Жанр: Фантастика
Горячие ветры Севера 2. Полуденная буря
...и их вотчины.
Правда, какие именно звери, я так и не понял. Просто зашуршало в кустарнике, хрустнул сучок,
фыркнул чей-то любопытный нос. Барсук? Зверь любопытный, хотя и в меру осторожный. А
кому еще могло понадобиться пошарить в кустах у нашего лагеря? Лиса? Она прошмыгнула бы
незаметно. Я, во всяком случае, не услышал бы. Волк? Лошади почуяли бы. Но нет. Лошади
продолжали стоять спокойно.
За размышлениями я и не заметил, как Ночное Око, блеклым пятном просвечивающее
сквозь облака, склонилось к верхушкам вязов и буков. Ветер слабел. Хотелось бы от всего
сердца, чтобы совсем пропал. Подумать только - северный суховей! Если буду на старости лет
внукам рассказывать, ведь не поверят, на смех дедушку беззубого поднимут... Что-то принесет
нам смена погоды? Дожди после летней засухи? Туман с моросью? Или сразу морозы? Я уже
ничему не удивлюсь, любой каприз природы приму как должное.
Протяжный, жалобный стон заставил меня вскочить прежде, чем разум осознал
необычность звука.
Что еще за напасть?!
И Глан вскинулся, словно дворовой пес, ужаленный шершнем в ухо.
Кому неймется в чащобе стонать?
Стон повторился, переходя во всхлипывание.
Уж не изюбр ли меня на испуг взять вздумал? А заодно и соперников рогатых
постращать? Время сейчас такое - самый гон у оленей. Одна неувязка - они на зорьке ревут,
а солнце еще и не думает вставать. И еще... Оленей я слышал. Их рев больше на вздохи похож,
а не на стоны и заканчивается утробным низким мычанием, а не рыданиями, какие услыхал я в
третий раз.
Пальцы сомкнулись на рукоятке топорика. Тоже мне, вояка! Из тебя, Молчун, боец, как из
березового сока - творог.
А невидимый плакальщик заголосил уже из-за ближайших деревьев. Захрапели,
затоптались на месте, прижимая уши, кони. На сей раз в крике слышалось нечто довольно
близко напоминающее ночные рулады котов в трущобах Соль-Эльрина в разгар березозола.
Рывком села Мак Кехта, заозиралась по сторонам.
Я сделал единственное, что посчитал возможным. Подкинул хвороста в огонь. Языки
пламени присели, а потом взвились, пожирая отсыревшее, а потому недовольно шипящее
топливо.
Плакальщик взвыл вновь, странным образом смешивая в едином крике и стон, и рыдание,
и кошачий ор.
- Мор и глад! - Сотник вцепился в дротик. Странно видеть его если не испуганным, то
по крайней мере растерянным.
- Мор и глад! - повторил Сотник. - Держи коней!
Можно и подержать. Правда, особой необходимости я в этом не видел. Спутанные с
вечера передние ноги всё равно ускакать с перепугу им не дадут. А существо, пугающее нас из
кустов, похоже, нападать не собирается.
- Что это? - обратился я сразу ко всем. Глядишь, кто-то сообразит и ответит.
Пригорянин только плечами пожал. Мол, кто его знает.
А вот Мак Кехта поднялась на ноги с выражением ужаса на лице. Такой я ее не видел ни
во время схватки с петельщиками на прииске, ни в момент нападения стуканца.
Побелевшие губы сиды выговорили в голос, но за общей сумятицей я едва расслышал:
- Шкиил э'мар'... Легенда ожила... - О чем-то догадалась?
- Кад ан, феанни? Что такое, госпожа?
Мак Кехта, будто очарованная звуками, прошла мимо меня, шагнула к лесу.
- Киин'э, тарэнг'эр'эхт баас. Плакальщик, предвещающий смерть.
Да неужели? Плакальщик, предвещающий смерть - это же...
Запугивающее меня существо показалось призрачной тенью из тьмы между стволами,
тьмы, казавшейся еще более густой и плотной за пределами освещенного костром круга.
