Жанр: Фантастика
Дороги младших богов
...одобие проселочной дороги.
Лучше бы нам этого было не делать.
Впрочем, кому-то ведь, как ни крути, всё равно нужно было это когда-нибудь сделать.
Чем мы хуже? Тем, что лучше?
А день уже перевалил антракт - солнце добралось до зенита, набухло и тупо заряжало.
На небе не было ни облачка, и всё вокруг радостно изнывало от невыносимой жары. И,
наверное, поэтому звенело во всю ивановскую натужной последней струной. Да так звенело,
что, казалось, вот-вот лопнет.
Все эти бесчисленные цикады-кузнечики от души башметили во все свои
балалайки-скрипочки. Бабочки и стрекозы, громко шелестя перепонками, умело трахались на
лету. Пчелы, шмели и прочие жужжалки барражировали над цветами и взапой хлебали свой
халявный нектар. Ласточки - а может, кто их там знает, и стрижи - с сабельным свистом
чертили на невыносимо голубом полотнище свои дурацкие каббалистические знаки. И вся эта
вот здешняя суета сливалась в единый звон.
О чем и речь.
Мы шли молча. И шли босиком. По-босяцки то бишь шли. Утопая по щиколотки в
горячей пыли одной из тех дорожек, которые были неведомы нашему всему форевер - Саньке
Пушкину. И на нее, на дорогу эту, похоже, действительно никогда раньше не ступала нога
белого человека. И в этом был особый кайф. И что - по щиколотки, и что - никогда.
Как известно, существуют дороги, которые мы выбираем, и есть те, что выбирают нас.
Интересно, думал я, это какая? Долго, надо сказать, думал, минут сорок, но так ничего на этот
счет и не решил. Хотя и уповал на то, что, может быть, это как раз и есть та самая счастливо
выбранная нами суперпупердорога, которая к тому же подмахнула и сама нас выбрала.
Но тут ведь как - знать-то не можешь доли своей, может, крылья сложишь посреди...
И я спросил Серегу:
- Как думаешь, это дорога, которую мы выбрали, или дорога, которая выбрала нас?
- Это дорога, которую нам показал старик, - ответил он сухо.
Да уж, Серега всегда был реалистом в большей степени, чем романтиком. Он не поэт. Он
голимый прозаик.
Вот почему он туфли нес в руках, а я свои мокасины перекинул через плечо, связав
шнурками.
Шли бодро. Правда, хотелось пива. Лично мне. Всё же, как ни крути, а лето на дворе. А
лето подразумевает наличие пива. Но откуда в этих пределах пиво? Здесь не пиво, здесь -
воля. И столько ее здесь, что хоть упейся. А вообще-то мы, наверное, лихо смотрелись со
стороны - два таких городских мэна в неслабых цивильных костюмах посреди не протертого
от пыли глобуса. А?
Я достал последнюю сигарету и прикурил. Пустую пачку с верблюдом на борту бросил в
пыль. Привнес в окружающий ландшафт элемент цивилизации. Взлохматил глухомань,
изменив слегка состав природы. Не от бескультурья, конечно, а концептуально. И подумал еще,
что надо бы как-нибудь сочинить притчу о Последней Сигарете. Она того достойна. Но потом
- при случае.
- Лошадь надо будет обязательно купить, - вдруг выдал вслух результат каких-то своих
перспективных размышлений Серега.
- Надо, - согласился я, мне понравилась идея, поэтому развил ее: - Еще собаку.
- Собаку покупать не будем, дворнягу подберем - отмоем.
- Можно и так, - ничего не имел против такой экономии я.
Мы на какое-то время опять замолчали, а потом я спросил осторожно:
- Слушай, а мы это надолго?
- Там посмотрим, - ответил Серега расплывчато, - может, приживемся.
- Может быть, - заметил я дипломатично.
- А к чему нам там-то возвращаться? - спросил Серега, вероятно имея в виду под этим
"там-то" покинутый нами сгоряча порт приписки, в смысле - город прописки.
Я ничего не ответил, лишь плечами пожал. В принципе я всегда был открыт для любых
экспериментов. И любой новый опыт был мне не отвратен. Но я знал за собой, что являюсь
животным социальным, и наперед никаких обещаний и клятв давать не хотел.
