Жанр: Фантастика
Книга теней
... конца скамьи, моей скамьи. Потом повернулась и, не
преклонив колени, медленно двинулась вдоль скамьи в мою сторону. Не видела она меня,
что ли? Я кашлянула и отодвинулась немного дальше, но она продолжала идти,
невероятно грациозно, словно плыла, не испытывая никакого неудобства из-за узости
прохода. Подойдя, села рядом со мной.
Она не подняла свою длинную черную вуаль, но, когда слегка повернулась, радуга
витража упала на темный тюль, и я смогла различить ее профиль. Женщина была молода
и красива, масса распущенных рыжих волос падала на ее плечи. Широкая юбка
зеленовато-голубого цвета легла на скамью аккуратными пышными складками, когда она
села. Я украдкой взглянула на ее черный, доходящий до лодыжки башмак с тремя
перламутровыми пуговицами на внешней стороне.
Полуденное солнце закрыли облака, в соборе потемнело. Еще через мгновение
солнце выглянуло, и лучи красного, желтого, зеленого и других цветов вновь обрели
прежнюю яркость. Голубоватый свет, как дым, висел в воздухе. Тени пролетающих птиц
мелькали в витражном стекле: на нем были изображены пилигримы, святые и мученики,
которых нисколько не беспокоил изменчивый свет и тени птиц, как, впрочем, и ведьма,
глазеющая, задрав голову, на их пестрые фигуры. Я позавидовала их вечному
спокойствию, неизменности их давно завершившихся жизней, почувствовала, что в моих
глазах стоят слезы. И тогда заговорила женщина, сидевшая рядом.
- Не плачь, - сказала она. Голос у нее был теплый, глубокий, ласкающий слух. Но
больше всего меня удивило вот что: как она узнала, что я плачу, даже не оборачиваясь ко
мне? Я ведь за долгие годы прекрасно научилась сдерживать слезы - никаких бурных
рыданий и вздымающихся плеч. - Не плачь, - повторила она и опустилась на колени.
Сперва мне показалось, что она падает, и я уже была готова протянуть руку, чтобы
поддержать ее. Она двигалась как марионетка, управляемая сверху спутанными нитями
или чьей-то нетвердой рукой. Но когда я села на место, наблюдая, как она... как это тело
становилось на колени... Представьте себе лицо, всплывающее из-под воды; не знаю даже,
как все это лучше описать: руки женщины, словно не принадлежащие этому телу,
судорожно поднимают вуаль, и моему взору предстает, подобно маске, надетой поверх
этой смертельно неподвижной, незнакомой личины, столь хорошо знакомое лицо Мадлен
де ла Меттри.
Да, я увидела то, что увидела, но только когда Мадлен робко положила свою
холодную руку трупа поверх моей, только при этом ледяном прикосновении и звуках
невыразительного, как бы надтреснутого голоса, ее голоса, вернувшегося к ней, я поняла,
что именно Мадлен сидит рядом со мной - призрак, обитающий в мертвом теле.
- Моп Dieu! - вскричала я, вскакивая. - Что ты...
- Сядь! - приказала она. И добавила, словно извиняясь: - Так гораздо легче,
ведьма. Не могу ж я разгуливать по улицам Тура такая, как есть.
- Зачем вообще ходить пешком? - спросила я. - Я думала, ты передвигаешься...
как тебе вздумается, без необходимости...
- Иногда это забавно. Садись же!
Мне оставалось только удовлетвориться сказанным и не задавать больше вопросов.
Что ж, посижу еще в соборе, ведя беседу с мертвецом.
- Кстати, кто это? - пришлось мне спросить.
- Недавно умершая, - ответил суккуб, - но она ужасно быстро коченеет... -
Мадлен с трудом согнула пальцы левой руки, потом - правой и, повернув ко мне голову,
решительно добавила: - Не твоего ума дело, ведьма, кто она.
- Ее не хватятся? - Я подумала вот о чем: есть ли у нее дочь или сын, которых
придется прогонять?