Тонкая фигурка - по виду женщина или подросток лет пятнадцати от роду, спутанные
серебристые космы до колен, на плечах рваная-драная накидка - не поймешь даже, какой
частью платья она была раньше. А из-под грязной, утыканной сосновыми иглами и сухими
травинками челки - пронзительно-ясный взгляд. Взгляд, пронзающий до спинного мозга.
Безжалостный и злорадный. Руки (или лапы?) с длинными когтями существо держало перед
грудью - пальцы скрючены, словно у неведомой хищной птицы.
Кажется, я понял, с кем нас столкнула моя извечная привычка притягивать неудачи. А
когда плакальщик, вернее сказать, плакальщица открыла рот, обнажая острые, неестественно
длинные клыки, всякие сомнения развеялись окончательно. Бэньши!
Летописи и сборники исторических сказаний утверждают: услышал крик бэньши -
кто-то из близких вскорости помрет, увидел бэньши воочию - к своей скорой смерти. И, глядя
на когти-крючья и клыки-иглы, я, кажется, догадался почему.
Вот как нелепо заканчивается наше путешествие. А ведь вознамерился мир спасти,
положить конец тысячелетней межрасовой вражде. Человек предполагает, а Сущий Вовне
располагает... Гелку жалко. Ей бы жить да жить.
Плакальщица заголосила вновь, запрокидывая голову к выглянувшей из-за тучи луне.
Откуда они такие берутся, интересно знать? С хищниками и так всё понятно, загадку тролля мы
совсем недавно разгадали. А бэньши?
Тьфу ты! Спасаться надо, что-то делать надо, а я рассуждаю, как книгочей ученый в
музее. Будто по гравюрам нежить изучаю, а не нос к носу в ночном лесу столкнулся!
Сотник сгорбился и пошел вперед. Уж он-то свою жизнь задешево не отдаст. Дротик в
правой, опущенной ниже колена руке, наконечник в землю. Походка чудная. Такая вихляющая,
что и не знаешь, в какую сторону следующий раз шагнет.
Попытаться Силу собрать? Жаль, артефакт далеко лежит - в сумке в головах моего
одеяла. Без него надежда на успех у меня ой какая слабая. А сбегать бэньши не даст.
Мак Кехта опередила нас всех. Три стремительных шага - и она стоит перед незваной
гостьей. Лица мне не видно. Только напряженно выпрямленная спина. Безоружные ладони
простерты вперед и развернуты в сторону нежити. Бешеная сидка - и вдруг пытается дело
миром уладить?
- Фан! Фан, бохт д'эр'эфююр м'э! - звонко выкрикнула Мак Кехта. И я не поверил
своим ушам. - Стой! Стой, несчастная сестра моя!
Или я перестал понимать старшую речь? Да нет, слова все понятные, тем более что сида
продолжала:
- С'киил' шо салэх, д'эр'эфююр м'э! Отпусти этих людей, сестра моя! Сэа ни науд. Они
не враги.
Ну, спасибо и на том, что я не враг. И Сотник, и Гелка.
Бэньши разжала тонкие бескровные губы, заклокотала луженой глоткой. Опять кричать
вознамерилась?
- Гэ д'охар тьеп нил эр ме, - скороговоркой выговорила Мак Кехта. - Пусть беда
падет лишь на меня. Мах ме, д'эр'эфююр м'э! Прости меня, сестра моя! - И гордая сида
поклонилась лесному чудовищу. Не в пояс, конечно, не как крестьянин барону, но всё равно
вполне смиренным поклоном.
Затаив дыхание, я - да и не я один - ждал ответа плакальщицы.
И он последовал. Горло твари забулькало, зашипело и исторгло несколько звуков.
Загрызи меня стрыгай, если это не слова на старшей речи! Вот только смысл их
ускользнул от меня. Уж очень непривычно слышать осмысленные фразы от существа, которое
привык считать ночным кошмаром. Так же необычно, как и принимать спасение от того, кого
привык считать бессердечной убийцей. Но каков бы ни был смысл произнесенного, бэньши
ответила кивком головы на поклон Мак Кехты и скрылась во тьме, просто шагнув назад.
Я смахнул со лба обильные капельки пота - жарко стало, несмотря на прохладную
довольно-таки ночь. И не успел заметить начала движения Сотника, подхватившего на руки
обмякшую сиду.