- Нет, ну а что мы реально теряем? Телевизор? - стал детализировать Серега.
Я опять промолчал.
- Или бизнес этот наш долбаный, где мы белками в колесе? В чертовом. На оборотные
средства горбатимся. Сорок скоро. Сколько можно жизнь на будущее откладывать? А, Дрон?
Не пора ли уже и просто пожить? А?.. Впрочем, ты сам там смотри.
Это он, типа, унимаясь, намекал, что я вполне свободен в своем выборе. Что я в своем
праве. Но я в этом даже и не сомневался. И промолчал по этому поводу, а по предыдущему
заметил:
- Бодрийар назвал бы это социальным дезертирством.
- Мы не дезертиры, мы дембеля, - не согласился Серега.
Я в общем-то понимал - не дурак, наверное, - что именно Серега в виду имел. Имел в
виду, да не мог вот так вот с ходу сформулировать.
Что живем на бумерских скоростях. Что живем так, будто собираемся жить вечно. Что не
живем настоящим. Что живем будущим. Что только его конструированием и озабочены. Что
настоящее для нас ненастоящее, оно для нас - фуфло от мадам Тюссо.
Вот что Серега в виду имел.
А еще то, что не прожитые нами секунды складываются в непрожитые часы, часы - в
сутки, сутки - в годы, а те - в столетия. И что всё это не прожитое нами в настоящем времени
образует в итоге Великую Пустоту - ту самую замечательную фигню, которая удачно
восполняет дефицит Творения, но при этом без зазрения совести опустошает наши измученные
души.
Вот он о чем.
И я призадумался. Ведь, как ни крути и по-любому, Серега тут, конечно, прав - жизнь
проходит. Можно сказать, пролетает. Со свистом.
Подумал я так, и тут же защемило в груди на предмет - а не пора ли действительно
плюнуть на всё это чухманство и настоящим слегонца пожить. Ну там типа: жить, назад не
оглядываясь; на текучку не заморачиваться; о завтрашнем дне ни-ни, пусть он, как ему и
положено, сам о себе; сознание раскрепостить, а восприятие - обострить и кайф научиться
получать от созерцания кончика сосновой иглы. Мало больше - мгновение надрочиться
останавливать, если оно, допустим, прекрасно.
Во-во.
И я на излете этой своей мысли посмотрел на дрожащие за сиреневой дымкой вершины
таинственных нагромождений.
Мы шли уже, пожалуй, часа два, а они, горы эти, ближе не стали. Я подумал, что это,
наверное, какой-то обман зрения. Оптические враки такие. Ведь поначалу казалось, что до них
рукой подать, а прошли уже километров восемь, не меньше, - и как будто на месте стояли.
Но, впрочем, это было не так, не на месте: впереди и слева от дороги как раз показался
какой-то зеленый - похоже, крашенный дешевой медянкой - не то контейнер, не то вагончик.
Раньше-то его не было видно на горизонте, а теперь нарисовался.
Значит, решил, продвигаемся.
Вагончик оказался придорожным кафе. Вернее - позной. На фанере в рамочке так прямо
и было коряво выведено белой краской: "ПОЗНАЯ".
Я даже сперва-сначала и не поверил. Нет, ну какой реальный смысл, согласитесь, в таком
глухом месте точку открывать? Ладно бы трасса рядом пролегала или Шелковый путь лежал,
по которому караваны туда-сюда с навьюченными челноками, или... Но тут-то? Зачем?
Чтоб нас, что ли, которые здесь раз в четыре с половиной миллиарда лет мимо проходят,
распаренными варениками с фаршем из конского мяса накормить?
Странным мне всё это показалось.
Впрочем, подумал, может, у них цены такие улетные, что все затраты окупаются? Может,
у них торговая накрутка - тысяча восемь процентов? Во всяком случае, это хотя бы что-то
объясняло.
Но нам ничего не мешало выяснить истину. Заведение было открыто. В позную было еще
не поздно.
И мы, конечно, вошли. Надев туфли. Но не повязав галстуки. Галстуки при отсутствии
фэйс-контроля, согласитесь, пустое.
Как только вошли, так сразу увидели Гошку.
