Жанр: Фантастика
Книга теней
... немного посидела в берлине, закрыв дверь на задвижку, не поднимая штор, но
сейчас ничего не могу вспомнить об этих мгновениях: беспокойство одолевало меня, и
мысли путались. Лопату я легко разыскала, а мешки у меня были. Я выбрала одежду
достаточно темную для копания в могилах (по крайней мере, так мне казалось), а поверх
натянула кучерский камзол с многочисленными карманами, "позаимствованный" в
гостинице с крючка для одежды.
Наконец я заставила себя выбраться из экипажа и, прихватив с собой "орудия
труда", стараясь оставаться незамеченной, направилась разыскивать кладбище. Я
пробиралась из тени в тень, избегая фонарей и освещенных окон, под которыми буквально
проползала, опасаясь встретить кого-нибудь любопытствующего или, что еще хуже,
непрошеного доброжелателя. И вот цель достигнута (если верить плану местности), но
кладбища нет. Никакого кладбища! Я вновь и вновь изучала незатейливую карту, вертела
ее так и сяк, поворачивалась сама то так, то эдак, пока наконец не убедилась, что именно
здесь мне и следовало быть. Но ведь кладбища не было! Там, по сути, вообще ничего не
было. Карта привела меня к боковой двери небольшого полуразвалившегося дома,
черного, как деготь, и, по-видимому, заброшенного. Если в его дворе и хоронили кого-то,
то едва ли в освященной земле.
Не зная, что предпринять дальше, я побродила еще немного, стараясь держаться
самых темных мест. Можете вообразить мое облегчение, когда я случайно наткнулась на
низкую ограду из кованого железа вокруг небольшого участка за домом - он-то и был
кладбищем! Об этом свидетельствовал и знак на его калитке: было темно, зажечь огонь я
не осмелилась и нащупала выпуклый крест - символ кладбища - пальцами. Впрочем, я
не была в этом окончательно уверена, так как не могла толком разглядеть его, не говоря
уже о том, что ничего не видела там, за оградой. А вдруг это огород, клумба или площадка
для игры в шары? Проклиная отца Луи, я перешагнула через низкую ограду, задев ее
зазубренный верх полой кучерского камзола. И тут я увидела явные признаки того, что
искала, - унылые белые надгробные плиты, вкривь и вкось торчащие из земли, как ряды
гнилых зубов. Кладбище занимало не больше сорока шагов в длину и двадцати в ширину.
Я забеспокоилась, то ли это кладбище, которое указано на карте, но потом подумала: ну и
что? Это такая же освященная земля, как и на любом другом погосте. Ведь есть же здесь
крест на ограде! Должна, впрочем, сказать, что в моей голове тут же зародилась мысль,
весьма меня озаботившая: если все же это не освященная земля, не пойдут ли прахом все
наши труды на перекрестке дорог? Пытаясь прогнать эти опасения, я взялась за лопату, на
рукоятке которой красовался серебряный набалдашник.
Из кармана камзола (до чего же была удачной идея украсть... нет, одолжить этот
камзол!) я вытащила белую восковую свечу толщиной в мое запястье и зажгла ее,
потратив несколько фосфорных спичек. Я переходила со свечой от могилы к могиле,
низко наклоняясь, чтобы прочитать даты, - ведь мне было велено брать землю из свежей
могилы.
Даты! Mon Dieu! Прошли века: здесь лежали умершие в Авиньоне давным-давно,
многие - в один и тот же год. Холера, без сомнения. Или вражеское нашествие. Что же
делать? Что делать? Сойдя с жесткой травы на землю и встав на колени, я увидела могилу,
показавшуюся мне недавней: на ней еще не выросла трава. Надгробный камень еще без
надписи, не успел покрыться мхом и лишайником. Взрыхленная земля несколько
облегчила мою задачу. Я подгоняла себя: к полуночи мне надо было успеть на
перекресток дорог. И я копала, пока не заполнила оба мешка кишащей червями землей.
Мысленно попросив прощения у обитателя могилы, я заровняла ее как смогла.
