Жанр: Фантастика
Дороги младших богов
...ны оплатить?
- За проход, - тупо настаивал мужик.
- А если мы ворота стороной обойдем, мы должны будем платить? - измыслил я
халяву.
Халява прошла - мужик ответил:
- Мимо ворот бесплатно.
- Ну вот и ладненько, - принял решение Серега, - тогда нам мимо.
И пошел обходить ворота справа. Я, подхватив стекло, пошел слева. А неугомонный
Гошка решил презреть несправедливые запреты и направился прямо между стоек. И косился
при этом на мужика в ожидании какой-нибудь реакции с его стороны. Но тот, зачерпнув в
кармане тулупа новую горсть семян, на Гошку даже не смотрел. Плевал он на Гошку.
Подсолнечной шелухой.
А Гошка дошел до линии ворот и будто в стену уткнулся. Еще раз попробовал - нет, и
еще раз, и снова - нет и нет. Не мог пройти.
Я, глядя на тщетные его попытки, вспомнил давешнюю бабочку. Похоже было. Человек,
конечно, не бабочка. Но у него тоже есть свои пределы непоняток. Бабочка врезалась в стекло и
подумала: так не бывает. Но мы-то знаем, что так бывает. Человек бьется в затвердевшую
пустоту и думает, что так не бывает. Но кто-то ведь знает, что так бывает. Кто-то... Ну,
например, та же самая бабочка. Уже.
Мы с Серегой терпеливо ждали, а он всё тыкался и тыкался то руками, то плечом, но всё
никак не мог сделать то, что требовал от него сделать внутренний его аутистический
нравственный императив, который, по-видимому, сводился в тот момент у Гошки к
следующему: позитивно настроенный современный человек должен и даже обязан бороться с
провокационными сюрреалистическими подгонами.
- Магоша, мы ждем, - поторопил его Серега. А я посоветовал:
- Головой попробуй.
Гошка разозлился, нашел булыжник и запустил в створ ворот. Камень спокойно перелетел
линию и плюхнулся в траву. Возмущению Гошки не было предела. Он подошел к мужику и
спросил, показывая рукой в ту сторону, куда улетел снаряд:
- Почему он да, а я - нет?
Как это ни странно, но мужик ответил, и ответил так:
- Он не знает, что ему туда нельзя.
- Ну?
- Он не знает, а ты знаешь.
- Но мне ведь по барабану.
- Это тебе для меня по барабану, для них тебе по барабану, - кивнул мужик на нас с
Серегой, - а для себя ты знаешь, что тебе туда нельзя.
- Ты, чувачок, хочешь сказать, что я сам себя через ворота не пускаю?
- А кто же? Я-то тебя не держу.
Грозная гримаса сползла с Гошкиного лица, плечи безвольно опустились, и впал он в
состояние глубокой задумчивости. И, не выходя оттуда, подошел ко мне. Слова не говоря,
сбросил с плеча автомат, отобрал стекло и побрел за Серегой, который уже двинулся дальше,
по известному только ему маршруту.
Мы уходили от ворот, а они пели нам вслед свою веселую и нехитрую песню. Хотя,
конечно, хитрую. Веселую и хитрую. Веселую, потому что ветер вовсю дурковал, а хитрую,
потому что они знали: мы скоро к ним вернемся.
И через час мы к ним вернулись.
Не-а, халява всё же не прошла. Случился второй дубль. Только вратарь теперь семечки
щелкал возле правого столба.
Серега всё с ходу просек, направился к сборщику дани и спросил деловито:
- Сколько?
- С вас двоих по штуке зеленых, - невозмутимо ответил тот и кивнул на Гошку: - А с
этого пятьсот.
- Почему это с меня пятьсот? - обиделся Гошка.
- Детский, - пояснил мужик. И Гошка обиделся еще больше.
- Нереальные цены, - покачал головой Серега. Мужик пожал плечами и спросил:
- А где здесь реальность?
И Серега в знак согласия, что нет ее здесь, отсчитал ему заявленный прайс.
Долго еще Гошка возмущался. Не понимал он, почему это Адепт при таких накладных
раскладах не подкинул нам малеха Вашингтонов в качестве подъемных. И успокоился только
тогда, когда Серега мудро заметил, что спасение погибающих - статья бюджета самих
погибающих и что негоже размышлять о кэшаке, когда события требуют от нас готовности в
любой момент животы положить на алтарь во имя Абсолюта.