- Ее не хватятся до тех пор, пока не найдут, - ответила Мадлен загадочно,
добавив после паузы: - И я ее не убивала, если ты об этом думаешь. Я нашла ее
неподалеку, одетой, но лежащей рядом со своей кроватью. Да, у нее было молодое
сердце, но больное: оно остановилось вскоре после рассвета. Пусть те, кого она любила,
найдут ее здесь, ближе к ее Богу.
Именно это не давало мне покоя: не убила ли Мадлен эту ни о чем не ведающую
женщину, чтобы вселиться в ее тело? И хоть мне хотелось похвалить Мадлен за ее вроде
бы добрый поступок, я больше ничего не сказала. Мадлен тоже ничего больше не
говорила чужим голосом. Мы так и сидели вдвоем, плечом к плечу, в соборе Святого
Гатиануса в Туре. Если бы вошел какой-нибудь верующий, мы показались бы ему двумя
грешными душами, погруженными в молитву.
Наконец Мадлен заговорила, на этот раз... другим голосом:
- Встань на колени рядом со мной. Я тебя не вижу... Эта шея совсем перестала
гнуться...
Я повиновалась.
- Пожалуйста, - попросила я, - не говори этим голосом. Я, в конце концов,
привыкла к твоему, и мне невыносимо напоминание о том, что я здесь с...
- Хорошо... Теперь слушай, ведьма. Я пришла... Я пришла, чтобы поблагодарить
тебя.
Если бы кто-то был сейчас рядом с нами, голос Мадлен показался бы ему движением
воздуха, словно от трепыхания крыльев одинокого голубя, которого я заметила высоко
под сводами нефа. Ее голос стал немного иным, звучал суше. И все же в нем оставалось и
что-то водянистое, как в переполненной канаве; возможно, ее голос изменился, когда я
прибегла к колдовскому искусству, чтобы остановить кровь... Наверно, именно за это она
пришла благодарить меня.
- Заклинание тогда подействовало? - спросила я, хотя знала, что так оно и было.
- Кровь...
- Да. Надо надеяться, что твое ремесло будет иметь такую же силу и на
перекрестке дорог.
- Понимаешь, я не имею представления, как... Не знаю, смогу ли я...
- Поэтому я и пришла. Поэтому и следовала за тобой, проникнув в это остывшее
тело.
- Но зачем?
- Чтобы поблагодарить тебя и рассказать больше о нашей миссии, как называет
ее Себастьяна.
Я промолчала. Кто же наконец расскажет мне то, что я должна знать, да так, чтобы
не приходилось все это выпытывать, делать умозаключения, гадать, беспокоиться и
недоумевать?
- Ты, конечно, знаешь, что вот уже две сотни лет я пытаюсь умереть и таким
образом избежать своей участи. Я испробовала столько различных способов...
Она умолкла. Я наблюдала, как она неловко пыталась свести вместе свои неживые
руки, судорожно сжимая их, чтобы принять позу молящейся.
- Да, я слышала, как вы говорили с отцом Луи, но не знала, что вы имели в виду.
- Конечно, ведьма, откуда тебе это знать?
- Так расскажи мне! - воскликнула я, сама себе удивляясь. - Расскажи все, что ты
знаешь о смерти!
После этого мы обе - enfin* [Здесь: словом (фр.).], все втроем - долго сидели в
пустом соборе, глядя перед собой.
Наконец Мадлен заговорила.
- За годы, прошедшие после моей смерти, я много путешествовала с единственной
целью: найти путь, ведущий назад, в жизнь. Пожить еще хотя бы немного - вот все,
чего я добивалась, но всегда тщетно. Меня не интересовало, какую я обрету телесную
оболочку - будь то ребенок или нищенка, дурак или монашенка, - я хотела лишь
вернуться к состоянию смертности, снова жить, зная, что потом умру по-настоящему
и окончательно. Покончить с этой бесконечной отсрочкой... с этой подвешенностью в
вечности, на которую меня обрек некий церковный обряд или ритуал.
- Ты думаешь, это церковь так с тобой сделала?