- Что с ней?
- Я ж откуда знаю? - Глан осторожно уложил феанни возле костра.
Гелка, пришедшая в себя после пережитого ужаса, на четвереньках подползла к нам.
Взяла Мак Кехту за руку:
- Горячая какая! Ровно печь-каменка.
Я прикоснулся ко лбу феанни. В самом деле, она просто пылала. Как в горячке.
- Ты ж колдуешь малость. - Сотник тронул меня за рукав. - Что за беда случилась?
- Да когда б знал... Бэньши не могла?
- Кто?
- Бэньши. Мы так называем ночную плакальщицу. Говорят, она предвещает смерть.
Судя по бесчувственному телу Мак Кехты, рассказчики, пугавшие честной народ встречей
с бэньши, не врали.
- Что она ей говорила? - вмешалась Гелка и тут же прибавила: - Может, ей тряпку
мокрую на лоб?
- А вода есть еще?
- Да было в котелке на донышке.
- Тогда давай.
Девчонка кинулась к мешкам в поисках лоскутка почище. А Сотник вперил в меня
единственный глаз:
- Так что она ей говорила?
- Просила не трогать нас. Просила, чтоб беда пала только на нее...
- Бона как. Так, может?..
Не высказанный им вопрос и у меня в голове крутился. Не ударила ли бэньши на
прощание по нашей спутнице каким черным колдовством?
- Эх, если бы я знал.
- А поглядеть можешь? Как там у вас, чародеев, заведено.
Горе мне, горе. И этот туда же!
- Пшик из меня, а не колдун, Глан. Недоучка я. Если б мог, поглядел бы.
- Ясно...
- И еще, - скорее для собственного оправдания добавил я. - Перворожденные - не
люди. Их лечить по-другому надо. Я не уверен, что справился бы, даже если бы Сила далась.
Вернулась Гелка, наложила феанни на лоб смоченный водой и отжатый лоскут. Котелок
поставила рядом.
- Значит, от нас беду отвела, - пробормотал себе под нос Сотник.
Больше ни он, ни я не проронили ни слова. Да уж, говорливыми мы и на Красной Лошади
не были. А тут что попусту языком молоть?
Так в молчании просидели до рассвета. Гелка то и дело меняла компресс на голове сиды.
Жар у феанни не уменьшился, но и не рос, хвала Сущему, как бывает при простуженных
легких или сильном отравлении. Да и обморочное состояние пошло вроде как на убыль. Она
даже пошевелилась, когда я нащупал жилку на ее горле - проверить сердцебиение. Живчик
бился часто. Но кто знает, может, для сидов это обычно?
- Малины бы собрать. На простуду похоже...
- Была малина. В мешочке, - немедленно отозвалась Гелка. - Я заварю?
- Завари... Или нет, погоди, белочка! - Неужто я нашел причину недомогания?!
- Гляди, - показал я на округлое бледно-розовое пятнышко на щеке сиды. Рядом было
еще одно, и еще... Казалось, пятна появляются буквально на глазах.
- Что это? - испуганно прошептала Гелка. Я позволил себе улыбнуться:
- Помнишь детишек на фактории, чистотелом мазанных?
- Помню...
- Думаешь, зачем они мазались?
- Так это... Ветрянка?
- Мор и глад! - воскликнул Сотник. - Ветрянка!
- Она. Ветряная хворь. Мы-то все наверняка в детстве переболели. А сиды в замках
живут. У них наших, звериных, болезней нет. А на фактории заразилась. Тут многого не надо
- ветром надуло, и всего делов.
- Что ж она так мучается, - недоверчиво протянула девочка. - Мы с сестрами, когда
болели, даже по харчевне убираться не бросали.
- Вы в детстве болели, - строго сказал Глан. - Взрослых ветряная хворь не в пример
злее крутит.
- Так что, она и помереть может? - опять дрожащим голосом проговорила Гелка.
- Может. Может... Но мы еще поборемся.
Стоит ли говорить, что задерживаться на месте из-за внезапной болезни Мак Кехты мы не
стали? Не хватало еще какое-нибудь чудище приманить запахом костра, голосами... А то и того
хуже - людей лихих.