Он сидел за ближним от двери столиком и что-то с аппетитом поглощал из глубокой
тарелки. Увидев нас, он широко улыбнулся, помахал приветственно алюминиевой ложкой и
произнес обрадованно:
- Чуваки, ну где вы там бродите? Я запарился вас ждать.
- Наш пострел везде поспел, - хмыкнул Серега, он, похоже, не сильно удивился.
А я вот удивился, и очень, но сделал вид, что нет, конечно. Держал марку.
Кроме Гошки, других посетителей в заведении не было.
Мы, уклоняясь от длинных липких лент, развешанных для ловли мух и прочих гнид,
направились к его столику. И сели напротив.
- Представляете, они тут амексы не принимают, - зачем-то сообщил нам Гоша.
- Представляем, - усмехнулся я.
- Хорошо, что вы уже... - начал что-то он объяснять, но в этот момент к столику
подошла с подносом молодая чингисханочка.
- Ваш заказ, - сказала она, скромно потупив глазки, и стала выставлять на затертую до
дыр клеенку принесенные блюда.
- Чувствуете, сервис какой! - был в восторге Гоша. - А? Каково? Пяти минут не
прошло, а уже всё на столе. Вот это я понимаю. Давайте, чуваки, налегайте. Окрошечка на
сыворотке, позы горячие. Давайте, чуваки, давайте!
Гоша был каким-то странным. Глаза его блестели, и природа этого его блеска была мне,
например, неясна. Ну не расторопностью же местного персонала было, в самом деле, вызвано
это его приподнятое настроение. Тут что-то другое. Я-то Гошу хорошо знаю. Он обычно такой
радостный, когда срослась какая-нибудь сделка, с которой он поимел значительный - не менее
пятнадцати процентов на круг - бакшиш. А что его так раззадорило здесь и сейчас - вопрос.
Девушка пожелала приятного аппетита, отошла к стойке, а затем и вовсе скрылась где-то
там в своей норке.
- Как вам девочка-то, а? - зацокал языком Гоша. - Корявенькая, конечно, но зато
свежая. Нецелованная. Я бы с нею не прочь, пожалуй.
- Ты со всеми не прочь, - сказал Серега и, пододвинув к себе тарелку с окрошкой,
добавил: - Асмодей хренов.
Гоша, улыбаясь во все свои тридцать три зуба, решил дать отповедь на такой наезд:
- Объясняю для тех, кто на бронепоезде. На первом курсе, как сейчас помню, изучал я
теорию одного чувака, которого звали Ламарк. Жан Жак Ламарк.
- Жан Батист, - поправил я Гошку.
- Что? - переспросил он.
- Ламарка звали Жан Батист, - пояснил я.
- А-а, не важно, - отмахнулся Гошка. - Важно другое. Важно то, что этот парень
проповедовал. А проповедовал он следующее: во всяком животном, которое еще не достигло
предела своего развития, постоянное употребление какого-нибудь органа укрепляет этот орган,
а неупотребление приводит к застою, вырождению и - со временем - к полному
исчезновению. А я, чуваки, своим главным органом дорожу. И не собираюсь доводить его до
исчезновения. Я им баб люблю, и они меня за его работоспособность любят.
- А ты, человече, еще не достиг предела своего развития? - спросил Серега, не глядя на
Гошу.
- Не-а, - ответил Гошка. - Не достиг.
- Так говорил Заратустра, - сказал Серега. - Жаль, что тебя с третьего курса турнули,
может, еще чего умного узнал бы.
- Жаль, - согласился Гоша.
- А я до сих пор думал, что главный орган у чела не в штанах, а под шляпой, - ехидно
заметил я. - И слышал, что бабы вообще-то умных любят.
- Фигня всё это, - не согласился Гоша. - Бабы любят перехватчиков. Всегда так было,
есть и будет.
- А чего ж тогда Монтана от тебя смотала, если такой гигант? - не унимался я.
- Потому что б... - развел руками Гоша, дескать, что тут еще скажешь.
- А ты знаешь, что она ею стала из-за таких вот озабоченных, как ты? - сделал выпад я.
- А я так слышал, что из-за таких разборчивых, как ты, - парировал Гоша.
- Оба рот закройте, - грубо, но справедливо потребовал от нас Серега.
