходу не
уснуть, речевку время от времени читаем, которой я парней обучил.
Такую.
Серега нас придурошным голосом сержанта ЮэС-ами типа спрашивает: "What is mind?!"
Мы ему с Гошкой хором, как духи натурально: "No matter!" Он тогда: "What is matter?!" Ну и
мы по-молодецки: "Never mind!"
Потом уже Гошка предложил другую: "Everybody wants to fuck from the morning to the
dark". Но она не прошла ввиду того, что: А - ее содержание не отвечало величию момента, Б
- ее ритм не соответствовал нашему.
Гошкин "калаш" я нес, потому что сам Гошка тащил полотно оконного стекла. Ноль
восемь на один и два, три миллиметра. Это Инструктор попросил занести к Железному
Дорожнику. Всё равно, сказал, заходить к нему будете, так захватите. Захватили. И несли с
Гошкой по очереди.
- Серый, а зачем нам к этому Железному-то? - задался вдруг Гошка, с моей точки,
несущественным вопросом.
- Он тебе третью часть шифра передаст, - ответил ему Серега.
- Кто передаст? Я передаст?
Мы с Серегой на эту шутку, которую вывез Гошка в Штаты в девяносто третьем году, не
отреагировали. Он, сообразив по нашему виду, что лажанулся, смущенно спросил:
- Почему мне-то? - Серега пояснил:
- Значит, так, разжевываю один раз, потом никому не переспрашивать. Суть в
следующем: мы должны получить код доступа. Он разделен на три части. Эти части знают
упомянутый Железный Дорожник, Пастух и Человек Из Колодца, он же - Оракул.
- Настоящий оракул? - спросил я.
- Не знаю. Но думаю, просто кликуха такая. Инструктор его то Оракулом погонял, то
Человеком Из Колодца.
- И что?
- Каждый из них передаст... блин, вручит свою часть кода одному из нас. В итоге и
каждый из нас будет знать только свою часть.
- Зачем так сложно? - спросил Гошка.
- В целях безопасности, - ответил Серега.
- А в чем опасность?
- Не только мы мечтаем на базу проникнуть. Есть тут еще желающие.
Тут я заволновался:
- Кто?
- Есть одна бригада...
- Бригада? - удивился я.
- Бригада, бригада, - подтвердил Серега. - ОПэГэ местная. Типа здешний рынок
вторсырья под себя подмяла. В том числе и весь металл. Металлолом. Инструктор сказал, что
на этой брошенной базе металла просто немерено. Парни на него давно виды имеют. И если
туда проникнут, полный хабец базе придет. Разберут до болтика и вынесут его вместе с
гаечкой.
- Но кода доступа не знают, да? - сообразил я.
- Ну да. Вокруг базы помимо всяких прочих инженерных заграждений и препятствий
колючих минные поля сплошняком развернуты. Единственный способ пробраться на точку -
пройти через километровую подземную потерну. Но вход в нее прикрыт. Броня такая, что не
взорвать, не пробуравить. Нужно девятизначный код знать.
- В общем, я так понял, что как только мы этот код узнаем, так парни нас тут же и
напрягут, - просчитал я дважды два. - Отлавливать будут. К бабушке за мятными лепешками
не ходи.
- Будут, и возможно, по одному, - сказал Серега. - Поэтому и разбит код на три части.
Если один из нас к ним в лапы попадет... Сами понимаете.
- А если втроем?
- Втроем не попадем.
- Ты уверен?
- Уверен, - твердо сказал Серега, вытащил из кармана ЭрГэДэ-десять и показал Гошке.
- Я тебя умоляю, спрячь, а, - попросил Гошка. И Серега засунул гранату обратно, в
карман бушлата.
Какое-то время мы шли молча. Пока Гошка вдруг не воскликнул:
- Парни, глядите - елка! Трава, на траву похожая.
Действительно, проходили мы как раз мимо высоких зарослей травы, которая конопля.
Заповедный там дербан вовсю колосился - с каждого куста можно было немало заветных
шариков намацать. Только пакаван подставляй.
И я, восхитившись буйством дикой и никем не потревоженной природы, пропел с
чувством:
- Травы, травы, травы не успели от росы серебряной проснуться. И такие нежные
напе-ээвы отчего-то...
- Трава по пояс, - закончил за меня Серега словами совсем из другой песни.
Как ногой на тормоз нажал.
- Парни, а помните, как в восьмом мы первый раз травку пробовали? - спросил Гошка.
Конечно же мы помнили. Еще бы.
В тот день Гошка приволок в школу бабину с новой записью "Лабионды" и заявил с ходу,
что этот улетный музон нужно непременно слушать под ганджовую травку. Тогда, мол, один
кайф на другой налезет и вставит по полной программе. Типа так ему сказали правильные
пацаны с Третьего поселка ГЭС, которые, как известно, от постоянного употребления гашиша
высажены на поголовный умняк.