Сотник научил меня делать конные носилки. Подобно тем, на каких, по его словам,
частенько перевозят раненых воинов. Две тонкие березки связали ремнями, потом закрепили на
седлах двух лошадей - Гелкиной и той, на которой ехала прежде сида. Meжду жердинками
плащ натянули. Мак Кехту уложили поверх плаща и для верности ремнем через пояс
прихватили. Так и в путь тронулись, двигаясь скоро и споро.
Глава 7
Ард'э'Клуэн, Фан-Белл, яблочник, день тридцатый, перед обедом
Высокий худой мужчина с заметной сединой на висках, одетый в светло-коричневый
жреческий балахон, энергично потряс пальцами, потер ладонь о ладонь и вздохнул:
- Что ж, во имя милости Сущего Вовне, приступим.
Сидевший по другую сторону низкого ложа воин нахмурился и лишь покрепче стиснул
зубы. На гладко выбритых щеках заиграли тугие узлы желваков. Его вороненую, двойного
плетения кольчугу прикрывал сверху бело-зеленый табард: грудь и спина могли поспорить
цветом со свежей весенней листвой, рукава - белые. С жилистой шеи свешивалась витая
посеребренная цепочка с бляхой, рисунок на которой изображал распластавшегося в прыжке
изюбра. Герб Ард'э'Клуэна. Вкупе с протянувшимся через грудь воина тройным позолоченным
шнуром он означал немалое звание владельца, а именно - капитан конных егерей короля
Экхарда.
Жрец аккуратно развернул мягкую тряпицу, извлекая амулет, выполненный в виде
человеческой фигурки. Не маленький амулет - ладони три в длину. На розовато-коричневой
поверхности камня - весьма дорогого орлеца, добываемого на южных отрогах Восходного
кряжа, - с великим тщанием изображался рисунок внутренних органов человека - сердце,
печень, желудок, легкие, главные кровеносные сосуды. Однако жрецы изрядно преуспели в
деле изучения анатомии человека. Не меньше, чем вальонские мудрецы. И почему только
Священный Синклит терпит этот вертеп вольнодумства в пределах Озерной империи?
- Во имя Сущего... - едва слышно прошептал воин.
- Молись, молись, Брицелл, - мягко проговорил жрец. - Молись Сущему Вовне в
сердце своем. Ибо только молитва от чистого сердца достигнет горнего престола и склонит
божественный слух к нашей скорбной суете.
Капитан конных егерей молитвенно сложил руки перед грудью и опустил глаза долу.
Священнослужитель простер руки с амулетом над вытянувшимся на меховом покрывале
ребенком. Потом нахмурил кустистые брови, сосредоточась на тяжелой задаче, и застыл.
Брицелл, конечно же, не видел тугие петли и узлы чистой Силы, исходящие из пальцев
Терциела (а никакого иного жреца имперского Храма в Ард'э'Клуэне не было, да и быть не
могло). Но он ощущал их присутствие тем чувством, которое предупреждает бывалого воина о
занесенном сзади над головой вражьем клинке. Сила преломлялась в амулете и вливалась в
худенькое тело мальчика восьми-девяти весен от роду.
Чародей повел руками над грудиной ребенка, описал круг в месте, где срастались ребра,
опустил амулет чуть ниже, прочертил второй - в области пупка, а оттуда начал осторожное
движение вдоль ног, тонких и безжизненных.
Капитан егерей, не уставая взывать с мольбой к Сущему Вовне, всё же бросал тяжелые
взгляды исподлобья на служителя Храма. И если бы этому суровому и безжалостному бойцу
показалось, что жизни и здоровью его единственного сына угрожает хотя бы призрачная
опасность, мгновения земного существования Терциела были бы сочтены. И для расправы не
понадобился бы даже аккуратно прислоненный к изголовью кровати поясной меч в ножнах с
начищенными бронзовыми бляхами. Голыми руками Брицелл управился бы с Терциелом едва
ли не быстрее, чем сталью. Потому что малыш Эльвий был единственной связью между
внешним миром и той толикой добра и света, что еще теплилась в душе Брицелла.