Связав мешки вместе бечевкой (должна, не без смущения, признаться, что учла
любую мелочь, которая мне могла понадобиться, битком набив карманы веревками и
всякой всячиной), я перекинула их через плечо - один мешок спереди, другой - сзади.
Лопату я прихватила тоже, зная, что на перекрестке дорог она понадобится мне вновь.
Сняв нагар со свечи двумя смоченными слюной пальцами (этими же пальцами я затем
изобразила в воздухе подобие креста), я потихоньку тем же путем выскользнула с
кладбища. Дойдя до берлина, забросила в него мешки. Часы на городской башне
показывали, что у меня осталось меньше двух часов, чтобы добраться от Авиньона до
перекрестка дорог.
Вскоре я уже катила на юг, в сторону Ле-Бо. Вот теперь я вспомнила о паводке. А
что если дороги стали непроезжими? А что если?.. Но вскоре я убедилась, что по мере
продвижения к Ле-Бо уровень местности повышается, что меня вполне устраивало. По
существу, дорога, ведущая к Ле-Бо, вьется у подножия холмов, на которых и стоит этот
город, так что порой кажется, будто вся его каменная громада вот-вот сползет вниз. Потом
дорога идет по долине, оттуда уже легко добраться до города даже на таком большом
экипаже, как мой.
В давние времена, несколько столетий назад, Ле-Бо был значительным городом,
более того - столицей империи. Жители острова Сардиния и городов, расположенных
неподалеку отсюда, - Арля, Марселя - состояли в вассальной зависимости от сеньоров
Ле-Бо. Этих феодалов было не так много, несколько сот, но у них были тысячи
подданных. Они занимали должности сенешалей, командовали армиями Пьемонта и
Ломбардии, флотом Неаполитанского королевства, их дочерей жаждали заполучить в
жены наследные принцы первейших европейских стран.
Но все это давно минуло.
У меня нет ясного представления, как это все рухнуло. Конечно, тому, что осталось
от города, нанесла тяжелый урон революция, но все же я не могу объяснить упадок такого
значительного места, знаю лишь, что он пришелся на середину семнадцатого века. (Отец
Луи поведал мне об этом позже, ночью, не вдаваясь в подробности. "Никаких вопросов
больше, - сказал он. - Час настал". Что ж, так оно и было.) Но я поняла, что священник
и Мадлен жили и умерли в другом городе, неподалеку от Ле-Бо, который теперь так
изменился, настолько захудал, что стал неузнаваемым. Здесь поработал великий ваятель
- время. То, что некогда было городом, стало тенью на карте веков, не отмеченной на
картах нашей эпохи. Я даже не могу точно указать его местонахождение, знаю лишь, что
он расположен, вернее, располагался в долине к югу от Ле-Бо и к северу от Арля.
Поднимаясь к Ле-Бо той ночью, я видела в свете фонарей кареты следы его былого
величия: каменные остовы домов, стены, поднимавшиеся и опадавшие перед моими
глазами как застывшие волны. Увидав на выступе скалы фундамент замка, я мысленно
надстроила над ним величественные стены. Я представила себе окна, облокотясь на
подоконники которых дамы, вызывавшие некогда всеобщее восхищение, и почтенные
мужи озирали принадлежавший им мир (так им, должно быть, казалось). Городские улицы
были узкими, крутыми и неровными - берлин продвигался медленно. Это меня вполне
устраивало: я хотела увидеть хоть что-то, не имея времени для прогулки пешком. К тому
же мне все время приходилось точно следовать маршрутом, указанным на карте:
повернуть налево, повернуть направо, спуститься сначала в одну долину, а потом в
другую, где была похоронена Мадлен.
Итак, я медленно ехала мимо руин Ле-Бо. Несколько домов все же не рухнули -
пустые, без дверей, с зияющими окнами без ставен, похожими на открытый рот немого.
Ужасное зрелище, оно только усиливало меланхолию, которая, казалось, стала моей
участью. Вот почему я так обрадовалась, когда берлин слегка ускорил ход, увлекаемый
собственной тяжестью, - явный признак того, что дорога пошла под гору.