- Уверена. Это сделала церковь, это не божеское деяние... Но как это произошло,
понятия не имею. - Под вуалью я увидела повернутое ко мне лицо Мадлен поверх того,
другого лица, отделенное от него. - Но если я не знаю, как это случилось, могу ли я
отменить сделанное? По силам ли это кому-нибудь или чему-нибудь?
Конечно, и ход моих мыслей был схожим: как мне отменить сделанное? Вместо того
чтобы задать этот вопрос, я сидела и слушала. И наблюдала. В прохладном полумраке
многоцветных теней собора я любовалась руками... той женщины, чье телесное обличье
приняла Мадлен. Красивые, длинные и тонкие пальцы, хорошо ухоженные ногти. Ничего
похожего на растрескавшиеся, переросшие, закручивающиеся ногти Мадлен, всегда
грязные... словно она разрывала ими могилы.
Мадлен вновь заговорила.
- Единственное, что мне стало ясно за долгие годы поисков: я не смогу вечно
сносить эту участь. Не смогу! Мне нужна жизнь целиком или смерть целиком. Терпеть
и дальше... этот застой я не в состоянии!
Она замолчала, а я отвернулась и увидела старика, стоящего на коленях рядом с
отсвечивающей красным кружкой для пожертвований; о его великом горе
свидетельствовали крепко сжатые в молитве руки и подрагивающие плечи.
- В поисках выхода я перепробовала все церковные ритуалы, но безуспешно.
Осталась последняя надежда. Мы отправились в путь, чтобы извлечь из могилы мои
останки, погребенные в неосвященной земле для самоубийц у перекрестка дорог. Я была
осуждена на это: в освященной церковью земле таких, как я, не хоронят. Может быть,
удастся что-то сделать в темноте при новолунии, если над останками будут совершены
определенные обряды отцом Луи и тобой - новой сильной ведьмой... Может, я найду
наконец успокоение - умру окончательно.
Я и в своей-то судьбе не была властна, а теперь судьба Мадлен целиком зависела от
меня! Все, что только можно придумать в утешение, это жалкое:
- Я постараюсь, Мадлен. Обязательно.
- Да, постараешься, - отозвалась та.
- Но какие заклинания мне надо читать? Ты упоминала какие-то обряды...
- Да, обряды. Колокол, книга и свеча. Знакома ли ты, ведьма, с ритуалом
отлучения?
- Нет, - сказала я, добавив: - Но ведь эти обряды должен совершать священник,
верно?
Мадлен иронически засмеялась:
- Нет уж, спасибо. Хватит с меня священников. К тому же Себастьяна говорила,
что ты имеешь доступ к мирам, к которым священники и язычники могут лишь
обращать молитвы.
- Но почему я?
- Новую ведьму не так легко заполучить, - сказала Мадлен. - Я ждала...
- Я хотела сказать: почему я, а не Себастьяна?
- В далеком прошлом, когда она была еще новой ведьмой? Я повстречала
Себастьяну во времена террора, когда ее сила уже иссякла, к тому же она не
осмеливалась прибегнуть к колдовству, опасаясь невольно вызвать такие бури...
- Да, да, я знаю об этих бурях...
- И эта ведьма, твоя мистическая сестра... она однажды пыталась мне помочь,
после того как ее долго уговаривали я и Луи. Эта была вялая попытка, и, должна
сказать, она не принесла мне никакой пользы.
Я спросила, что она имела в виду. Мадлен заколебалась.
- Видишь ли, - начала она, - Себастьяна занималась в тот день Ремеслом, не
веря в себя и в успех своего дела, а результат... иногда мы узнаем о несчастных
последствиях позже... Тогда ее колдовство вызвало лишь кровотечение у нескольких
собак в окрестностях Шайо. Конечно, - сказала девушка, шаловливо поведя плечами, -
это было неприятно. "Их словно разорвало", - сказала заплаканная женщина,
пытавшаяся вместе с властями раскрыть причину смерти своих пуделей.
Своим обычным... нет, куда более мрачным тоном Мадлен продолжала:
- Впрочем, ведьма, теперь нам надо поговорить о куда более важных вещах. Как
сказал мой священник: "Париж уже проехали"... Еще раз спрашиваю: что тебе известно
о ритуале колокола, книги и свечи?
