Жанр: Фантастика
Хроники Стивена Фишера или Спираль 2. Полуденные врата
...ольше времени.
- Здорово придумано, - вздохнул я. - Значит, нам придется торчать здесь ещё
несколько часов.
- Ну, это не так страшно. Он сказал, что они ввели там какие-то новые
приятные услуги для туристов. Вы сможете принять душ, поесть и так далее. И ещё он
сказал, что распорядился: служащие порта будут вас ждать и за всем присмотрят,
пока он не появится. Он все предусмотрел, правда!
- Да, да, спасибо. Позвоню тебе позже. Сейчас немного устал.
- Ещё бы! Тем не менее это ещё один триумф Стивена Фишера - волшебника
транспортировки. Как он это делает - никаких секретов, никаких уловок. Привет ба...
э... леди!
Несчастные служащие порта ждали не только нас, но и наш пароход; они не
слишком обрадовались, когда узнали, что он пришвартовался и тотчас отчалил, а они
этого даже не заметили. Наша связь с проектом сразу обеспечила нам статус VIP-персон, у
нас, разумеется, уже были бизнес-визы, что предотвратило обычную баталию с
бюрократами из иммиграционной конторы; Шимп предъявил изъеденный молью
яванский паспорт на имя некоего Пендек Дева с неуказанной датой рождения. Но никому
из официальных лиц не понравилось, что корабли могут приходить и уходить, да ещё
высаживать на берег иностранцев. С начальником порта и главой иммиграционного
ведомства - оба были яванцы - чуть не случился апоплексический удар; при
современном разгуле терроризма это могло сильно подпортить им репутацию в глазах
военных.
Но когда Джеки дипломатично заметила, что мы плыли на корабле боеги, во всяком
случае часть пути, служащие успокоились. Это позволяло им уйти от ответственности.
Они ожидали, что причалит современный корабль, а что можно ждать от боеги? Они
плавают, где хотят, они сами себе закон, но вряд ли они стали бы перевозить террористов.
- Блохи, пищевое отравление ada?* [Имеется в наличии (индонез.).] - пошутил
представитель иммиграционных властей, лениво почесывая пышную, как подушка,
задницу и одновременно перелистывая толстую - толщиной почти в дюйм - пачку
наших таможенных деклараций. На каждой странице он ставил штамп, такой же яркий,
как каббалистические знаки Шимпа на контейнере. Остальные ему сочувствовали; однако
Министерство внутренних дел и контора губернатора забронировали для нас номера в
хорошей гостинице европейского стиля на набережной. Мы могли там отдохнуть и
дождаться представителя министерства, который должен заехать за нами позже.
Когда? Спрашивать было бесполезно, и мне следовало об этом знать. В здешних
местах чем важнее чиновник или чем важнее он хочет казаться, тем дольше его
приходится ждать, здесь это называется jam karet - резиновое время. В ответ я слышал
только berata jam - через несколько часов, что могло означать и день, и вечер. Между
тем начальник порта поставил возле контейнера вооруженную охрану. Возможность
оказаться в гостинице выглядела соблазнительно, но Шимп от неё отказался. Он
предпочел остаться при контейнере, независимо от охраны, хотя среди бела дня контейнер
был в безопасности. Отказался Шимп и от еды; когда я стал настаивать, он разрешил мне
купить ему в киоске на набережной чашку baijgur - жидкого рисового пудинга с
кокосовым молоком - и тут же прошаркал обратно к контейнеру.
- Не заболел ли он? - с беспокойством спросила Джеки, оглянувшись на Шимпа.
- Я бы сказал, что он... просто стар. Но видела бы ты его в том поезде! Интересно,
почему он так изменился?
Джеки поежилась.
- Он подчиняется чему-то неизвестному, живет по каким-то своим законам. А что
это он говорил... насчет сегодняшнего дня, что потом не сможет помочь нам? - Она
повернулась к молодому человеку, которого начальник порта прислал помочь нам с
вещами: - Ma'af!* [Извините! (индонез.)] Сегодня какой-то особый день? А завтра?