А Пастуха нашли мы в полдень. Впрочем, правильнее сказать, что он нас сам нашел.
Но сначала мы увидели табун.
Вот так вот: раз - и увидели.
Просто увидели, как там, вдалеке, несутся к северной кромке долины полудикие лошади.
Неслись они за своим вожаком в никуда: достигнув линии, где земля и небо - всё едино,
то ли прыгали мустанги один за другим с обрыва в бездну, то ли уносились в небо. Не видно
нам было.
Казалось, что в бездну.
Но верилось - в небо.
Ага, горячо верилось, что не в бездну, а в небо уходил табун из наших забытых
мальчишечьих снов.
А одна лошадь не прыгнула. Она была под седлом. И тот, кто был в седле, направил ее в
нашу сторону.
Я смотрел на этого приближающегося всадника, на грациозный полет его белого
иноходца и вспоминал, где я это всё уже однажды мог видеть. Чтоб всё вот так же: и открытое
небо, и конь белый, и сидящий на нем...
Но так и не вспомнил.
Впрочем, небо и не таким уж открытым было, да и конь оказался лошадью, к тому же не
белой, а серой. Но всадник был.
И всадник был двухголовым. Хотя правильнее говорить - не "всадник", а "всадники".
Потому что это были сиамские близнецы. Все, что закрывалось цветастым пончо и
продолжалось ниже, было у них общее, но головы, естественно, две. А в этом деле, регистрации
населения, ведь главное - голова. Сколько себя помню, всегда и везде считали по головам.
Только комбат Елдахов считал бойцов после отбоя по ногам. А потом мучительно, столбиком,
делил результат на двойку. Но он уникум. С него станется.
Так вот, значит, - всадники...
Нет, всё-таки лучше говорить - "наездники". "Всадник" - это у меня в голове, когда
человек с лошадью. А лошадь была одна. А наездников на лошади может быть много. Сколько
потянет. Так у меня в голове.
В общем, было на лошади два наездника.
Или по-другому: было у всадника две головы.
Да, так мне всё же проще.
Значит, было у всадника две головы. Слева правая и справа левая. Левая была перевязана
бинтом. По бинту и отличал я их - так-то они были на одно лицо. Левую назвал я Больной, а
правую, соответственно, Здоровой. Чтобы не путаться.
Не успели мы поздоровкаться, Больная сразу к делу перешла:
- Кому мы тут должны цифирьки-то? - Серега показывает на меня:
- Ему.
- Отойдем, - сказала мне Больная. - В смысле - мы отъедем, а ты за нами.
Ну и отошли. В смысле - они отъехали, а я за ними.
Здоровая оглянулась на Серегу и Гошку, прикинула, на достаточное ли расстояние
удалились, и говорит:
- Сразу предупреждаю: что бы он там ни говорил, не верь. Он всегда врет.
И тычет носом в Больную. Больная самокритично покивала, да-да, так, мол, оно всё и
есть, и сама говорит:
- Да, я всегда вру. Есть такое дело. Зато он у нас всегда правду-матку режет. Невзирая ни
на что.
Здоровая вскинула подбородок и такое положение вещей гордо подтвердила:
- Да, я всегда говорю правду.
И улыбаются мне обе, в смысле оба - что, дескать, попал, чувачок?!
А я как это всё услышал, так и подумал сразу: подловить задумали. Подсунуть решили
мне в карман парадокс лжеца, сиречь брадобрея, как жабу дохлую.
Ну ладно, напрягаюсь внутренне, смейтесь-смейтесь, только знайте: я вам не доходяга
Филя Косский и не заучка Хризипп - я круче. Я - Дрон с Шестого квартала со Второго
проезда Строителей и трансмиссию ведрами таскать не подписывался. Я, если припечет, любую
вашу заморочку Эпименидову разрулю. Если припечет.
- Ладно, - говорю, - разберемся. Давайте, парни, ваши цифры.
Достал бумажку и приготовился записать.
- Хорошо, раз так, тогда записывай, - говорит мне Здоровая. - Это будет -
четыре-пять-шесть. Только бумажку съешь, когда выучишь.