Не успела я ответить, как она вновь заговорила.
- ...Это было весной тысяча шестьсот семидесятого или восьмидесятого года, не
помню точно, я была мертва к тому времени не более половины века. Я услышала, как
один человек, странствующий торговец шампанским с юга, рассказывал о душителе из
тех краев. Этот человек только что узнал от какого-то родственника, что
предполагаемый убийца - немой - пойман. Я заподозрила неладное, и, как оказалось, не
без оснований.
- Но почему ты заинтересовалась...
- Потому что, несомненно, виновного должны были наказать, а это чаще всего
означало лишение жизни, после чего душа терялась в том же забвении, в каком
пребывала и я. Ох и славно я подшутила над этим торговцем - я тогда была несколько
более легкомысленная, чем сейчас, а его рассказ побудил меня к действию.
- Легкомысленная? - Я не спрашивала о подробностях, они мне были не нужны.
- Луи находился в это время где-то в Бордо, в семействе, где было несколько
дочерей, поэтому я ехала на юг одна... Сказать, что я путешествовала, направляясь на
юг, было бы неточным: так как душа моя была отделена от телесной оболочки, мне
достаточно было только пожелать попасть туда. - Мадлен спросила, понимаю ли я
ее, и я солгала, что да. В действительности же это всепобеждающее желание так и
останется для меня тайной. - Не помню названия той деревушки, - продолжала Мадлен,
- да это и не имеет значения. Не столь важно и то, что тамошний кюре, причастный к
этим событиям, некий месье де Перико, был первым священником, совершавшим при мне
обряд отлучения. Дело обстояло так: немого обвиняли в удушении голыми руками двух
женщин. Одна из них была овдовевшая повитуха, о ней говорили, что она немногим лучше
ведьмы... Словом, из-за нее не подняли бы большого шума. Но вторая женщина была
беременной женой сына мэра, поэтому искали, кого бы обвинить. Легко согласились с
тем, что в качестве подозреваемого всех бы устроил одинокий немой, живущий на краю
деревни. Он держал кур и каждую неделю носил яйца на рынок. Свидетелей нашли легко.
Суд был скорым, вердикт единодушным. Интересно то, что немой не был удавлен, как
обычно делали: око за око, зуб за зуб. Он был верующим, и было решено отлучить его от
церкви. Жизни его лишать не стали, но душу его надлежало отвергнуть и предать
вечному проклятию. Для немого такая участь была хуже смерти. Но его обвинителей
подобный приговор устраивал: они могли не терзаться угрызениями совести, хоть и
брали грех на душу... Три следующих воскресенья священник звонил в большой колокол у
входа в деревянную церковь, замечательную лишь своим чересчур коротким шпилем,
смущавшим жителей деревни и считавшимся ее единственной
достопримечательностью. Услышав звон колокола, собралась вся деревня. Его
преосвященство спросил, не может ли кто-нибудь свидетельствовать о невиновности
немого. Все молчали. Наконец на четвертое воскресенье - могу тебя уверить, я была к
тому времени готова прослушать обряд отлучения, потому что начала терять
терпение и была уверена, что подлинного душителя давно и след простыл и никого он
больше не задушит, - на четвертое воскресенье, когда опять никто не
свидетельствовал в пользу обвиняемого, вердикт был вынесен. Обряд отлучения начался в
полдень... На верхнюю ступеньку церкви водрузили толстую белую восковую свечу как
символ души осужденного.
- Ритуал свершается вне стен церкви? - спросила я.
- Обычно внутри, - ответила Мадлен, - но посмотреть, как обрекают на вечные
муки душу немого, пришло так много народа, что эта ветхая церквушка с полусгнившими
стенами, словно вырубленная из угля, не могла всех вместить.
- И что же тогда случилось? Как же немой...
Мадлен медленно повернулась... нет, труп медленно повернулся ко мне с ужасным...