- А вы не знаете? - ухмыльнулся тот. - Завтра начинается большой фестиваль,
называется "Галунган". Весь остров будет праздновать. - Он перехватил ручку
чемодана, чтобы выставить большой палец - вежливый жест, которым на Бали
указывают на что-то. - Вон, эти уже празднуют. Не повезло нам.
На набережную под аккомпанемент невероятного грохота с раннего утреннего
парома высыпала компания молодых ребят лет до двадцати или двадцати с небольшим.
Четверо или пятеро из них тащили на плечах огромные металлические магнитофоны, они
были включены на полную мощность, и каждый играл свое, так что уши болели от
гремевшей какофонии. Их дешевые шорты для серфинга и мятые выцветшие рубашки
были испещрены неумело скопированными английскими надписями вроде "Hip!",
"Crazy!", "Spunky!"* ["Эй!", "Псих!", "Крутой!" (англ.)], а были и хвастливые: "Bali
Breaks!"*. ["Бали прорвется!" (англ.)] На поношенных шапках красовались бейсбольные
термины или названия балийских отелей. У некоторых в руках были видавшие виды
доски для серфинга, на которых сквозь слой краски ещё можно было прочитать слова
"Hyatt" и "Sanur"*. [Отель международной сети "Хайетт" в г. Санур.] Многие в этой
компании выглядели вполне обыкновенно - просто как расшумевшиеся подростки с
широкими глупыми улыбками и с жестянками пива в руках. Но у одного или двоих был
взгляд, который нельзя не заметить, он во всем мире одинаков: такой взгляд я видел у
нищих в Беркли, у польских скинхедов, у головорезов-расистов из "Памяти" в Москве, у
футбольных хулиганов в Глазго и у одного подлеца на Таймс-сквер, который изрезал
девушке ножом лицо. Они несли свои доски, как бульдозерные ножи, заставляя прохожих
сторониться. А в общем они выглядели как дешевая, жалкая пародия на все самое дурное,
что встречается на Западе, - ходячие жертвы натиска иной культуры. Проходя мимо нас,
они разразились наглыми криками, и я уловил едкий запах их сигарет. Наш
сопровождающий смотрел прямо перед собой.
- Что они кричали? - спросил я.
Но он сделал вид, будто не слышит.
- Издевались над ним за то, что он несет европейские чемоданы, - тихо объяснила
мне Джеки.
- Lupakan saja!* [Забудьте об этом! (индонез.)] - сказал он негромко. - Не
обращайте внимания. Они плохие, бесполезные.
- Если так, я мог бы... - проговорил я на хромающем малайском.
Но перевести разговор на другую тему было трудно, а уж если состязаться в
вежливости, то тут балийцу нет равных.
- Я не обижаюсь! Я несу чемоданы, и это честь для меня. Они все живут за счет
иностранцев. Начнут работать, вот тогда могут смеяться надо мной!
В гостинице я придержал для него дверь, а когда мы зарегистрировались, мы
заставили его задержаться и выпить с нами кофе, после чего на душе у нас полегчало.
- Негодяи! - с горечью проговорила Джеки, когда он ушел.
- Знаешь, а ведь тот священник, тот pedanda, он предостерегал меня насчет
серферов.
- Ну не всё же они такие.
- Нет, конечно. Некоторые из них выглядят вполне прилично, но я начинаю
понимать, что имел в виду Бхарадах. Когда-то Бали было идиллическим местом. Но если
все будет развиваться таким образом... Взять хотя бы эту гостиницу. Я жил в гостинице
этой же сети на Сейшелах, она была точно такой же. Если бы не эти маски с выпученными
глазами, которыми завешаны стены, ни за что бы не догадаться, что ты на Бали.
- Верно, Стив. Но хорошо это или плохо, главное, что мы здесь. Что бы ни
говорили тот священник и та особа, кем бы она ни была. Ты посрамил их обоих.
- Не я, а мы. Ты, Те Киоре, Батанг Сен, Джип и Молл - многие. И ещё нам
сопутствовала удача.