Девять лет назад трибун Брицелл, нобиль из захудалого рода с юга Империи,
командующий манипулой принципов в двенадцатом Волчьем легионе, потерял горячо
любимую жену. Затяжные роды. Неправильное положение плода. Малоопытная повивальная
бабка. Этим, в общем-то, сказано всё. Люцилла не выдержала родовых мук - что-то
оборвалось в сердце. Повитуха извлекла Эльвия - едва дышащего, с головой, покрытой
огромными гематомами. На первый взгляд, не жилец. Но род Постумов, из которого
происходил Брицелл, не зря гордился силой духа и крепостью тела своих мужчин. Недаром
считанные единицы из Постумов посвящали жизнь жреческой карьере. Львиная доля нобилей
уходила на военную службу. В разные годы они прославились в рядах семнадцатого
Серебряного легиона, долгое время сдерживавшего натиск кочевых племен восточной степи,
четвертого Северного, нашедшего гибель в заснеженных лесах Трегетрена, третьего Лазурного,
увенчавшего свои штандарты немеркнущей славой в пригорянских войнах. Выходили из
Постумов и неплохие моряки, капитаны дромонов. Только воинская слава мало ценилась среди
нобилей Приозерной империи. Не имеющий достаточного влияния в среде жречества род
неминуемо обречен на прозябание в провинции и бедность. Даже если его мужчины сильны,
отважны и честолюбивы.
Эльвий, родившийся истерзанный телом, вскоре оправился и ничем не отличался от
ровесников. Рано начал ходить и говорить. Его отец, еще грустивший о смерти жены, не мог
нарадоваться наследником. До четырех лет. А потом Эльвий начал проявлять осторожность в
ходьбе. Особенно если предстояло подниматься или спускаться по ступенькам. Избегал сидеть
на корточках, а когда, расшалившись, забывал об опасениях, падал и долго не мог подняться.
Дипломированный выпускник лекарского факультета Вальонской Академии осмотрел малыша
и долго молчал, не решаясь сказать правду трибуну Брицеллу. Правду, которая скоро стала
видна всем окружающим. Малыш обречен обезножеть. Сказалась родовая травма. Паралич
нижних конечностей, мудрено выразился лекарь. А за свою излишнюю ученость вместо платы
получил по зубам.
На первый раз суд трибуна оправдал. Пожалели обезумевшего от горя отца. Брицелл
отделался штрафом в пять серебряных империалов. Лекарь от души простил его и даже не
настаивал на возмещении убытков от вынужденного безделья во время лечения вывихнутой
челюсти.
Но с тех пор жизнь показалась Брицеллу горше полыни и хинной настойки. Едва ли не всё
жалованье уходило на оплату услуг как знахарей и шарлатанов, так и истинных врачей. Эльвий,
оставаясь смышленым мальчонкой, наделенным живым и острым умом, стал прикованным к
постели калекой. Его вид вызывал у отца вначале щемящую жалость, потом тупую злобу. Всех
лекарей прогнали взашей. Трибун начал пить.
Много неразбавленного вина никому еще не шло на пользу. Однажды, возвращаясь из
погребка, хозяин которого пока еще верил ему в долг, Брицелл встретил повивальную бабку,
некогда принимавшую роды у Люциллы. А может, и не ее. Пьяному легионеру все старухи на
одно лицо. Так или иначе, но труп повитухи собирали по всей улице, чтобы предать
погребальному костру по обычаю жителей Империи.
Такого проступка ни светский, ни жреческий суды простить уже не могли. Брицелла с
позором изгнали из легиона, лишили привилегий нобилитета.
К тому времени Эльвию исполнилось шесть лет.
Оставленный без средств к существованию, Брицелл Постум отправился на дальний
Север. В Фан-Белл, ко двору короля Экхарда. Правители Ард'э'Клуэна всегда нуждались в
пришлых бойцах. Землевладельцы-талуны самого северного из варварских королевств были
еще достаточно сильны, чтобы поодиночке или объединившись представлять угрозу трону.
Это в Трегетрене баронские роды обеднели настолько, что отпрыски знатных родов
искали королевской службы. В армии, в гвардии или при дворе. Это в Повесье король считался
первым среди равных и мог быть без всяких обид и междоусобиц смещен советом вождей.