- Съем, - киваю.
Цифры записал, а сам невольно жду подвоха. Не замедлили.
- Он всё, конечно, правильно сказал, - говорит, выдержав паузу, Больная. - Только
наоборот надо - шесть-пять-четыре. И это точно.
- Почему это шесть-пять-четыре? - удивляется Здоровая, задумывается и идет на
попятную: - Подожди, а разве там было не два-пять-восемь?
- Верно, - не спорит Больная, - два-пять-восемь там было, только всё-таки в обратном
порядке - восемь-пять-два. Вот так.
- Не-э-эт, не так, - не соглашается с Больной Здоровая. - Совсем не так. Я вот сейчас
точно вспомнил, что было там восемь-один-шесть.
- Тогда уж - шесть-один-восемь, - поправляет Больная.
- А не три-пять-семь? - опять впадает в сомнение Здоровая. - Или -
четыре-девять-два?
- Вот ты сейчас сказал, и я теперь просто уверен, просто на все сто пять процентов
теперь уверен, что действительно - два-девять-четыре, - соглашается, но опять
шиворот-навыворот, Больная. Затем подумала секунду и добавила: - А если точнее быть, то -
семь-пять-три.
Но тут Здоровая заулыбалась - видимо, мой несколько растерянный вид доставил ей
истинное удовольствие - и заявила:
- Но если не прикидываться, а серьезно, то - четыре-три-восемь.
- Ну, если серьезно, тогда - да, - соглашается Больная.
И замолкают обе. Я смотрю на лист, где у меня уже все черкано-перечеркано, и
спрашиваю:
- Честно?
- Честно-честно, - подтверждает Больная.
- Честно-честно, - вторит ей Здоровая и вдруг опять поправляется: - Хотя нет, не так.
На самом деле это - восемь-три-четыре... А может, и не так. Может, и не восемь-три-четыре.
А как раз, - если хорошенько подумать, - четыре-три-восемь. Если хорошенько-хорошенько
подумать.
- За окном идет дождь, но я так не думаю, - кидаю я свое полено в их костер.
- Но ведь не девять-пять-один же? - спрашивает у Здоровой Больная.
- Нет, ну что ты! - туда-сюда Здоровая. - И уж точно не один-пять-девять.
- Это верно, - соглашается Больная.
И вновь замолкают, морщат лбы, типа вспоминают. А я жду. Являя неиссякаемое
терпение. Ибо настроился. Когда я настроюсь, меня из себя тяжело вывести. Практически
невозможно. Практически.
- Всё, вспомнил! - восклицает вдруг Здоровая и хлопает себя по лбу левой,
единственной на двоих. - Записывай: два-семь-шесть.
А Больная молчит.
- Это окончательное ваше слово? - спрашиваю.
- Окончательное, - кивает Больная.
- Он правду говорит? - спрашиваю у Здоровой, кивая на Больную.
- Сроду он правды не говорил, - отвечает.
- Ну так что тогда?
- Говорю же: два-семь-шесть, - настаивает на этих самых цифрах правдивая Здоровая.
- Записывай-записывай, не сомневайся, он никогда не врет, - лыбится врунья Больная.
А сами уже лошадь разворачивают, клейменным свастикой крупом ко мне, мордой к
взлетно-посадочной, - и в бока ей каблуками сапог. В стременах привстали, правой, одной на
двоих, махнули - общий привет! - и на север, догонять улетевший табун. Только брызги
из-под неподкованных копыт во все стороны. И дык-дык, дык-дык, дык-дык - как единственно
возможная музыка сфер.
Я тоже сделал ручкой. И проводил взглядом до самых пределов.
А потом глянул на листок и так вот подумал: две головы, конечно, лучше, но кашу пивом
не испортишь. Это я к тому, что нет таких загадок, которые не мог бы разгадать мозг,
вмещающий в себя Вселенную со всеми ее загадками и отгадками.
И спрашиваю сам у себя: а ну-ка скажи, родной, почему это никто до сих пор не смог
выудить рыбку истины из этого омута?
И сам себе отвечаю: потому как не того червя на крюк насаживали.