ГЛАВА 41
На перекрестке дорог
К полуночи я была там, где мне и следовало быть, - на южной оконечности долины
за Ле-Бо, близ города, названия которого я не знала, у пересечения не двух даже (как я
себе представляла), а трех дорог. У перекрестка.
Но где же могила? Как я найду могилу? Все вокруг заросло сиренью, а воздух был
напоен ароматом можжевельника, который в лучах солнца блестит, наверно, как золото.
Было темно, и я не могла в этом сейчас убедиться, но, думая о перекрестке, я всегда
представляла себе его в багрово-золотистых тонах. А вот и ответ на мой вопрос о могиле:
у дороги, которая шла прямо на юг, я увидела недавно расчищенный прямоугольник
земли. Форма его, даже при очень слабом, тусклом лунном свете, слабее света фонаря,
навевала мысль о могиле, гробе.
Лошади были необычно возбуждены, встревожены чем-то. Я опасалась, что они
встанут на дыбы и мне тогда не совладать с ними. Остановив берлин, я спустилась с козел,
чтобы накормить лошадей кусками моркови и редиса, которыми загодя набила карманы
кучерского камзола. Это, кажется, если не успокоило, то развлекло их. Я отошла от
лошадей, размышляя, то ли они мне внушают страх, то ли я просто боюсь идти прямо к
могиле.
Подойдя к ней поближе, я увидела, что низкорослые кусты вереска убраны, а
верхний слой песчаного грунта взрыхлен, и похоже, руками. У изголовья могилы лежало
небольшое распятие из белого мрамора, - по крайней мере, оно когда-то было белым, а
теперь покрылось темными пятнами, края его растрескались. Если бы крест стоял
вертикально (а его положили на землю явно с умыслом), то доходил бы мне до голени, не
выше. Надписи на распятии не было. По давней привычке я перекрестилась.
Странную смесь чувств испытывала я: раздражение, и надежду, рвение и сознание
собственной праведности, словно была крестоносцем; в голове звучало: "Мне отмщение,
и Аз воздам". Ощущала прилив сил: сейчас вернусь к берлину, возьму лопату и мешки с
освященной землей и начну... Но застыла как вкопанная, увидав призраков на узкой
дороге, позади берлина. Их фигуры, словно освещенные изнутри, ярко выделялись во
мраке новолуния - я не могла найти этому объяснения. (На море мне приходилось видеть
пятна света, испускаемого некоторыми морскими тварями. Возможно, и призраки, столь
зависимые от воды, светились в ту ночь схожим образом, не знаю...) Хочу добавить: я не
имела ни малейшего представления, что делать с этой землей и лопатой, если бы стала
копать, не дождавшись отца Луи. Я содрогаюсь при мысли, что могла бы обнаружить,
если бы взялась за дело сама: ведь и то, что мы извлекли из могилы, было достаточно
ужасно.
Странно, но, увидев призраков, я подняла глаза к небу, раскинула руки и
запрокинула лицо, словно ожидала дождя. Я пыталась оценить силу ветра, как будто
прислушиваясь к приближающейся буре. Но было тихо. Мертвая тишина. А что если
Мадлен вернула реку в берега, успокоила ее, если именно призраки, уж не знаю,
намеренно или нет, ускоряли подъем воды в ней?
Мы стояли, разделенные дорогой, призраки - рука об руку. Их очертания были
четкими и зловеще яркими, словно они отражали лунный свет. Священник был в своем
обычном черном одеянии, белый воротничок, казалось, отливал серебром. На Мадлен -
все те же холщовые лохмотья, и хотя я привыкла видеть ее в них, но только теперь
поняла, что это были клейкие, пропитанные воском клочья того платья, в котором ее
хоронили.
И тогда мне пришло в голову, что я никогда не видела, как призраки прикасаются
друг к другу. Предполагала, что для них это невозможно, но ведь касались же они меня
иногда. И вот они стояли передо мной, взявшись за руки с какой-то детской невинностью.