Причем такое положение устраивало как отстраненного от власти, так и претендентов на
правление. Именно так взошел на трон Мечелюб, отец ныне правящего веселинами
Властомира.
В Ард'э'Клуэн дело обстояло иначе. Каждый талун побогаче и посильнее спал и видел
себя в "оленьей" короне. Королям приходилось прикладывать все силы, чтобы не дать грезам
соперников воплотиться в явь. Вот и тратилась весьма значительная часть доходов в казну на
Лесогорье, лагерь рудознатцев, златолист, день второй, сумерки
Хорошо сидеть у костра. Оранжевые язычки пламени весело пляшут по черным огаркам
сучьев, изредка вспыхивают слезы смолы, выбрасывая фонтанчики искр, легонько тянет
дымком - уютный, домашний запах. Красноватые, неяркие отблески ложатся на лица сидящих
рядом людей. И пусть погода испортилась давно, всерьез и надолго, мелкий дождь противно
моросит, напитывая влагой одежду, оседая на усах и бороде, пусть свихнувшийся у себя в
Северной пустоши ветер прорывается изредка сквозь стылую промозглость воздуха жарким
вихрем - к этому всему можно приноровиться и не обращать внимания. Пусть его...
Главное - не ветер и не дождь. Главное - это общение с хорошими,
доброжелательными людьми, не таящими камня за пазухой, не ищущими в тебе выгоды,
делящими твои заботы и хлопоты.
После неожиданной болезни Мак Кехты мы гнали лошадей рысью. Ничего, что носилки с
хворой тряслись и раскачивались. Не с переломами, чай, лежит. А ветряную хворь тряска не
усилит.
Кому сказать, ветряную хворь, как ребенок маленький, подхватила высокородная феанни.
Это она на фактории, не иначе. Бегали там детишки, чистотелом перемазанные. Да, заболела
феанни. Жар, сыпь. Всё как у людей. Не подумаешь, что сида перворожденная. Вся разница в
том, что дети легко ветряную болезнь переносят - два-три дня, и порядок, а многие так и не
догадываются, что переболели. Почесались, и ладно. Феанни хвороба свалила. Чуть не наповал.
Был момент, я думал - всё, конец ярлессе, придется и ей помост на буке громоздить.
Гнали, не задумываясь о том, что же скажем людям, если выберемся к поселению. Успеть
бы. Просто успеть обеспечить феанни надлежащим уходом до того, как огневица приберет ее к
Престолу Сущего. Или куда там уходят перворожденные?
Успели.
Солнце перевалило за полдень, когда ехавший впереди Сотник поднял руку в
предостерегающем жесте. Что-то или, скорее, кого-то увидел. Мы замерли, стараясь не выдать
себя неосторожным звуком или движением, а он отправился на разведку. Довольно быстро
вернулся и поманил нас за собой. Ну ладно. Коли Сотник решил, что опасности нет, значит, ее
нет.
Выехав из лесу на расчищенное пространство, я обмер. Да это ж картинка из моего сна!
Вырубка в чащобе. Посреди нее - странная конструкция. Три бревна, составленные
"шалашом" - сверху концы связаны, нижние пошире расставлены, видно для упора. Сверху
"шалаша" колесо, через него перекинут канат. Рядом сидели на качелях два мужика - самые
настоящие арданы и по одежде, и по рыжим бородам. Мужики весело раскачивались на
деревянной раме.
Во сне я это всё видел и решил, что сумасшедшие от лекарей по чащобам прячутся. Но
теперь, наяву, я сумел разглядеть, что канат, переброшенный через колесо, к той качельке
прикреплен и ходит вверх-вниз, подчиняясь дружным движениям работников. Что это
работники, затеявшие хитромудрое дело, я уже не сомневался. Потому что увидел рядом с
конструкцией человека, держащего в руке восковую табличку. Такие часто использовали для
заметок ученые и мастера на моей родине, Приозерной империи. Человек, внешностью явный
озерник - светло-русые волосы, бритый подбородок, тесемка через лоб, чтоб волосы на глаза
не падали, - внимательно наблюдал за круглой дыркой в земле, в которой скрывался второй
конец каната. Поднял голову, увидел нас и улыбнулся. Впервые нас встретил не
настороженный, испуганный или озлобленный взгляд, а доброжелательная усмешка на
открытом лице. О чем-то да говорит.