- Но всех вместе объединил ты, - решительно заявила Джеки и выпрямилась. -
Мало кто мог бы сделать то, что сделал ты. И теперь заслужил отдых. А то у тебя вид как
у умирающего.
- Здесь ещё жарче, чем на Яве. Я пока не акклиматизировался.
- Подожди, что ещё будет к полудню, от тебя останется просто лоснящееся пятно.
Пойди прими душ, пока ты ещё в состоянии.
К счастью, чиновник Министерства внутренних дел полагал, что у него
исключительно высокий статус, так что он не появлялся почти до шести часов. К тому
времени мы прекрасно отдохнули в номере с кондиционером, да и на воздухе из-за
свежего морского бриза стало легче дышать, пока, подняв тучу пыли, к гостинице не
подкатил сам чиновник со свитой и военным эскортом. Энергично шагая, чиновник
вышел на затененную веранду, где мы сидели, - коренастый господин плотного
сложения, в безупречном костюме-сафари.
- Мистер Фишер? Доктор Юсуф Пасарибу. И мисс Квен-Свенсен? Здравствуйте.
Ну вот, ещё один яванец с мусульманским именем. Он сделал легкое ударение на
слове "доктор" - доктор экономики - и, как потом оказалось, бегло говорил поанглийски.
Даже слишком бегло: болтал он, не закрывая рта. Боже, как он болтал! От него
действительно исходила такая деловая энергия, что мне сразу захотелось засунуть его в
мешок, - я хорошо знал людей такого типа. Он залпом проглотил спиртное, которое мы
ему предложили, - высокий стакан; возможно, этим он хотел доказать, что у него нет
мусульманских предрассудков, - и, отдавая громкие команды персоналу гостиницы и
сопровождавшим его лицам, уже через пять минут вывел нас из отеля. Солдаты высыпали
из грузовика, чтобы отдать нам честь. Пасарибу провел нас к своему автомобилю, что-то
пролаял шоферу, и мы отправились в порт.
За несколько минут мы выполнили все остававшиеся формальности, контейнер
подняли на грузовую платформу, которую Пасарибу пригнал с собой, она была
выкрашена в такой же серовато-коричневый армейский цвет, как и грузовик с
брезентовым верхом, в котором ехали солдаты. У него машина была совсем другая -
сверкающий большой двухцветный внедорожник с жалюзи на всех окнах и с
кондиционером. Пасарибу слегка побледнел, когда мы представили ему Шимпа, который
после своего длительного бдения имел измученный вид и был покрыт пылью. Его
довольно демонстративно посадили на откидное сиденье в багажном отсеке. Видно,
Пасарибу решил, что Шимп являлся каким-то допотопным переводчиком, которого мы
привезли с собой и который в присутствии чиновника был не нужен. Он и не подумал
спросить, владеем ли мы языком, а просто повернулся к нам с переднего сиденья и
принялся болтать и болтал как заведенный. Иногда он только что-то рявкал шоферу или
умолкал, чтобы выслушать наш ответ. Впрочем, он нас не слушал; бесконечные
объяснения так и сыпались у него с языка и тонули в потоках его энтузиазма. Повидимому,
нашей реакции он не замечал, считая, как и многие на Востоке, что лица
европейцев, даже такие, как у полукровки Джеки, совершенно непроницаемы и прочесть
по ним ничего нельзя. Возможно, это было не так уж и плохо.