Они казались грустными и испуганными, но им, как и мне, похоже, хотелось поскорей
приступить к делу. Мысли их, очевидно, текли по одному руслу, потому что они
произнесли хором: "Ты пришла". Их голоса, слившиеся в один, разорвали тишину,
рассекли ее как клинком.
- Да, пришла.
- Спасибо.
- У тебя есть... освященная церковью земля?
Казалось, отец Луи рассержен из-за того, что вынужден задавать этот вопрос.
Конечно, он на меня сердился: его возмущала сама необходимость прибегнуть к силе,
скрытой именно в этой земле.
- Да. - Я сделала жест в сторону стоявшего позади них экипажа, где лежали
мешки.
- Хорошо, - сказал отец Луи. - Давай ее сюда.
- Пожалуйста, - добавила Мадлен, улыбнувшись и потянув священника за руку.
- Пожалуйста, - повторил он за ней. - Ты хорошо поработала, ведьма, накопала
эту землю, привезла ее сюда. Благодарю тебя. - Он взглянул на Мадлен. - Мы оба тебя
благодарим.
И вот мы втроем стоим у могилы. Лопата у меня в руках, мешки лежат по обе
стороны. Все молчат. Слышится отдаленный лай одичавших собак, - к счастью, он не
приближается. Неподалеку кричит ворон, и крик его успокаивает меня, придает
уверенность.
Наконец мне велено начинать копать.
Земля песчаная, сухая и легкая. Эта долина избежала наводнения. Я вспомнила, что
не повстречала ни реки, ни озера, ни ручья на пути к перекрестку. Как же удалось
призракам сохранить столь четкие очертания и стоять теперь вот так у края могилы,
взявшись за руки? Ответ я не нашла. Сила воли - таков был бы, несомненно, ответ
призраков: это объяснение, возможно, и было самым верным. Думаю, и луна сыграла
свою роль... Но здесь мне следовало быть очень осторожной: я где-то читала, что ведьмы
слишком склонны приписывать все странности действию луны. На ум мне пришла фраза,
впервые услышанная в С***: "Существует необъяснимое".
Быстро работая лопатой, я вскоре стояла уже по колено в неглубокой яме. Рядом
лежали кучи каменистой земли. Внезапно я почувствовала, как лопата ударилась о
крышку гроба, расколов гнилое дерево. Опустив фонарь в могилу, я убедилась, что это
действительно гроб, и подняла глаза.
- Продолжай, - сказала Мадлен. Священник кивнул, соглашаясь с ней.
Я окопала песчаную землю со всех четырех сторон, и гроб целиком открылся
нашему взору. Тряпкой, которая вообще-то была блузой, извлеченной из несессера еще
раньше, ночью, когда я впервые испачкала руки, наполняя мешки на кладбище, я стерла
землю с крышки гроба. Древесина действительно была гнилой, но целой и сравнительно
гладкой, в чем я убедилась, потрогав ее рукой. Форма гроба, суженного с одного конца,
ясно показывала положение тела в нем, и я застыла, глядя туда, где должна была
находиться голова, почти готовая поверить, что вот-вот крышка гроба откроется,
поскольку та, другая Мадлен толкнет ее изнутри. Но никаких сюрпризов, никаких чудес
не предвидится: я поняла это, подняв глаза на призраков. Они... не знаю даже, как бы
лучше это выразить... были испуганы, трепетали, с нетерпением ждали дальнейшего? Все
это можно было бы сказать и обо мне, но мои чувства этим не исчерпывались.
Время шло. Мгновения, может быть, минуты, пока я отчищала крышку гроба от
песка, въевшейся грязи, мелких камешков... Все мы знали, но никто не говорил, что нет
никакой нужды делать это, однако нас охватила нерешительность...
- Ты не откроешь его, ведьма? - спросил священник с подчеркнутой учтивостью:
мы каким-то странным образом поменялись ролями, и теперь уже призраки полагались на
меня, рассчитывая, что я сделаю то, о чем не имела никакого понятия. Ни малейшего
представления...