Его задело.
Он, когда за Светку базар заходит, совсем трудным становится. И когда правду про нее
слышит, неадекватно реагирует. Не всякий спокойно может слышать, что его любовь -
потаскуха. Серега не мог. Хотя сам про нее точно так же думал. Уж я-то знаю.
Но вообще-то он сильный. Обычно тот, кому не повезло в любви, пытается всех
остальных убедить, что ее как таковой в природе не существует. А Серега - нет. Просто знает,
что его любовь такая вот, зубы сжал и с этим своим горьким знанием живет потихоньку.
Мучается, конечно, но обобщающих выводов не делает.
- Ладно, замнем, - кивнул Гоша.
А я, меняя тему, спросил:
- Чего ж ты, Гоша, в Америку-то свою не пошел?
- Да я пошел, но не дошел, - оживился он, - заблудился. Шел-шел, а хайвэя всё нет и
нет. И главное, сообразить невозможно, куда двигать, когда местность незнакомая. Привезли,
Сусанины, хрен знает куда и бросили. Волкам на съедение. Молодцы!
- Сам ушел, - напомнил Серега.
- Да ладно тебе. - Гоша махнул рукой, дескать, что там спорить о пустом, и продолжил:
- Короче, я туда-сюда там дернулся - ни фига. Нет трассы нигде. Хоть вымесись - нет. Ну, я
плюнул и пошел куда глаза глядят. Иду, блин, а трава по пояс, птички, представляете, щебечут,
солнышко греет, разомлел я чего-то, ну и подумал вдруг: да ну ее, ту Америку. И в России жить
можно, если по уму.
- Понял, значит? - приподнял удивленно правую бровь Серега.
- Ага, понял, - кивнул Гоша, - прозрел. А как прозрел, на душе спокойно так стало.
Благостно... И главное - не страшно. Думаю, да пошло оно всё... А потом я вот сюда каким-то
макаром вышел. Витамины будете?
Мы отказались, а он вытащил пузырек из кармана и закинул в рот пару капсул.
- Слушай, а как ты просек, что мы тоже сюда заявимся? - решил я выяснить то, что
меня в тот миг действительно интересовало. - С заказом вот даже, смотрю, подсуетился.
- Так красавица эта и сказала, - кивнул Гоша на дочь степей, которая как раз принесла
нам чай в стаканах с подстаканниками. - Ведь так, хони?
Гоша попытался прихватить ее за осиную талию, но она ловко от него ускользнула и
переспросила:
- Что?
- Ведь это ты мне сказала, сладкая, чтоб я их здесь дожидался? - еще раз спросил
Гошка.
- Ну да, - подтвердила девушка.
- Нормально, - удивился я и поинтересовался у луноликой: - А ты как проинтуичила,
что мы тут нарисуемся? Ясновидящая, что ли? Молнией тюкнутая?
Девушка не поняла моего вопроса. Тогда Серега взялся:
- Как вас зовут, если не секрет?
- Аня, - ответила девушка.
- Красивое имя.
- Спасибо.
- Аня, нас тут вот очень интересует, каким таким образом вы догадались, что мы к вам
сюда зайдем?
- Странные вы какие-то, чего гадать-то, если вы сами мне об этом сказали, - спокойно
ответила девушка и начала собирать со стола освободившуюся посуду.
- Когда?! - удивленно воскликнули мы с Серегой в унисон.
- Да час назад где-то, - прикинула девушка, посмотрев на нас как на идиотов. - Уже
забыли, что ли? Зашли, купили сигарет, вот вы купили, - показала она на меня, - и
пообещали вернуться. А еще сказали, что если придет ваш друг, то пусть дождется. Он и
пришел. Как вы и предупредили - в бежевом костюме. Вот. Я и передала ему. А что? Не надо
было?
- Надо-надо, - успокоил ее Гоша. - У вас там пиво, кстати, есть? А то чай как-то...
Жарко.
- "Жигулевское", - кивнула девушка.
- Неси, сладкая, - подмигнул ей Гоша.
И девушка, ловко подхватив нагруженный поднос, ушла выполнять заказ.
- Ты что-нибудь понимаешь? - спросил у меня Серега.
- Шутишь? - ответил я.