Нам открывался остров, а чиновник все рассказывал о нем, как будто мы были
просто ничего не знающие, приехавшие в отпуск пожарные. Городские здания, выцветшие
на солнце, уютно-ветхие, с облупившейся краской, с яркими вывесками на магазинах,
уступили место зелени - плоским рисовым чекам* [Орошаемые участки, на которых
возделывается рис.], поблескивавшим под заходящим солнцем; вереница наших машин
проезжала мимо них по дамбе, вдоль которой рос невысокий кустарник. В полях, словно
россыпь драгоценных камней, пестрели цветы, покачиваясь от поднятого нами ветра:
ноготки, гибискус, бугенвиллея и жасмин - красный, белый и розовый, темно-синяя
клетория, были и цветы, имеющие только местные названия - kapaka и тапоп
лавандового цвета и оранжевый dadak. Склоны холмов были изрезаны изящными
террасами, их волнистые края и яркая, казавшаяся искусственной зелень делали весь
пейзаж похожим на контурный эскиз какого-то гигантского стада. А между полями в
узких, выложенных камнями каналах плескалась мутная, коричневая, как кофе, вода,
которую здесь пили. Вдоль нашего маршрута то тут, то там белели маленькие деревеньки.
Я вспомнил, что говорили мне старый священник, а потом и Джеки. Для балийца
деревня является живым существом, таким же, как он сам, к ней следует обращаться
уважительно, как, по его мнению, подобает обращаться к нему самому. И все дома в
деревне для него - живые существа: семейное святилище - это голова дома, комнаты -
его руки, кухня и погреб - ноги и ступни, а выгребная яма - его зад. Жизнь внутри
жизни, жизнь, окружающая жизнь, каждый дом, деревня, храм - живые существа,
состоящие из таких же живых существ внутри, сам остров - божественное живое
существо, макрокосм, и вода в нем пусть бледная, но живительная кровь. Я тоже это
почувствовал, меня охватил трепет, когда я впервые воочию увидел, как нужен здесь наш
проект, когда я осознал идею, которая привела меня сюда, мечту, которую я боялся
предать. Я сжал руку Джеки, и она сжала мою, глаза у неё сияли.
И тут о проекте заговорил Пасарибу. Он говорил о нем так, словно мы, даже Джеки,
не имели к нему никакого отношения. И чем больше он разглагольствовал, тем больше
выдавал себя. Становилось ясно, что думает он и что думают те, кто стоит за ним. Ещё до
этого мне удалось задать ему вопрос о фестивале Галунган, в ответ он зашипел и стал
брызгать слюной.
- Ах, мистер Фишер! На этом острове половина дней в году какие-нибудь
фестивали. Есть даже специальный календарь, он позволяет следить, когда они
начинаются, и каждый из них больше связан с суевериями, чем предыдущий.
Тридцатинедельный цикл, вы можете в это поверить? И Галунган - самый плохой из них,
что-то вроде Рождества. Полагается один день, а торжества продолжаются десять и
заканчиваются как раз к началу другого фестиваля, тот называется Кунинган. А разве в
эти дни можно что-нибудь сделать? Нечего и думать! Все конторы, лавки и школы
закрыты, на дорогах пробки, и случись где-то несчастье, или пожар, или ещё что-нибудь,
помочь сможет только Бог. Все стремятся, уехать домой, в деревню, балийцы помешаны
на своих деревнях, даже городские жители. Галунган - это праздник "Возвращение
предков". Считается, что в это время островом правят древние силы. Вот почему мы
установили вам такой жесткий срок прибытия, и очень рады, что вы успели вовремя. Если
бы вы приехали хотя бы через минуту после полуночи, вы попали бы в сумасшедший дом.
Я быстро оглянулся на Шимпа, но он, казалось, заснул на своем заднем сиденье:
веки опущены, рот приоткрылся, он слегка похрапывал.
- И подготовка к этому фестивалю ничуть не лучше, - презрительно продолжал
чиновник. - Считается, что неделя или две перед этим праздником - время невезения,
когда из подземного мира могут выйти kalas и butas* [Злые духи (индонез.).] - местные
призраки и вурдалаки, многоногие твари, - и никому житья не будет. Так что и в эти дни
все важные дела откладываются. Можете вы в это поверить?
- После путешествия, которое нам пришлось совершить, - мне наконец удалось
вставить слово, - я готов поверить во все.
Но Пасарибу меня не слушал.