треском и молча дал мне знак не прерывать его. Чтобы я поняла ее правильно, Мадлен
добавила:
- Это короткая история, ведьма, и я расскажу ее быстро... Свеча была зажжена,
сверху на нее поместили стеклянный колпак, чтобы защитить от ветра. Зазвонили
колокола. Поскольку среди них были и медные, я испытала некоторое неудобство: мне
пришлось отказаться от принятого обличья старой карги, стоящей с краю и никем не
замечаемой. Никто не увидел, как упал на землю сброшенный мной платок. Невидимая, я
поднялась над толпой и, бесплотная, парила, наблюдая за происходящим.
- А колокола... - напомнила я. - Почему они были медными?
- Чтоб отгонять демонов, поднявшихся из преисподней, дабы побороться за
отвергнутую душу.
- А что, там были демоны?
И вновь этот медленный поворот в мою сторону лица, покрытого вуалью.
- Только я, - ответила Мадлен. Уголки губ мертвеца конвульсивно дернулись в
слабой улыбке.
- Но ты ведь пришла не за душой немого. Тебя интересовало его тело, не так ли?
- Да, сначала мне было нужно тело, но странный вердикт нарушил мой план. И все
же я была заинтригована: если тело и душа действительно отделяются друг от друга,
при этом часть души еще живого человека низвергается в пустоту... если это церковное
заклятие действенно и тело с душой каким-то образом разделяются... тогда, возможно,
я увижу какой-то путь, которого не видела прежде.
Мадлен запнулась, понизила голос, так что ее стало почти не слышно. Я
недоумевала, не обеспокоена ли она тем, что может случиться, когда она произнесет эти
слова здесь, в соборе? В конце концов она это сделала, и, полагаю, у нее была на то
причина. В полный голос, заставив обернуться скорбящего у жертвенной кружки
человека, Мадлен произнесла слова, впервые услышанные ею полтора столетия назад.
- Мы отторгаем его от груди нашей Святой Матери Церкви, - сказала она столь
решительно, таким глубоким голосом, что мне показалось, будто это говорит сам
монсеньор. Я спросила себя, обладают ли призраки способностью не только менять
обличье, имитировать людей, изображать их, но и воспроизводить голоса, потерянные во
времени. - И осуждаем его гореть в священном огне вместе с Сатаной и его ангелами и
всеми нечестивцами до тех пор, пока он не сбросит демонские оковы, не принесет
покаяния и не искупит свои грехи перед церковью.
Мадлен замолчала. Левая нога рыжеволосой женщины отчаянно дернулась, да так
сильно, что мне показалось, будто Мадлен намеревалась пнуть меня.
- Похоже, это тело все еще умирает, - быстро проговорила она, словно
извиняясь, и продолжила свой рассказ: - Прочитав все, что было положено по ритуалу,
монсеньор закрыл потемневшие от времени страницы и засунул книгу под мышку. Ветер
обвивал его черную сутану вокруг ног, и он, как и все собравшиеся, смотрел не на немого,
а на символ его души - танцующее под стеклом пламя. Стеклянный колпак был
осторожно снят со свечи, и священник проворно, как кот, схватил ее и помахал в
воздухе. Пламя погасло, и в тот же миг душа немого покинула пределы Божьего видения.
И тогда священник, играя на публику, - это разозлило меня, поскольку не было
предписано ритуалом, - швырнул свечу в толпу, заставив собравшихся верующих
отшатнуться с воплями и молитвами.
- А как же немой?
- Ах да, немой... С ним ничего не случилось. Он просто побрел прочь под градом
камней, унося все свои земные богатства в грязном холщовом узелке, перекинутом через
плечо.
- А его душа?
- Не подверглась воздействию.
- Значит, обряд он не...
- "Полон трескучих слов и ничего не значит"* [Ср.: "Жизнь - сказка в пересказе /
Глупца. Она полна трескучих слов / И ничего не значит". У. Шекспир. "Макбет" (пер. Б.
Пастернака).]. Видишь ли, подобные ритуалы, если они вообще действенны, должен
совершать тот, кто сам "чист". В описании обрядов римской католической церкви там,
где речь идет об изгнании дьявола, ясно сказано, что священник, читающий текст
ритуала, должен быть чист.