И так Гошка этой идеей загорелся, что до седьмого урока нас доставал. Пока Серега не
завелся и не сказал, что к вечеру плана достанет, только потом уже никому не отмазываться.
Мы согласились. И решили собраться вечером у него в сарае. Чтобы, как всегда, он, я с Гошкой
и Монтана, конечно.
Мы вообще-то часто вчетвером в Серегином сарае собирались. Там прикольно было:
имелся старый, но еще добротный диван, полки с книгами висели, для уюта фотки Джо
Дассена, Дина Рида и Гойко Митича по стенам были расклеены, многоуважаемый шкап стоял
со всяческим барахлом, которое у Серегиных родоков рука выбросить не поднималась, на
шкафу лежала гитара с гэдээровскими переводными блонди на борту и даже магнитофон
наличествовал - реальный такой двадцатикилограммовый "Днепр".
В этом чудесном сарае у нас штаб-квартира была: мы там и курить учились, и в "секу"
играть, и первую свою бутылку "чернил" там же оприходовали, да и целоваться нас Монтана
по-взрослому, "с языком", учила на том самом старом диване...
Короче, собрались мы в тот вечер в нашем сарае. Гошка бабину приволок, я - ноль семь
"Солнцедара", Монтана - себя. Серега чуть задержался - Гошка с Монтаной успели у меня
алгебру переписать, - но пришел с травой. Много ее принес. Полный спичечный коробок.
Почему-то запомнил этикетку: "Берегите телеграфные столбы от возгораний". Может, потому,
что к тому времени уже знал: кое-кто склонен видеть деревья там, где мы склонны видеть
столбы. Может...
Ну, там целое дело было, как мешали мы неумело эту труху с табаком и назад ее потом в
гильзы сигарет - в штакетины, если по-важному, - забивали. Потом ленту, в тридцати местах
ацетоном склеенную, - "Лабионду" эту суфийскую поставили и стали деловито травкой,
значит, вовсю раскумариваться. Прихода Кайя, духа марихуанского, ждать.
Мне никак не вставляло. Тянул-потягивал хапку за хапкой - сплошное гонево. Стал на
других посматривать. Серега спокойно курил и даже не морщился, хотя в принципе некурящим
он у нас был - правильный пацан, на "Двух капитанах" воспитанный. У Монтаны - ей Гошка
"паровозиком" рот в рот пару раз стравил - сразу голова закружилась, и она не стала опыт
продолжать, невкусным ей это всё показалось: деффчонки любят марафет, но жить не могут без
конфет. А Гошка, тот сразу стал вовсю глючить. Ништяк, чуваки, говорит, вставляет, Виниту -
сына Инчу-Чуна на белом коне вижу. И конь такой у него прикольный - с пятью, хи-хи,
ногами. И спрашивает у Сереги: вставляет, Серый? Угу, отвечает Серега. Еще как. Прёт меня
страшным пёром, аж распирает всего. Тогда Гошка у меня спрашивает: а тебе вставляет,
Андрюха? Вставляет, вру. Радугу вижу, говорю, а радуга та - реально оперенье летящей в
парящую птицу стрелы. И, судя по оперенью, Гоша, это стрела не гуронов, но ирокезов. А сам
думаю: что за дела - почему это Гошке вставляет, Сереге вставляет, а мне - нет? Так и не
понял. Решил, что организм у меня такой огнеупорный, что воздействию марихуаны не
подвержен.
Только под Новый год Серега признался, что угостил нас тогда сухой ромашкой.
Обычной лекарственной ромашкой. У матери из пачки отсыпал. Я как услышал, так чуть не
уржался. А Гошка обиделся - с Серегой целую четверть, до самых весенних каникул не
разговаривал. На весенние каникулы предки Сереге мопед подарили, тут уж Гошке с ним не
разговаривать было всё равно что себе на яйца наступать.
Такие дела.
- Андрюха, возьми стекло, - попросил Гошка.
- Устал?
- Задолбался, и руки затекли.
Я, всучив Сереге оружие, надел перчатки и принял у Гошки его нежную ношу. Честно
говоря, Инструктор нам с этим стеклом здорово помог в кавычках. Нести его было неудобно -
кто носил, тот знает, как оно, - да и вообще.
Но и смешно, конечно, было. Идешь такой, думаешь: вот я, чья-то фантазия, иду по
долине, которая чья-то фантазия, несу чуваку, который чья-то фантазия, стекло, которое тоже
чья-то фантазия. Ну и на фига, думаешь, всё так сложно?