Гоша попытался вклиниться в нашу распасовку:
- Вы о чем это, чуваки?
- Да ни о чем, просто мы сюда, Магоша, не заходили, - медленно и тихо произнес
Серега. - Мы здесь впервые.
- Харэ разыгрывать-то, - не поверил ему Гоша. Я бы тоже на его месте в это не
поверил. Но и на своем я переставал во что бы то ни было верить. Похоже, мы все тут
перегрелись.
Девушка принесла пиво. Пиво было холодным. По-настоящему. И мы жадно присосались
каждый к своей кружке.
Полегчало, но не помогло.
Мне пришло на ум следственный эксперимент провести. Я оставил парней за столом и
прошел в подсобку. Там было тесно и крепко попахивало хлоркой - как это и должно быть в
небольшой забегаловке. Девушка Аня, что твоя Золушка, споро мыла посуду в большом
эмалированном тазу. Я постучал по косяку. Она вытащила покрасневшую руку из пены и,
откинув тыльной стороной ладони выбившуюся из-под косынки челку, с нескрываемым
удивлением уставилась на меня. Я дежурно улыбнулся и спросил:
- Скажи-ка мне, родная, а какие сигареты я давеча у тебя купил?
- "Кэмэл", облегченные, - ответила она четко и не задумываясь, будто ждала от меня
именно такого вопроса.
- Оценка "отлично", - кивнул я и побрел в зал. Тихо шифером шурша, крыша едет не
спеша - да, других сигарет я не покупал с девятого класса. Даже в самые тоскливые годы.
За столиком я нашел только Серегу. Он вяло выковыривал вилкой мясо из
распотрошенного - не знаю, как позы будут в единственном числе, поэтому - пельменя. А
Гоша куда-то уже подорвался.
- Пельмень - животное нежное, - посочувствовал я Сереге и спросил: - А где Гошка?
Теперь Серега посмотрел на меня как на помешанного:
- Какой Гошка?
У меня всё внутри оборвалось, екнуло и куда-то упало.
- Как какой? Наш.
- Ты чего, Дрон? Он же утром еще от нас свалил, - аккуратно, как врач больному,
напомнил мне Серега.
Я почувствовал внизу живота острую резь. Похоже, пиво плохо легло на лошадиное
молоко. Не пошло.
Впрочем, эта резь еще давала возможность цепляться за реальность. Но я не знал -
надолго ли? По Витгенштейну, понятия мира и реальности не являются синонимами.
Реальность, по Витгенштейну, - это осмысленная часть мира. Так вот: эта самая - понятная
- часть мира в те мгновения стала стремительно уменьшаться для меня в размерах.
- Мне выйти надо, - только и смог простонать я. И, схватившись за живот, рванул
семимильными на выход.
Забежав за вагончик, с радостью обнаружил невдалеке сортир из нетесаного горбыля. Над
заведением гордо реял военно-морской Андреевский флаг. Гадать, отчего так всё парадно, мне
было недосуг: я несся к заветной цели, как кенгуру, - скачками.
Добежав, рванул что было силы дверку, но тшетно. Чуть ручку не оторвал. Дверка -
кстати, украшенная оптимистичным граффити "ДээМБэ неизбежен", - оказалась запертой. И
тут же изнутри раздался голос:
- Занято. - Серегин голос!
И тут я сразу - о чудо! - излечился.
- Серега, ты, что ли?
- А кто же?
- Не понял... А как ты раньше меня здесь оказался?!
- Ногами. Как еще. Я же сказал ему, куда пошел.
- Гошке?
- Ну, допустим, Гошке. Тебя что, Дрон, тоже прижало?
- Уже нет. Уже отпустило.
Я медленно-медленно пошел назад. И чувствовал себя контуженным. Честно говоря, я
вообще-то не представляю, как чувствует себя контуженный, - не доводилось мне пока
испытывать подобные напасти, - но думаю, что близко к тому, как чувствовал себя я в те не
самые простые для меня мгновения.
Миробеспорядок воздействует, оказывается, шокирующе.