Сидя на краю могилы, я голыми руками продолжала счищать с гроба мягкую
песчаную землю. И тут, еще не осознав, что делаю, я просунула пальцы под крышку и
приподняла ее. Ожидая какой-то помехи - гвоздей, колышков, даже проржавевших
петель, - я потянула, по-видимому, слишком сильно и, не встретив никакого
сопротивления, чуть было не упала назад, когда услышала голос священника: "Нет!"
- Нет, - прошипел он возбужденно. - Еще не время! Мешки...
И я поспешно закрыла крышку. Скорее, я дала ей упасть, и она встала на свое место,
словно ее никто и не тревожил. Я ничего не успела увидеть внутри гроба, но оттуда
повеяло сырым зловонием, заставившим меня отвернуться.
Священник показывал на джутовые мешки, лежащие возле могилы.
- Прежде открой и приготовь мешки! - приказал он.
Я открыла их один за другим, отгибая жесткие края. Хорошо помню, как сильно
отличалась темная, словно кофейная гуща, и жирная кладбищенская земля от легкой,
цвета жженого сахара земли с перекрестка.
То, что произошло дальше, хотя было это всего лишь несколько дней назад,
смешалось в моей голове. Я стала одновременно наблюдателем и участником.
Отец Луи извлек откуда-то книгу, похожую на Библию, но она не была Библией, а
только напоминала ее своей тяжестью. Не знаю, что это была за книга, не могу сказать.
Он подал мне ее туда, где я сидела, на край могилы, и она раскрылась, упав на мои
подставленные ладони. Вижу ли я отмеченное место? Да, вижу. Я должна прочитать этот
отрывок задом наперед, снизу вверх, справа налево, громко, слово за словом, а прочитав
один раз, тут же начать снова. Читая, я должна была высоко поднять правую руку в
сторону новой луны, держа ладонь вывернутой наружу. (На это он обратил особое
внимание.) Мне надлежало читать, пока он не остановит меня, нанизывая эти латинские
слова одно на другое, так что получалась какая-то нелепая цепочка. Сама не знаю, что я
читала той ночью, не могу извлечь ни малейшего смысла из этой декламации. Слова,
всего лишь слова, не более. Единственное, что могу сказать наверняка: если бы они
читались так, как были написаны, слева направо, то составили бы описание некоего
ритуала римской католической церкви. А так, как я их читала, задом наперед, они были,
как я уже сказала, не более чем словами, но складывались каким-то образом в заклинание.
И чему же мне предстояло стать свидетельницей, когда это заклинание...
...Отец Луи открыл гроб сам, на этот раз медленно. Деревянная крышка отделилась
со звуком ломающегося льда. Все это время я продолжала читать. Стоит ли говорить, что
читать вот так - по-латыни, задом наперед, держа вывернутую правую ладонь раскрытой
в сторону луны, было не так-то просто, требовало нешуточной сосредоточенности?
Занятая своим делом, я не сразу увидела содержимое раскрывшегося гроба. Не заметила я
и того, что, как я думаю, случилось в тот же миг, - исчезновения призрака, моментально
водворившегося в предназначенную смертным могилу.
Когда же взглянула вниз, на раскрытый гроб, то увидела высохший труп в знакомых
лохмотьях. Черты лица были неразличимы. Его положение в этом узком сосновом ящике
больше всего напоминало позу зародыша: он лежал, свернувшись, на левом боку,
подтянув колени и склонив голову... Я ожидала увидеть совсем другое: или Мадлен,
такой, какой я ее знала, или неузнаваемую кучу костей - обычный скелет. То, что
предстало моему взору, было ни тем ни другим, а вернее... и тем и другим. Когда я сидела
на краю могилы, произнося слова заклинания, пытаясь одновременно заглянуть в гроб... я
увидела, что труп перестал быть трупом! То, что было мертво, ожило.