А самое удивительное, что, зная про все эти продувные обстоятельства, несуществующий
я чрезвычайно боялся разбить это самое несуществующее стекло. Вот что было самое
удивительное. И этот страх был настолько реален, что нереальность всего остального
абсолютно ничего не значила. Меркла вся остальная нереальность перед реальностью этого
глупого страха.
- Какой сегодня день? - спросил вдруг, что-то там себе в уме прикидывая, Гошка.
- "А день, какой был день тогда? - прохрипел я. - Ах да..."
- Среда, - подхватил Серега и поправился: - Должна была быть.
- А на кой тебе? - спросил я у Гошки.
- Да так, - ответил он.
А я подумал, что дни для нас теперь - ничто. Всего лишь. Их не приколешь и пищей глаз
не сделаешь: они на фоне белом, не обладая телом, незримы.
И в ответ на эти мои мысли в стекло со всего маху - я чуть не выронил его от
неожиданности - врезалась громадная такая бабочка. Она, и без того офигевшая от всех этих
сегодняшних снежных дел, не ожидала, видимо, от жизни еще и подобной подлянки - что
воздух может стать льдом. Это обстоятельство, полагаю, стало для нее настоящим
онтологическим шоком, поэтому и ушла она вниз - свалилась от такого удара судьбы в пике.
Но, правда, довольно быстро справилась и пусть неуверенно, с левым креном, но всё же
полетела куда-то вправо. Я подумал ей вслед: ты лучше, чем Ничто. Верней: ты ближе и
понятней. Внутри же на все на сто ты родственна ему. В твоем полете оно достигло плоти. И
потому ты в толчее дневной достойна взгляда как легкая преграда между Ничем и мной. Пока
не станешь мной, а я - тобой. Пока.
Пока-пока!
И тут Гошка спросил:
- Что за фигня?
Я сначала не понял, о чем он, а потом гляжу - действительно фигня.
Прямо по курсу стояли огромные ворота. Вернее, как? Сами-то створки ворот
отсутствовали, а имелись вкопанные на приличном расстоянии друг от друга две вереи метров
по пять высотой и перекинутая между ними жердина. А самих створок нет, не было. Не знаю,
ветром ли времен их сдуло, Чингисхан ли Тамерланович на дрова пустил, а может, и
какой-нибудь гешталевый Чубайс приватизировал - всякое может быть, - но только не было
их. Лишь петли ржавые на столбах от них остались.
Зато к перекладине была привязана шнурами из конского волоса сотня-другая
металлических трубок разной длины и разного диаметра. Ветер теребил эти висюльки - они и
посвистывали беспрестанно на всякие голоса и, постукивая друг об друга, издавали
разнообразнейший звон. Другой такой натуральный генератор случайных звуков еще поискать.
В общем, посреди долины, оживающей под лучами перевалившейся через криво-пьяную
линию гор огненной горбушки, увидели мы непонятное сооружение непонятного же
назначения.
Но там было у кого спросить. Возле левого столба стоял худосочный мужичонка -
небритый сын степей в драном тулупе, рыжих собачьих унтах и малиновой монгольской
буденовке с бубенчиками. Он, подставив мордочку теплому ветру с востока, лузгал семечки и
спокойно ждал, когда мы подойдем поближе.
Мы подошли. Серега поздоровался за всех и, утоляя свой живой этнографический
интерес, спросил у мужичка:
- Это что у вас за культовое сооружение такое?
- Поющие Ворота, - ответил мужик, не переставая забрасывать и сплевывать.
Серега провел ладонью по темной глади столба и спросил:
- На кой они здесь?
- Не знаю, - пожал плечами мужик, - но вы должны заплатить.
- За что это? - моментально сообразив, что с нас хотят бабок поиметь, тут же вклинился
Гошка.
Мужик отвел глаза, отряхнул с рукава несуществующую шелуху и ответил:
- За проход.
- За что? - не понял Гошка.
- За проход, - повторил мужик.
- Мы, типа, должны заплатить за проход через эти Поющие Ворота? - проговорил
Серега вслух, чтобы самому осознать это дело.
Мужик кивнул.
- Афигеть! - восхитился такой наглости Гошка. - Это что такое получается, это
предъявление territorial rights получается? Афигеть! Главное, никакого забора нет, а плати.
Можно подумать, за этой хренотенью приватные владения начинаются. Просто - афигеть!
Афигеть просто!
- А, собственно, на основании каких нормативных документов мы должны платить? -
поддержав стихийный Гошкин протест, спросил Серега.
- Чего? - не понял мужик.
Серега терпеливо пояснил прозрачную суть своего незамысловатого вопроса:
- Какие такие услуги мы, собственно, долж
...Закладка в соц.сетях