Креститься и не думал - из бывших коммунистов мы. Щипать себя за ляжку тоже не стал
- глупость. Решил попробовать специальное упражнение, которому когда-то давным-давно
обучил меня один мистически настроенный комсомольский вожак в перерыве собрания,
посвященного задачам, которые встали в полный рост перед Ленинским союзом молодежи в
связи с решениями очередного Пленума ЦеКа не помню уже чего. Упражнение сие
заключалось в визуализации собственного тела как тела препарированной лягушки, с
последующей его экзекуцией. Суть такая. Надо сначала представить себя этой самой распятой
лягушкой во всей красе, а потом увидеть, как к ней подводят электроды. Если всё верно
сделать, то получишь взбадривающей мощности разряд и лапками рефлекторно так дернешь,
что любой морок вмиг исчезнет.
Попробовал.
Дернул.
Не помогло.
Серега нагнал меня на входе. Я скосился - это был действительно он! Щупать не стал.
Выглядел Серега натурально. А еще один такой натуральный Серега оставался за столиком.
Но фиг там: когда мы вошли, на столе нашем было всё уже прибрано и никого в заведении
не было. Кроме девушки, конечно, которая поприветствовала нас из-за стойки так, будто
увидела впервые:
- Здравствуйте, проходите. Заказывать что-ни...
- А где этот? - прервал ее Серега.
- Кто? - округлила она глаза.
- Ну был с нами, такой плотный. С зачесом. - Девушка не понимала его. Во-об-ще.
- Похоже, сбежал, - сказал Серега.
- Сбежал, - согласился я.
- Что-то тут не так.
- Не так.
- Нужно его найти.
- Нужно.
Я вторил Сереге, как Пятачок Винни-Пуху. И в ту минуту я был готов что угодно делать,
куда угодно идти, за что угодно хвататься, лишь бы окончательно не чокнуться.
- Пойдем, - кивнул на выход Серега.
- Угу, - кивнул я. - Сейчас, только сигарет куплю.
И попросил у девушки пачку "Кэмэла". Лайтового. Тридцатник без малого он стоил.
Ровно бакс. Вполне умеренные оказались цены в этом непростом заведении. Вполне.
У меня нашлось пятьсот одной бумажкой. Девушка полезла в кармашек передника за
сдачей, но я остановил ее:
- Остальное за обед.
- За какой обед?
Объяснять ничего не хотелось. Да и не моглось. Кто бы самому всё объяснил.
- За будущий, - нашелся я. - Мы еще вернемся. - Вот теперь она понимающе
кивнула.
- И еще вот что, - решил я ее озадачить форменным бредом, - если вдруг появится
такой крепыш, в костюме цвета беж, пусть нас дождется. Это товарищ наш. Отстал где-то.
Якши? - опять кивнула. Умничка. Я пошел на выход, о она вдруг окликнула меня:
- Эй, мужчина! - И спросила, когда оглянулся: - Извините, а вы нож случайно не
видели? Вот тут на стойке лежал.
- Какой нож? - не понял я.
- Большой такой, разделочный, - пояснила она. - Задевался куда-то.
- Нет, - ответил я. - Не видел.
- Ладно, пойду на кухне поищу, может, там завалился где.
- Ага, бывает, - поддержал я ее суетное намерение и вышел из харчевни.
Творить вместе с Серегой великие дела.
3
И я сначала не хотел ему ничего рассказывать про двойника. Что-то меня от этого
удерживало. Видимо, я еще надеялся, что все само пройдет. Ведь бывает же так: грузит тебя
жизнь какой-нибудь ересью, грузит, грузит, грузит, а потом раз - и всё как-то рассосалось.
Само собой.
В принципе-то я понимал - взрослый же мальчик, - что всего этого не могло быть,
потому что этого не могло быть никогда. Но при всем при том - как зачастую бывает, когда
пытаешься скрыть от самого себя страх перед чем-то непонятным, - допускал возможность,
что наше "сегодня" могло каким-то хитрым образом выпасть из этого самого "никогда". И
подобное допущение позволяло моему ослабевшему разуму спокойно рассуждать о том, что,
возможно, невероятность, которая только что произошла, казалась фантасмагорией только по
одной причине - ничего похожего со мной раньше не случалось. И потому-то опыт
реагирования на подобное у меня отсутствует напрочь. Но вот если, дескать, нечто аналогичное
повторится, тогда я, может быть, - кто знает? - и буду воспринимать это уже как вполне
обыденное, а со временем, привыкнув, и как должное. Со всеми вытекающими. Ведь может же
так быть, продолжал малодушничать я, что всё это безобразие и впрямь есть нечто должное? В
рамках каких-то иных - незакомплексованных - обстоятельств. И тогда - да, тогда - всё
может быть. Даже то, чего не может.