Мадлен, та Мадлен, которую я знала, каким-то образом сошла в гроб, чтобы заявить
право на свой бренный прах. Заглянув в гроб сразу же, как только отец Луи раскрыл его, я
бы, вероятно, увидела просто останки смертного существа. Тлен. Кости. Может быть,
сохранившиеся лучше, чем обычно. Но к моменту, когда я увидела это там, в могиле,
Мадлен уж словно начала воссоздаваться. Отрываясь время от времени от страницы,
которую читала, и бросая взгляд вниз, я стала свидетельницей полного ее воссоздания из
останков. Эта мертвая, потемневшая от времени кожа, туго натянутая на кости, вновь
стала девушкою по имени Мадлен. Живой Мадлен де ла Меттри - так, по крайней мере,
казалось. Такой она оставалась недолго. Очень недолго.
Я видела, как высохшая кожа становится мягкой и заполняется плотью, как кости
соединяются в суставах. Кожа вновь обрела цвет, присущий живому человеку. Волосы и
ногти начали... расти с быстротой, немыслимой для смертного. А потом... потом я увидела
шею, которая мгновением раньше была всего лишь выемкой на кости, неким изгибом.
Там, где был профиль Мадлен, медленно проступало ее лицо, обращенное к небу; она
лежала, глядя вверх, на священника. Я это видела, могу поклясться! Помню последнее
слово заклинания, произнесенное мною, - Dominus* [Господь (лат.).], после чего веки
Мадлен приподнялись и - какой ужас! - ее красивые карие глаза словно застыли,
превратившись в вязкое желе, и она долго еще улыбалась этими глазами отцу Луи.
Я взглянула на священника и увидела, что из его глаз катились слезы и застывали на
щеках, пока он совершал свой, как видно нелегко дававшийся ему, обряд. Смочив
большой палец каким-то маслом из серебряного флакона, он начал короткими взмахами
руки крестить воздух над могилой, не переставая при этом читать Misereatur* [От misereor
(лат.) - испытывать сострадание.] и Indulgentiam* [От indulgentia (лат.) - отпущение
грехов.]. Это был обряд соборования, исполняемый для спасения души: "...милостью
Святого Духа помоги ей, Господи, прости ей грехи ее, спаси и прими душу ее".
Воссоздание Мадлен завершилось: на моих глазах исчезли безобразно длинные
ногти трупа, скрученные, как когти животного, а ее волосы, спутанные в черный узел,
распрямились и стали такими, какими, вероятно, были, когда она умерла... Но еще до
этого отец Луи взял прядь ее волос и несколько ногтей, которые легко отделились от
пальцев. А она лежала на спине и выглядела так, как в день своей смерти, - если бы не
вырванное горло, она была бы красивой.
Теперь отец Луи приступил к обряду другого рода. Я видела, как он вытащил из
складок своего одеяния продолговатый чугунный котелок, чуть длиннее кисти его руки,
бросил туда спутанные волосы, обломки ногтей и вылил остаток масла из серебряного
флакона. Все это время он что-то бормотал; единственные слова, которые я сумела
разобрать, - lavande et miel, лаванда и мед, - их он и добавил в котелок и, крепко
сжимая его, заставил... заставил нагреться (как - не знаю), и пар начал с шипением
вырываться из отверстия в крышке.
А я продолжала читать все тот же отрывок в десятый или, может быть, в двадцатый
раз.
...Недолго пребывала Мадлен в том состоянии, обрести которое стремилась веками:
красота ее стала исчезать, плоть разрушаться.
- Быстрее! - крикнул священник. - Теперь быстрее! - Не зная, чего он хотел от
меня, я могла лишь повторять его действия. Он подтащил один из мешков поближе к
голове Мадлен, я подтянула второй к противоположному концу гроба. Я возобновила
было чтение, но священник остановил меня взмахом руки. - Дело сделано, - сказал он.