Потому как пытались понять, о чем правдивый лжец говорил. И зацикливались. И
соскочить уже не могли.
Это большинство.
Те, кто помудрее, пытались прислушаться не к тому "о чем", а к тому "как". Это, без
сомнения, мудрее. Но всё одно фигня полная.
Ну и как надо? - себя подгоняю.
Сейчас скажу, как надо, себе говорю.
И себе говорю: ну говори.
И так себе тогда сказал: слушать надо не то, о чем и как он говорит, а то, о чем он не
говорит. Вот так вот оно правильней будет. Потому как истинное какао - это же невыпитое
какао. По-любому.
Ну вот.
Как только я об этом подумал, так священная черепаха тут же и всплыла из глубин моего
сознания, как со дна реки Хуанхэ.
Неправильно сказал. Хуанхэ - это и так Желтая река. Получается, сказал: "со дна реки
Желтой реки". Масло масляное. Масло желтое и масляное.
Ладно. Короче, Глашкина прабабка, которую так и не сумел догнать Ахилл (чего я так и
не догнал), всплыла на поверхность, я ее за клюв цап-царап, подтянул к берегу и с панциря
ейного в листок к себе бодро перерисовал.
И принялся все комбинации сверять.
Всё назвали однояйцовые-двуяйцовые, кроме одной. Кроме вот этой - шесть, семь, два.
Ее пропустили. Ну вот и ладушки, думаю. Значит, она и есть. Постановили-утвердили.
Запомнил: жил в шестом квартале, в первый класс в семьдесят втором пошел. Зажигалку
достал и листочек с каракулями спалил от греха.
Проверил себя: шесть-семь-два. Нормально. Семь шестьдесят два проще было бы,
конечно, запомнить, родные же цифры, почти как три шестьдесят две, но что поделать. Пусть
так.
И к парням скачками. Без того уже времени порядком потратили. А у нас ведь был некий
утвержденный график, следуя которому Серега нас всё время подгонял. Хотя, конечно, там
имелся - как без него? - ефрейторский зазор, но тратить его впустую вовсе не хотелось.
Помимо графика определили нам еще, конечно, и курс - предписано было держаться всё
время ста трех градусов. Это тоже строго соблюдали. Только в одном месте, уже ближе к
вечеру, вынуждены были с данного направления свернуть: вышли на карьер - пришлось
обходить. Крюк километра в три дали. Не меньше.
Кстати, возле этого карьера произошел с нами
небольшой инцидент. Случилось вот что.
Когда мы этот овраг песчаный, на дне которого догнивал скелет огромного,
маменшизавроподобного, экскаватора, уже практически миновали, нарисовалась на нашем пути
шайка-лейка из местных отморозков.
Подъехали на раздолбанном "уазике", развернулись лихо и вылезли.
Девять архаровцев.
Не вру.
По таким мелочам.
Не знаю, как уж они туда так плотно набились, но именно девять рыл (двое из которых
пьяными были в сиську, трое - в драбадан, остальные - в умат средней степени
адекватности) выползло из этого армейского внедорожника. И все как из одного - "ты че
такой-то?" - инкубатора: черный низ, черный верх, походка ортопедическая, затылки в
складку, лбы скошены, глаза нечеловечески бездонны и чисты - в том смысле, что суммарного
интеллекта во всех этих залитых пустотой зенках было меньше, чем у одной моей черепахи.
Короче, парни были не из тех, кто плакал, узнав о смерти мамы олененка Бэмби.
Но напрягло нас не это: три на одного - терпимые расклады. Напрягло то, что все эти
яркие представители тупиковой ветви эволюции были вооружены. И не ножами-кастетами -
это б еще ничего, - а автоматами. У них тоже "калаши" имелись. Только не АКа семьдесят
четыре У, эксклюзивные и позолоченные, как у нас, а совсем старые такие АКаЭмы. Даже и не
с пластиковыми, а с деревянными прикладами. В общем - антиквариат. Но функционирующий
антиквариат.
Как только они заявились, так мы по их виду сразу всё и поняли. Поняли, что дело будет.
Что вокзал-базар не проканает. Что предстоит выполнение комплекса синхронных упражнений
на зачет.
Гошка стекло осторожно положил на землю, и мы изготовились - приняли положение
для стрельбы стоя.