А пока же приходилось, опираясь на предыдущий свой бытийный опыт, по-обывательски
считать всё это из ряда вон выходящим. Ну а куда, собственно, деваться-то было? Ничего не
попишешь, если так запрограммирован.
И тут ведь как еще думал?Пусть, думал, весь мир решит сойти с ума, но ведь мое умное
умным умом сердце последней своей угасающей искоркой сумеет подсказать мне, что мир
действительно сходит с ума. Подобно тому, как электрическая лампочка ярче обычного
пытается осветить темноту реальности, перед тем как - ха! - сгореть навсегда. В общем, как
сказано в "Песни Песней": "Я сплю, а сердце мое бдит".
Вот на что я тогда надеялся.
Наивный.
Впрочем, стучалось ко мне вдогон, вполне вероятно, что это не мир сходит с ума, а уже
как раз я сошел. Или съехал. Возможно, что какая-нибудь недавняя огнеопасная мыслишка
подожгла сухую стерню на последних рубежах моего сознания - и я того. Самого. Ту-ту!
Вагончик тронется - перрон останется.
И к тому были, кстати, предпосылки...
Не знаю...
Ладно, расскажу.
Тут, короче, вот какое дело. Стыдно признаться, но в последнее время со мною
происходила с пугающим постоянством такая мулька: каждую ночь, начиная с восьмого июня,
просыпался я весь на измене от мысли: а не оставил ли ключи в замке с той стороны? Ну, типа
когда домой вечером вернулся.
Можете, конечно, не верить, но откуда-то с настырным постоянством часика этак в три
тюк мне в голову вот такой, значит, тревожный вопрос о ключах, и всё - рота, подъем!
А как просыпался, глазами хлоп-хлоп в мутный потолок и представляю всякий раз одну и
ту же картинку: кто-то темный и чужой открывает мною забытыми ключами замок, скрипит
стальною дверью, входит осторожно в холостяцкую мою берлогу, садится, не снимая шляпы и
плаща, в кресло напротив и смотрит на меня в упор.
Во-о-от.
Натурально так мерещилось.
Нет, конечно, дело не в том, что мне было страшно или там жутко. Еще чего! Просто
обычно я сплю голяком, и мне стремно, когда кто-то чужой пялит на мои нагие мудя свои
бесстыжие зенки.
Да, именно так: не страшно, но стремно.
И каждую ночь, при такой вот лютой беде, приходилось отважно вставать и шкандыбать в
тапошную - дверь проверять. А что делать?
И всегда, кстати, находил ее запертой, а ключи - висящими на заветном крючке.
Я слышал, что подобное расстройство есть верный признак начинающегося шизняка. И
это меня смущало, если честно. Не могло не смущать. Мало ли... Боязно мне было за мой
рассудок. Не великая, конечно, ценность, но ведь своя же.
В общем, как ни крути, а получалось так, что с вариантами в те минуты у меня было
негусто. Либо мир сошел с ума. Либо я. Одно из двух.
Хотя, если исходить из заманчивых начал радикального идеализма и считать, что мой ум
и ум мира суть одно, то не одно из двух, а одно из одного. Что, конечно, возвышало меня до
единственного субъекта, но ничего, по сути, в тревожных раскладах не меняло. И я,
естественно, грешил на этот наш ночной марш-бросок в сумеречную зону свободы. Как говорил
Жид - не тот, который Вечный, а тот, который Андре: когда человек освобождается от цепей,
его сознание становится прибежищем химер. Похоже, прав он был. Вот же, мерекал: случилось
- и зазвенели они, предупредительные звоночки.
Теперь, наверное, понятно, почему я не хотел ничего говорить Сереге. До поры до
времени. Хотел в себе для начала разобраться, в своих на этот счет ос-чу-че-ни-ях. Хотел, вот
так. Но только он первым
...Закладка в соц.сетях