- Знаете, я давно этого жду, - снова завел он свою песню, - жду не дождусь,
когда покончат с этой дурацкой балийской чепухой. Это все - допотопные верования,
примитивный индуизм. Наш остров - единственное захолустное место во всей проклятой
стране, где эта вера сохранилась. Демоны, и оборотни, и вся эта чушь - даже перекресток
нельзя просто перейти, надо выбрать определенный день в календаре, прямо как в Непале
и Тибете, там тоже так. И бесконечный чертов этикет! Когда говоришь с кем-то из более
высокого или более низкого класса, приходится говорить на разных языках! В наше
время, в нашу эпоху это же просто какое-то феодальное бесстыдство!
- Но ведь со своим боссом вы тоже говорите по-другому? - мягко спросила
Джеки. - А с президентом? Или с haje?* [Человек, совершивший хадж - паломничество
в Мекку.]
- Ну конечно, - рассмеялся чиновник, как будто это само собой разумелось. -
Только это совсем другое. Вот почему я столько жду от проекта. Он одним махом сделает
для острова очень многое.
- Накормит его, - высказал я предположение, глядя сквозь жалюзи. Сейчас мы
поднимались по склону долины. Почти вся она была возделана, если не считать
отдельных куп деревьев по границам соседних полей или земли вокруг храмов из серого
камня со шпилями и вокруг менее значительных святынь, перекликающихся по тону с
сине-серыми горами вдали. - Проект спасет всё это от засух, - продолжал я. - Пусть
люди обеспечивают себя, не нанося ущерба пейзажу.
Чиновник покровительственно улыбнулся.
- Да, конечно, это так, и это прекрасно. Но проект может сделать гораздо больше.
Как говаривал Хо Ши Мин, "технология - это острый меч в руках прогресса". Главное её
назначение - вырвать власть из рук управляющих деревнями священников и передать её
в руки демократически избранного правительства, которому она и должна принадлежать.
- Избранного всей Индонезией, не только Бали? - пробормотала Джеки.
- Разумеется! И что из этого следует? Придется им привыкать к тому, что нужно
иметь дело с настоящим цивилизованным правительством, которое и будет распоряжаться
всеми ресурсами. Они поймут, что мы с помощью компьютеров и электроники будем
эффективно контролировать водоснабжение, и они все меньше и меньше будут думать о
священниках, храмах и своих первобытных богах. А тогда освободится место для
истинной трезвой религии. Нет, нет, разумеется, никакого фундаментализма, -
поспешно, словно извиняясь, добавил он. - Полная религиозная терпимость и все такое.
Однако шаг за шагом это сведет на нет основания для суеверий, как это происходит на
Западе в области культуры. - Он понимающе подмигнул мне, это было настолько не
свойственно индонезийцу, что, наверное, в таком подмигивании ему пришлось
специально упражняться. - И я должен признать, что это принесет огромную пользу
здешней администрации, - продолжал свои рассуждения Пасарибу. - Вдохнет в неё
новую жизнь. Ведь Бали - своего рода Сибирь, но всё это теперь изменится. Работа
закипит. Или, лучше сказать, закипит Бали? Вы же деловой человек, вы не можете не
понимать, какие перспективы развитие общественного сектора открывает для сектора
частного, который следует за ним по пятам.
- Начинаю думать, что понимаю, - пробормотал я. - Вы ведь имеете в виду
строительство, землепользование, развитие массового туризма, даже промышленности, вы
ведь об этом говорите?
- Верно, - улыбнулся он, радуясь моей сообразительности. - Кто будет
возражать?
- Вот именно, кто? - усмехнулся я в ответ. - Недаром говорят: "Рыбак рыбака
видит издалека".
До этого его болтовня была не совсем мне понятна, а теперь все прояснилось; судя
по тому, как блеснули глаза Джеки, ей тоже все стало ясно. Вода была ключом к
использованию страны. Если сельскохозяйственные угодья внезапно начнут давать
меньше прибыли из-за того, что орошающая их вода станет слишком дорогой, тогда эту
землю можно использовать для каких-то других целей, не так ли? И крестьянам придется
продать её ровно за столько, сколько за неё дадут. Или будет введена принудительная
продажа, право государства на отчуждение частной собственности... А в стране, где
коррупция является основным источником дохода правителей, где ребенок не может
перейти в следующий класс, не смягчив сердце преподавателя, потенциальная прибыль
будет гигантской.