Смотрим на парней в прорези прицелов и ждем, что дальше? Отступать нам всё равно
некуда. Даже Москвы позади нас нет. Ни Москвы нет, ни Сиэтла, ни России, ни Америки.
Ничего нет - отсутствовала та реальность, куда бы отступить можно было. Вернее, куда
нельзя нам было бы, конечно, отступить, потому как нет у нас такой привычки - отступать. А
в тридцать девять уже не меняют привычек.
Они галдеть перестали, подошли поближе, окружили нас и тоже стволами ощерились.
Мы потихоньку вокруг стекла распределились и встали, как бывало при драках с
маратовскими, - спина к спине. Я имею в виду, конечно, не тех маратовских, которые со
скрипочками по улице Марата, а тех, которые с велосипедными цепями по предместью Марата.
Встали, в общем, мы кругом - такая тактика, как известно, вполне оправдала себя еще в
войне первых американских фермеров против индейцев - и стоим. Они на нас смотрят, мы -
на них. Постояли так - ни тудыма ни сюдыма - пару вечностей, пассионарности друг у друга
пощупали на слабо, а потом один, который был у них за главаря, - мордатый такой, на бобра
похожий, - заявляет гордо:
- Я Топорок.
Типа теперь мы должны обтрухаться, раз он Топорок.
- А я - Негорро, - отвечает ему Серега.
- Я здесь смотрящий, - предъявляет конь педальный.
А сам теперь целится в лоб Сереге. Определил равного.
- Что значит "смотрящий"? - "тупит" Серега. И целится теперь в лоб Топорку.
- Не сечешь, что ли? - удивляется Топорок. - Наблюдаю я тут за всем. Присматриваю.
- От ОБэЭсЕ?
- От тяжмашевских.
- И чего теперь?
- Да типа ничего, только вам за прописку надо пробашлять. Чиста конкретна.
- В смысле - денежку заплатить?
- В натуре, - кивает Топорок.
- Денежку - это можно, - соглашается Серега, - отчего ж не заплатить, раз такой
порядок. Только бы нам тогда приходный ордерок... - И передразнивает: - Чиста конкретна
шоб. И шоб - в натуре.
- Вот из этой штуки я тебе его в лоб и выпишу, - угрожает придурок и поигрывает
стволом.
- Ладно, не гоношись, - говорит Серега, вроде как проникся таким качаловом, и просит
Гошку: - Игорь Николаевич, там у меня в правом кармане лежит портмоне, не соблаговолите
ли... А то мы тут с господином Топорком глаз не можем друг от друга отвести. Любовь у нас
образовалась с первого взгляда.
- Всенепременно, - тут же подхватывает игру Гошка.
И лезет в карман Серегиного бушлата.
Ну и я тут напружинился - понял, что к чему.
Дальше, разумеется, закалейдоскопило.
Гошка вытащил смертоносную железяку и с истошным криком: "Получай, фашист,
гранату!" швырнул ее "из-под юбки" в лоб Топорку. И Топорок - на жопу. А парни его, хоть и
датые порядком были, но, что такое граната, мигом вспомнили - рассыпались в стороны от
греха. Я же под шумок очередь по баку "уазика" дал. Удачно дал - красиво подорвался. Была
бибика - и вот уже нет ее. Дым-гарь-огонь - всё как положено.
Затем уже мы с Гошкой, закружившись каруселью, короткими очередями парням не
давали головы от земли поднять.
Серега тем временем отпихнул от Топорка "калаш" и гранату свою подобрал - Гошка и
не думал из нее чеку выдергивать. На испуг мы пацанов взяли. За который положена саечка.
В общем, лихо мы напряг разрулили: всё быстро и ловко вышло. А потому что
действовали как единое целое.
В сущности, мы ведь все и есть единое целое.
Ведь так?
Ну да...
Потом Серега приказал Топорку дать отбой воздушной тревоги, и сконфуженный атаман
просипел, что ему велено было. От страха протрезвевшие пацаны дурить не стали - автоматы
в стороны откинули.
И отпустили мы их с богом. Униженных и оскорбленных.
Когда они, сбившись в понурую кучку, направились туда, откуда их ветром надуло,
Серега окликнул Топорка.