Значит, заклинание подействовало. А может быть, церковное проклятие утратило свою
силу... Но отец Луи молчал. Его глаза были устремлены на Мадлен, чье недолгое
оживление сменилось смертным тленом. И вновь я могла лишь повторять то, что делал
священник: брала горсти земли и бросала их в могилу, где как живая лежала Мадлен; на
ее лице, в ее широко открытых глазах все еще можно было различить улыбку. - Только
правой рукой! - сказал мне отец Луи. - Пользуйся только правой рукой, той, которую
благословила луна. Погружай ее в землю сжатой в кулак, раскрывай ладонь, а потом
сжимай снова. Набирай землю и разбрасывай, разбрасывай над ней... И старайся делать
это одинаково, совершенно одинаково каждый раз. - Сам-то он, как я заметила, вовсе не
придерживался этого правила: работал торопливо, обеими руками, покрывая верхнюю
часть тела Мадлен землей так быстро, как мог. Но я все делала так, как он велел.
Хотя движения священника немного замедлились, я работала все так же. Двадцать,
тридцать, сорок раз я опускала кулак, вытаскивала его и разбрасывала землю над телом...
девушки, суккуба, призрака, доброго духа... над телом Мадлен. Рука болела. И я, и инкуб
молчали. Я гадала, могла ли Мадлен говорить. Полагаю, что да, могла. Наверно, она
молчала, потому что у нее не было слов, кроме "прощай", а этого она говорить не хотела.
По-видимому, я сделала все, чего от меня ожидали, если речь идет о луне и ритуале
чтения задом наперед. Теперь я знала наверняка, что исполнила свою миссию. От меня
больше ничего не требовалось: я стала простой свидетельницей происходящего.
Отец Луи опорожнил свой мешок первым, я - вскоре после него, работая одной
рукой, той, которую "благословила луна". Мадлен, еще полностью сохранявшая свою
телесность, покрыта слоем освященной земли. Во время этого колдовского погребения все
мое внимание было сосредоточено на нижней части тела Мадлен, на ее ногах. В этом мне
повезло: я никогда не смогла бы проделать то же, что отец Луи, - закрыть освященной
землей широко открытые глаза Мадлен, ее блаженную улыбку. Она не моргала, когда
земля падала на ее лицо. Я с трудом сдержалась, чтобы не отвести взгляд, так потрясла
меня ее готовность принять эту землю. И тогда отец Луи произнес последние слова
прощания: "Sit tibi terra levis, моя Мадлен". Он повторял их снова и снова, каждый раз,
когда осыпал ее лицо горстью освященной церковью земли.
- Да будет земля тебе пухом, - говорил он вновь и вновь. - Да будет земля тебе
пухом.
И вот Мадлен уже вся покрыта землей. Тогда я подумала: все кончено - сейчас мы
вернем на место крышку гроба, возможно, свершим еще один обряд, каким-то
непостижимым образом попрощаемся с ней. Но нет.
Как описать то, что произошло дальше? Поймите, у меня не так много времени: я
слышу, как наверху таскают взад-вперед дорожные сундуки, капитан выкрикивает
команды, все готовятся к заходу корабля в порт не позднее чем через час. (Ричмонд -
наш порт назначения, Ричмонд, в штате Виргиния...) Что ж, я опишу необычный конец
этой истории обычными словами.
Я увидела, что Мадлен задвигалась под своим земляным одеялом. Пока мы засыпали
ее освященной землей, она не мигая смотрела на нас, вернее, на священника. Уже не в
позе зародыша в утробе матери, а на спине; она лежала совершенно неподвижно все то
время, что мы работали. Но теперь она, казалось... вновь свертывалась в утробный
завиток. Медленно и очень изящно... подобно тому как течет вода, неторопливо
разгорается огонь, дует ветер... И вот она уже лежит, свернувшись, словно в чреве матери.
В этот миг я поняла, что мы достигли своей цели. А так как положение, которое она
приняла, красноречиво свидетельствует о бессмертии, я не перестаю размышлять: а что
если Мадлен вновь обретет жизнь в каком-нибудь ином обличье? Я и сейчас думаю об
этом. И если она действительно... живет, надеюсь, что живет мирно и безмятежно.
Если бы мы тогда сразу
...Закладка в соц.сетях