- А все остальное - борьба с суевериями и прочее... Я полагаю, это
правительственная пропаганда? - спросил я.
Пасарибу снова улыбнулся. Мы с ним были заодно, по сути мы были сообщниками,
наши мысли двигались в одном направлении, доступном только для посвященных.
- Разумеется, наши политические руководители не могут позволить себе особую
откровенность, во всяком случае в такое... э... чувствительное время. - Он пожал
плечами. - Вы, как житель Запада и космополит, не могли не заметить, что
правительства "третьего мира" постоянно зависят от мелких партий, имеющих
несоразмерное влияние, ну и, кроме того, даже в правительстве бывают сентиментальные
люди. Это мы - администраторы, занятые регулированием повседневной жизни, -
должны преодолеть все эти барьеры, все препятствия на пути прогресса; и поэтому
именно нам придется прорваться сквозь них. - Он хохотнул. - В конце концов, мы-то
знаем, что такого места, как Шангри-Ла, не существует.
- Я бы не утверждала это с такой уверенностью, - злобно проговорила Джеки, но,
к счастью, мы как раз угодили в рытвину, и чиновник, повернувшись к шоферу, стал его
отчитывать. Потом он снова обратился к нам и начал рассуждать о том, что
интеллектуалы должны быть во главе прогресса, это их долг.
- ...И если нужно, тащить этих... да, очаровательных, но исключительно ленивых
островитян в реальность нового столетия...
Тут уж не выдержал и я.
- Вы имеете в виду второразрядную серфинговую культуру?
Он сухо рассмеялся.
- Ах этих? Серфинг - только ещё один предлог ничего не делать. Но мы вовсе не
расхолаживаем их. Они полезны для туристского бизнеса, серфинг дает возможность
свободного и легкого времяпрепровождения. Поддерживает имидж тропического рая.
Правительство немного подпортило этот имидж, когда обрушилось на крестьянок,
заставило их пристойно одеваться, запретило традиционный топлесс-стиль и купание в
обнаженном виде. А это очень привлекало янки и австралийских туристов. Но серферы,
по крайней мере, хоть ведут себя прилично. Хотите газировки? - Он вытащил откуда-то
из-под переднего сиденья банки и вручил их нам. - Простите, крепче ничего нет. Как бы
то ни было, что хорошо для туризма, в известных пределах хорошо и для нас: иностранная
валюта, дешевое обслуживание - всё это приобщит больше людей к цивилизованным
порядкам. Мы сможем прижать и серферов, когда придет время. Всё это взаимосвязано.
- Он отхлебнул большой глоток пепси и поперхнулся, так как шофер повернул на
слишком большой скорости, и Пасарибу снова на него набросился.
- "Все взаимосвязано"! Вот негодяй! - прошептала Джеки, мертвой хваткой
вцепившись мне в руку. - Построить всех в шеренги! Стив, ты же не можешь с этим
согласиться? С этим...
- А это ведь твой проект, - шепотом ответил я ей.
Пасарибу как раз отвлекся и теперь разглагольствовал об улучшении дорог.
- Нет, нет, - шептала Джеки, - мы не так его задумывали! Никто из наших не
рассматривал проект под таким углом! Мы просто хотели... хотели помочь. Никто никогда
подобного не говорил! Наверное, у этого маленького мерзавца просто разыгралось
воображение!
Я покачал головой и стал, как Богарт* [Богарт Хэмфри (1899-1957) - американский
актер на роли "крутых парней" и гангстеров. Во время Первой мировой войны повредил
верхнюю губу, что стало его отличительной чертой.] в каком-то фильме про тюрьму,
цедить через губу:
- Вы всего лишь сборище идеалистов, запомни это! С вами и говорили как с
идеалистами, говорили то, что вам хотелось услышать. А сейчас он думает, что говорит с
кем-то, кто имеет вес, с тем, кто может ему посодействовать, с кем у него деловые связи.