- Чего еще? - обернулся подавленный предводитель флибустьеров.
- Извини, чувачок, давеча обманул я тебя, - признался Серега. - Я ведь не Негорро, я
- Себастьян Перейро.
- Да пошел ты! - огрызнулся Топорок. Но пошел как раз он.
Когда парни отошли настолько, что превратились в черных букашек, Гошка вдруг
озадачился:
- Чего это все с нас бабки-то трясут?
- Видимо, деньги тут больная тема, - предположил Серега.
- Деньги везде больная тема, - пожал плечами Гошка.
У меня на этот счет было особое мнение, и я решил донести его до масс:
- Нет, чуваки, дело тут, пожалуй, не только и не столько в этом.
- А в чем же? - спросил Серега.
- В том, что деньги, будучи абсолютным социальным интегратором, позволяют любому
континууму наименее затратно мимикрировать под реальность, - ответил я.
- Чего?! - офигел от такого набора слов Гошка. Пришлось разъяснить:
- Ну, смотри. Вот, к примеру, что могло нас с этими придурками связать, если бы здесь
денег в обиходе не было? Да ничего. Мы такие сами по себе, а они - сами по себе. Локальные
автономные конгломераты. Скучно. Безжизненно. Неправдоподобно. Но деньги вводятся - и
вот уже есть предмет для "поговорить". "Поговорили" - и уже ощущается биение жизни. И
всем сразу весело, празднично и нескучно. И всё как взаправду. И всё похоже на ту глобальную
систему, которую мы привыкли называть реальностью. Деньги - это, скажу я вам,
универсальное средство превращения отношений из закрытых в открытые. А реальность - это
ведь и есть система открытых отношений. Посему вывод: если нечто хочет выдать себя за
реальность, ему прежде всего надлежит озаботиться межобъектными связями. И чтобы
излишние усилия на их организацию не затрачивать, нужно просто пустить в оборот малеха
денег. Просто-напросто. Без всяких там высоких материй. Я понятно?
- Понятно, - сказал Серега.
- Аж до усрачки, - съязвил Гошка.
Где мы трофейные стволы прикопали, не буду рассказывать. В свете надвигающегося
события ни к чему это вам. Пустое.
Когда со схроном закончили, Гошка как-то так вяло, можно даже сказать, нехотя, но -
натуру не переборешь - возмутился:
- Чуваки, а ведь дядька Инструктор обещал, что особых проблем у нас на маршруте не
будет. А тут вот какие абрикосы-урюки выходят.
- Он ничего такого не обещал, - возразил Серега.
- Как это не обещал? - удивился Гошка. - Разве он этого, Серый, не говорил?
- Он не так говорил.
- А как?
- Он говорил, что особых проблем у нас не будет, если только мы их сами себе не
выдумаем.
- Что-то не пойму, - признался Гошка.
- Дрон, объясни, - попросил Серега. И я попытался:
- Это всё о том же, Гошка.
- О чем?
- О том, что нигде не сказано, что объект фанерона не может обладать своим личным
фанероном. Вполне возможно, что обладание объектом фанерона личным фанероном есть
свойство фанерона.
- Какого черта! - заорал Гошка. - Ты можешь говорить по-человечески?!
- А я что, не по-человечески?
- Ты так говоришь, как люди в жизни не говорят.
- А где они так говорят?
- В книгах.
- Это, Гоша, смотря какая жизнь, - сказал я. А Серега добавил:
- И какие книги.
- Не, ну в самом деле, - сплюнул Гошка, - чего ты этими фанерными нейронами мне
по ушам ездишь?
В принципе, конечно, он был прав насчет того, что я не прав, поэтому я пояснил, о чем,
собственно, хотел сказать, сам не до конца понимая:
- Фанерой, Гоша, - это и есть мир Адепта. Мы, как оказалось, объекты этого мира. Я
считаю, что мы не просто объекты, а такие объекты, которые способны влиять на субъект. Я же
уже об этом... Ведь, по сути, Адепт - это и есть мы. А мы - это Адепт. И мы все вместе, и
каждый из нас. И Великое Делание Адепта в моем представлении будет цепной реакцией
миллиардов великих деланий. И не так уж важно, где эта цепная реакция начнется. Вот и всё, о
чем, собственно, я.