- А монсеньор?
- Он не был чист, - решительно заявила Мадлен. - Как и многие другие. Сдается
мне, те образцы, которых требует придерживаться церковь, весьма далеки от жизни. И
заметь: я не ищу никаких оправданий тем, кто нечист.
- А что немой?
- Не изменился, если говорить о состоянии его души. Я уже тебе говорила...
- Да. Но ему-то ты сказала об этом? Если он не утратил веру, то тогда...
- Нет, не сказала. Ты должна понять, что я сама была крайне разочарована,
потому что не узнала ничего нового. И я вовсе не склонна вселять уверенность в
смертных - для их же блага: ведь никто не страдает так, как ты, знающаяся с духами.
- Да, но...
- Прекрати, ведьма! Что сделано, то сделано, а всем, о ком я тебе рассказала,
давно уже воздано по заслугам. Или ты хочешь, чтобы я повернула вспять время и
поговорила с немым?
Я промолчала.
- Но все же я верю, что в этом обряде что-то есть, - сказала Мадлен. - Я
давно задавала себе вопрос: а каково будет действие этого или подобного ему ритуала,
если его будет исполнять тот, кто чист? Чист, как ты.
Мы по-прежнему стояли на коленях плечом к плечу. Собор был теперь пуст и почти
темен: в витражных стеклах пламенел последний луч дня. Я подняла голову, чтобы
взглянуть на окна, но тут Мадлен внезапно покинула свое телесное обиталище, и
рыжеволосый труп рухнул на меня, как срубленное дерево! Я выбралась из-под него и
увидела, что Мадлен стоит в центральном проходе церкви, как всегда растрепанная, в
своих погребальных одеждах. Я отчетливо видела на горле рваную рану, кровь теперь ее
не скрывала, и от этого она выглядела еще ужасней. Но там... выше... словно плавало
красивое бесплотное лицо, навеки юное, как маска, надетая на дряхлую душу.
Мадлен выдерживала мой взгляд так долго, что я уже была готова отвести его.
- А что же будет с ней?
Труп лежал, коченея, на жесткой скамье. От него шел запах, который у меня нет
никакого желания описывать, особенно сейчас, когда подо мной волнуется море.
Мадлен ничего не ответила, сказав лишь:
- Я ухожу, ведьма. Полагаю, ты последуешь моему примеру. Нам надо обсудить
распорядок действий. - Слившись с тенями, она исчезла.
"Чист, как ты". Ее слова эхом отдавались в моей голове, когда я шла по
центральному проходу к дверям собора. Я слышала эти слова снова и снова, когда
украдкой пробиралась к берлину, слышала их, когда мы вновь выехали этой ночью на
прибрежную дорогу.
ГЛАВА 33
Я просыпаюсь и удивляюсь
Мы провели в пути уже несколько дней, держась, главным образом, течения Луары.
Дорога, которой мы следовали, была не самая прямая: после Анже мы ехали, пожалуй,
скорее на восток. Позднее мы изменим своей приверженности к Луаре в пользу Роны и,
таким образом, повернем прямо на юг. Конечно, не я планировала наш маршрут - этим
занимался отец Луи. И хотя я иногда требовала остановиться здесь или там, чтобы хоть
изредка провести ночь в нормальной постели, скорость нашего продвижения
определялась лунным календарем - ведь нам необходимо было достичь перекрестка
дорог до новолуния: оно, как мне сказали, поможет в том, что я собиралась сделать. Если
же пропустить новолуние, придется дожидаться повторения лунного цикла. Этого я не
хотела: раз уж я поехала, значит, поехала.
Вот почему мне предстояло позаботиться, чтобы мы достигли к новолунию того
уголка Прованса, где призраки прожили свои подлинные, смертные жизни. И там, у
перекрестка, где хоронят самоубийц, за пределами разрушенного города, имя которого я
не стану называть, во мраке, когда луна повернется к нам своей темной стороной, я
сделаю что смогу, чтобы освободить Мадлен, а потом... По правде сказать, я не знала, что
буду делать потом.