Возможно, тебя он принял за секретаршу-фаворитку.
Джеки чуть не расплакалась от ярости.
- Но ведь ты... ты не будешь... Раз это вовсе не помощь...
Я скорчил гримасу, не отнимая от губ банку пепси.
- Черта с два! Но ведь найдутся такие, кто тут же набежит!
Машина поднималась на холм, деревьев становилось все больше: пальмы с
перистыми кронами - иногда попадались небольшие плантации таких пальм, - дающие
кокосовые орехи и копру, яркие акации и целые ряды мимоз, их сладкий запах не
доносился до нас из-за кондиционера. Здесь, на юге острова, деревья сами по себе были
святынями, возле них совершались жертвоприношения, а к веткам и стволам прикрепляли
одежду. Наш чиновник сделал по этому поводу несколько новых саркастических
замечаний. Я пропускал их мимо ушей. Мой мозг был слишком перегружен. Со мной
такое случается, когда меня что-то злит, а сейчас я просто дымился от злости, и тлеющая
рядом Джеки только поддавала жару.
- Я ещё могу заблокировать проект, - тихо напомнил ей я. - Это же контрольная
отправка.
- Но контракт-то подписан!
- Подписан только договор о ввозе и транспортировке. Вся техника по-прежнему
находится в ведении моей фирмы. Теоретически, если я сочту нужным, я могу отправить
контейнер назад.
- А солдаты? - прошептала Джеки, оглядываясь на сопровождавший нас эскорт.
- Я же сказал: "теоретически". Но есть солдаты или их нет, я ещё могу все
переиграть. Затеять суд и все такое. Тянуть с отправкой, пока это не надоест, или до тех
пор, пока не возникнет серьезное противодействие. Может быть, это, черт возьми, и есть
тот самый ответ, который, как предполагается, должен у меня быть.
- Нет, так нельзя. Тогда проект провалится и остров будет голодать...
- Ну что ж, может, и это есть часть проекта или часть ответа, который я должен
дать. Нужно разработать какую-то стратегию. Успокойся и дай мне подумать.
Теперь мы уже ехали по холмистой местности, деревень становилось все меньше,
наступал вечер. Дорога в густых джунглях извивалась, словно пыльный шрам. За плотной
зеленой завесой ничего не было видно. Но за ней возвышались горные склоны, синеватосерые,
они приближались с каждой минутой. А над ними сквозь редкие просветы в зелени
виднелся венчавший гору, как корона, вулканический дымок, золотившийся в лучах
заходящего солнца. Вдруг ехавший впереди грузовик резко затормозил, мы как раз
проезжали один такой просвет, и я чуть не свернул себе шею, стараясь разглядеть то, что в
нем открылось. И тут я увидел впереди на дороге баррикаду из пальмовых стволов.
Воздух задрожал от выстрелов, брезентовый верх грузовика задергался, затрясся. Мы
подскочили - на крыше нашей машины появилась вмятина, а боковое стекло со стороны
шофера разлетелось вдребезги.
- Persuh! RKI!* [Погромщики! Коммунисты! (индонез.)] - завизжал Пасарибу. -
Террористы! Мы совсем забыли про них!
Солдаты выставили над бортом свои АК-47* [Автомат конструкции Калашникова.] и
ответили на выстрелы автоматными очередями, разметавшими небольшую группу людей
на дороге. Поднялся невероятный шум. Распахнув дверцу с безопасной стороны,
Пасарибу высунулся наружу, пригнулся пониже и что-то заорал, обращаясь к солдатам и к
тем, кто находился в грузовике сзади. Водитель заднего грузовика включил скорость и
стремглав, вместе с сидевшим рядом капралом, проехал мимо нас и остановился. Пули
звенели, попадая в стенки контейнера, но мы оказались теперь под защитой грузовика.
Офицер прокричал какую-то команду, солдаты снова запрыгнули в грузовик, когд
...Закладка в соц.сетях