- Ну и? - ждал Гошка дальнейших объяснений. Я набрал на вздохе полные легкие и
погнал еще одну волну:
- Дело в том, Гоша, что всякий дежурный бог, и особенно младший, - я ткнул Гошку
пальцем в грудь, - обязан помнить, что, вполне возможно, его мысль может принимать
вещественную форму и по-настоящему угрожать своему создателю.
- Переведи.
- Перевожу. Есть вероятность того, что в этой сказке неосторожная, случайная твоя,
Гоша, фантазия, постепенно материализуясь, превратится в топкий и навязчивый кошмар, из
трясины которого ты сможешь выбраться лишь с невероятным усилием, заплатив за переход на
ближайшую твердь бытования болезненными душевными метаморфозами. А может, и не
сможешь... А мы, Гоша, подписались на эту работу. И должны ее сделать.
- И что?
- Да ничего. Давай считать, что мы не куклы, набитые опилками, а куклы, набитые
излишками пусть чужого, но своего сознания. Вспомни, как чуваки прилетели на Солярис и...
- Мы типа чуваки, которые прилетели на Солярис?
- Нет, мы скорее по аналогии - те материализации образов, которые мучили чуваков,
прилетевших на Солярис. Но дело в том, что эти материализации - они же там как живые
были. А может, и не "как", а просто - живые. И у них тогда тоже могли быть свои назойливые
образы...
- Которые того самого...
- Да, которые тоже могли материализоваться.
- Но это же так все может и до бесконечности?
- Вполне.
- Может, тогда и не будем туда нырять?
- Согласен. Я тоже не хочу утонуть. Только давай договоримся, что будем думать,
прежде чем о чем-то решим подумать.
- Ты сам-то понял, что сказал.
- Скажу проще: фильтруй свой мысленный базар. Ибо - за базар ответишь. Будь
осторожен, следи за собой. Теперь лучше?
- Никак... Слушай, Андрюха, ты говоришь, что порождения могут убить своего
родителя?
- Ну.
- Тогда, выходит, мы можем прикончить Черно-Белого Адепта?
- А зачем мы, по-твоему, туда идем? - спросил Серега.
- Действительно, в каком-то смысле мы идем его убивать, - сказал я. - В смысле -
кончать.
- А фиг ли нам, кабанам, если мы даже себя уже убили, - с горькой усмешкой сказал
Серега.
- Я себя не убивал, я сам себя убил, - напомнил ему я.
Гошка тоже Серегу поправил:
- И я себя не убивал, это ты меня убил.
- Если бы я не тебя убил, то убил бы тебя, и тогда с нами бы шел не ты, а ты, - сказал
Серега.
- Что было бы однох... конгруэнтно, - допустил я.
И тут мне на ум пришло одно предположение, которое я тут же озвучил:
- Слушайте, а ведь, похоже, он нас заставил самих себя убить, чтобы нам не жаль было
этот мир рушить. Чтобы рука у нас не дрогнула. Типа: на хрена нам мир, где мы уже убиты. Ни
жен, ни детей, ни даже нас теперь у нас нет. Эн Пи. Ничего личного.
Серега согласился:
- Возможно. Ведь, если подумать, у настоящего воина Великого Делания в
определенном смысле не должно быть ни совести, ни жалости, ни семьи, ни имени. Он нам и не
оставил ничего.
- А Монтана? - вспомнил я.
- А про Монтану он забыл, - сказал Серега.
- Ага, - согласился я и добавил: - А еще - про наши пробные инвестиции на рынке
Forex.
- Врете вы всё и спите в тумбочке, - устало отмахнулся от нас Гошка.
- Во-во, - рассмеялся я, - считаю аналогично: сон разума рождает чудовищ, а
бессонница превращает сам разум в чудовище.
- И зачем ты мне про всё про это? - спросил Гошка и, передразнивая меня, закудахтал:
- Будь осторожен, о-е-е-ей, будь осторожен.
- Будь, - настаивал я.
- Еще скажи, что это я тех вон тараканов, нами отфаченных, из головы на волю
выпустил.
- Никогда не спрашивай, чьи эти тараканы, - сказал Серега. - Всегда считай этих
тараканов своими
...Закладка в соц.сетях