Вот тут я вздохнул с облегчением. Добрались до людей. Первая половина странствия
позади. Что ждет нас дальше? Только Сущий Вовне ведает. Но передышка и ученая беседа нам
обеспечены. А там и Мак Кехту на ноги поставим. И дальше двинемся.
К лагерю рудознатцев мы выбрались.
Это Экхард, король ард'э'клуэнский, отряд снарядил - самоцветы да злато-серебро
искать. Чтоб казну королевскую подпитать, значит. А что, молодец! Суровый монарх, говорят,
спуску никому не дает, но в государственных делах поступает правильно. Не пошлину на
товары поднял, не подать новую на поселян ввел, а недра решил разведать.
Положим, про Экхарда и про дела в Ард'э'Клуэне мне потом рассказали. Старший
рудознатец оказался моим земляком - тоже из Приозерной империи. Выученик Вальонской
Академии. Знаменитое на весь мир учебное заведение. Да и город Вальона сам по себе
знаменит не меньше. Почитай, половина жителей в нем ученые да преподаватели Академии.
Стоит в полулиге от берега Озера, на сваях. Ни один враг еще Вальону приступом не взял,
поскольку мост, соединяющий ее с берегом, разрушить - раз плюнуть, на лодках -
несподручно, а тяжелые корабли близко не подойдут - осадка не позволит. Мне там побывать
не пришлось. Видел издали, с берега. А иной раз подумаешь, может, лучше отдали бы меня в
Академию вместо Храмовой Школы. Тягу к врачеванию всегда имел. Был бы теперь не
Молчуном, бродягой без рода, без племени, а уважаемым человеком. Но что толку рассуждать
впустую? Повстречал земляка, обрадовался, и ладно.
Мастер Ойхон вел поиски рудных и самоцветных жил с помощью собственного
изобретения. Так он сказал, и у меня нет оснований не доверять его словам. Чтобы не
проходить большие шурфы, он придумал пробивать в земле узкие, но глубокие шурфики.
Назвал их скважинами.
Долбили породу нарочно придуманным долотом - словно два зубила крест-накрест
соединены, да еще края скруглены. Это для того, чтобы стенки скважины ровными выходили, и
в них можно было трубы опускать вместо крепи. Долото поднимают на канате и сбрасывают,
поднимают и сбрасывают. Сам канат через колесо перекинут, которое на верхушке трех бревен,
составленных "шалашом", закреплено. Конструкция издали приметная. Когда мы на их
порубку выглянули, первой в глаза бросилась. А вторым мне увиделось, рассмешило
почему-то, а потому запомнилось, как два мужика на качельках качаются. Вверх-вниз,
вверх-вниз. У нас нобили детям такую забаву иногда в саду устраивают. Оказалось, вовсе не
забава, а вещь серьезная. Мужики на раме катаются, а к одному ее концу канат привязан, а к
канату долото. Я, когда сообразил, прямо в восторг пришел - до чего умен рудознатец! Жерди
вверх-вниз и долото вверх-вниз. Породу и разбивает.
Конечно, гранит или пегматитовую жилу они таким манером не пробьют. Притупится
долото и будет на месте прыгать по забою. А в наносах да россыпях милое дело. И скорость
хорошая. До двенадцати стоп за день - от рассвета до темна - проходили. Попробуй кайлом и
лопатой в шурфе, да успевай крепить стены венцами. Здесь трубы опускали понемногу, вслед
за продвижением забоя вниз. Побурили - опустили трубу, еще побурили - к первой на
заклепках вторую приделали и еще опустили.
Вынимали разрушенную породу тоже хитрым способом. Ойхон утверждает, что тоже сам
придумал. Труба с обоих концов крышками запаянная. Только в нижней крышке - отверстие, а
в нем клапан навроде грибка. Шляпка внутри трубы, а длинная ножка торчит наружу. В
скважину подливают воду, ведрами из ближайшего ручья. Разбитая долотом порода с этой
водой перемешивается, получается грязь, кашица породная
...Закладка в соц.сетях