Сновидения, которые я так неосторожно вызвала по пути из Рена, вконец меня
опустошили. Дыхание долго еще оставалось затрудненным, сердце стучало с перебоями, в
руках и ногах накопилась усталость, которую я могла объяснить лишь предшествующим
напряжением сил. Пророческий сон сбил меня с толку, так же, впрочем, как и все то, что я
сделала для Мадлен в Анже, и все, что узнала в Туре. Короче говоря, я невероятно устала.
Я взяла карту и попыталась, впрочем безуспешно, определить наше
местонахождение, отыскав Бурж. О времени я не имела ни малейшего представления,
видела лишь, что луна стоит высоко и ночь в самом разгаре. Alors* [Здесь: словом (фр.).],
я сидела в карете вялая, умиротворенная, любуясь игрой лунного света на водной глади,
время от времени задремывая.
При ярком синем свете луны, залившем землю, мы проехали бледно-призрачный
Блуа (только потом я узнала, что это был Блуа, расположенный севернее от
предполагаемого маршрута, на берегу Луары). Фасады зданий светились, прибрежные
тополя склонялись, чтобы полюбоваться собой в отливающей серебром реке. Узкие
извилистые улочки круто поднимались от реки и терялись из виду. Над городом нависал
большой замок, светившийся как вторая луна. Бревенчатая гостиница у реки манила меня,
но нет... Мы проследовали дальше.
Сейчас, глядя на карту, я вижу, что мы, наверно, проезжали Амбуаз еще до Блуа. Я
этого не помню, хотя с картой не поспоришь... Но я так устала, поэтому та ночь не
отложилась четко в моей памяти, ведь и маршрут наш тоже не отличался четкостью -
приходилось петлять из-за призраков.
...А впрочем - нет: я припоминаю Амбуаз. Я действительно могла разглядеть
темную громаду замка над рекой, его бойницы, выступы и галереи, окна в нишах, его
затененный профиль, изрезанный machicoulis* [Машикули (фр.) - навесная бойница,
галерея на крепостной стене.], на которые выкатывались маленькие пушки, защищавшие
замок во времена Средневековья. Глядя на все это сквозь тяжелые веки, я не жалела, что
мы проезжаем мимо, - может быть, мне вспомнилась история: именно с балконов замка в
Амбуазе были выставлены, как мрачное украшение, головы гугенотов после раскрытия
давнего заговора в Ла-Реноди. Тишина той ночи в Амбуазе, который мы проезжали по
берегу реки, напоминала о молчании этих отрубленных голов. Наверно, я боялась, что они
заговорят в моих снах.
...В конце концов Морфей восторжествовал: внезапно я почувствовала, что шея моя
ослабла, что голова тяжело падает то вправо, то влево, а каменно-тяжелая рука
соскользнула с колен. Вскоре я крепко спала.
Проснулась я от ясно различимого скрежета гравия под большими колесами
берлина. Мы ехали медленно: по-видимому, здесь был участок плохой дороги.
Припоминаю, что услышала в тот момент еще кое-что необычное: тишину (значит, мы
едем уже не по берегу реки) и вороний крик неподалеку. Послала ли Себастьяна
Малуэнду, в облике ворона, чтобы наблюдать за мной... или то была она, сама Себастьяна,
следящая за мной глазами птицы? Невероятно! Но я вновь вспомнила глаза ворона из
своего сна, и разве я недостаточно узнала, чтобы исключить это слово - "невероятно" -
из своего словаря?
(Здесь, в море, на борту корабля, я несколько раз видела в своей каюте жирную
черную крысу. Поднимешь порой глаза от этих страниц, чтобы обдумать фразу или
обмакнуть перо в чернила, - и вот она уже сидит рядом со шкафчиком для провизии и
смотрит на тебя. Зная, что эта крыса величиной почти с кошку прекрасно может
прокормить себя на борту судна, я тем не менее подкармливала ее, бросая на пол то
кусочек сыра, то шкурку ветчины. Поистине я стала ее хозяйкой. Иногда, хоть мне
неловко об этом говорить,
...Закладка в соц.сетях
