Жанр: Фантастика
Книга теней
...воляя ей самой проделывать то же со мной. - А этот
маленький дьявол вовсе не так уж мал! Говорю тебе так, потому что об этом всегда
спрашивают мужчины, а ты в чем-то на них похожа. - Она поинтересовалась, всегда ли
я сухая. - У тебя не идет кровь? - повторила она свой вопрос. - И когда я ее наконец
поняла, ответила:
- Да, иногда. Но, насколько я понимаю, нерегулярно. - Это показалось ей
интересным, но больше она ничего не сказала, а вместо этого приблизила свой рот к
моим... подношениям и приняла их так, как и подобает истинному ценителю.
- Ты и вправду счастливица, - задумчиво говорила она позднее, когда мы лежали
в моей узкой постели. У меня накопилось так много вопросов, мне о столь многом
хотелось сказать... но я не вымолвила ни словечка. Я вспоминала то, что произошло
совсем недавно: все, что вытворяла я, и все, что проделывали со мной. Признаюсь: я
смогла только сказать:
- Хочу еще.
- Быть может, как-нибудь в другой раз. Не забывай, мой друг, что ты молода, а я
совсем выбилась из сил.
Она встала и попросила собрать одежду, разбросанную по всем четырем углам
комнаты, и помочь ей одеться. И надо сказать, это было не самое слабое по чувственности
ощущение, испытанное мною в ее присутствии.
Я проводила ее до двери, и мы немного постояли там: она одетая, я - нет.
- И запомни, - сказала она, посмотрев мне прямо в глаза. - Я нахожу тебя
красивой. Правда. - Я поблагодарила, потому что поверила ей. И потом, держа одну руку
на дверной щеколде, подняв другую раскрытой ладонью вверх, она добавила: - Мой тебе
совет: никогда не делай бесплатно то, что ты делаешь лучше всего.
Я предложила ей денег - не знаю точно, сколько она взяла. Должна сказать, что
ценю уроки Арлезианки гораздо дороже, чем те несколько монет, что они мне стоили.
Расставаясь, я спросила, смогу ли увидеть ее вновь.
- Helas* [Увы (фр.).], нет, - сказала она. - Я уезжаю на рассвете или даже
раньше, если les acteurs* [Актеры (фр.).], с которыми я должна вскоре встретиться,
отговорят меня ложиться спать. - После того как мы поцеловались на прощанье и
пожелали друг другу bonne chance* [Счастье, успех (фр.).] и courage* [Смелость,
мужество (фр.).], Арлезианка покинула меня.
Я наблюдала за ней из окна и обрадовалась, когда она обернулась, чтобы... Нет, то
был не взмах руки, а поднятый кулак - приветствие, выражающее силу, сопровождаемое
теплой улыбкой. И только потом она ласково помахала рукой.
Последнее, что я помню о той ночи, - как я смотрела сквозь дребезжащее стекло в
окне второго этажа вниз, на площадь, туда, где исчезла Арлезианка, вдаль, на
полноводную реку, вверх, на огромную темную массу дворца и бледную луну,
размышляя, какой силой она может обладать, надеясь (эту надежду я выразила вслух в
молитве, которая, впрочем, была обращена не к Богу), что эта сила дополнит мою, когда
мы наконец достигнем перекрестка дорог. Мой сон не был крепок: весь остаток ночи я
грезила об Арлезианке.
И вот настал день седьмой, день деяния, яркий и солнечный.
Я проснулась рано, полная решимости осмотреть окрестности. Не было сомнений,
что мы уже недалеко от желанного перекрестка, - почему бы тогда не уделить время
изучению местности? (По правде сказать, мне больше хотелось возвратиться в кофейню и
не столько начать новый день, сколько продолжить ночь.) Видимо, пока я спала, прошел
сильный дождь, и за завтраком хозяйка, узнав о моем намерении, не очень-то вежливо,
даже грубо спросила: "Вы что, грязи не видели?" Она сказала, что вряд ли я увижу в
Авиньоне что-либо, кроме грязи, поскольку прошедший ночью дождь вызвал подъем
воды в реке. ("Чертова Рона!" - воскликнула она.)
- И все-таки я прогуляюсь. - В ответ хозяйка презрительно фыркнула и поставила
передо мной тарелку с тремя яйцами всмятку.
Со склонов Арденнских гор стекали вниз стремительные потоки, еще выше
поднимая уровень воды в Роне и ее притоках. За завтраком я узнала также, что речная
вода подошла уже к городским стенам близлежащего Воклюза; набережная там
полностью затоплена, и вся окружающая местность напоминает огромное, словно из
жидкого серебра озеро. Авиньону, даже после ночного дождя, досталось меньше: у меня
была возможность осмотреть улицы - лишь немногие из них затопило.
Конечно же, я направилась прямо в кофейню. Официанты посыпали песком
скользкую от дождя брусчатку террасы. В углу склонилась над номером "Le monde
illustre"* ["Мир в иллюстрациях" (фр.).] какая-то женщина, явно не Арлезианка. И хотя я
осмотрела каждый закоулок, надеясь внезапно ее увидеть (вопреки тому, что она говорила
о своих планах), Арлезианка так и не появилась. Это изрядно испортило мне
удовольствие, которое я могла бы получить от созерцания авиньонских
достопримечательностей.
Впрочем, вряд ли многое из того, что я видела там, достойно упоминания, но, говоря
так, я вовсе не хочу унизить город Авиньон, это, скорее, свидетельствует о том смятении
чувств, в котором я пребывала... Да, наконец настал этот день - день деяния. Мы были
совсем близко от перекрестка дорог, а новолуние наступит в ближайшую ночь.
Среди всего этого потопа - паводка, страха перед ним - мысли мои прыгали, как
камешек по воде, одна сменяя другую. Конечно, Арлезианка и вновь усвоенные уроки, но
также... Не имею ни малейшего понятия о морских путешествиях, даже на лодке никогда
не плавала, а ведь скоро окажусь среди безбрежного океана. Меня пугало то, что я
прочитала в романах о портовых городах и нравах моряков. Каждый представлялся мне
пиратом. Среди них я вряд ли сойду за мужчину.
Но больше всего меня беспокоило в то раннее утро в Авиньоне - подействует ли
мое колдовское искусство.
Переполненная всеми этими одолевавшими меня заботами, я бродила по еще пустым
улицам, стараясь как можно лучше вжиться в роль любознательного путешественника.
При свете дня дворец казался... менее впечатляющим. Какой-то голый, некрасивый,
да просто уродливый, какая-то крепость, а не дворец; он был выстроен в четырнадцатом
веке согласно принципу "не претендовать на похвалу потомков" - как сказал бы
изощренный в искусстве околичностей англичанин. Кстати, самым ярким моим
воспоминанием об этом утреннем визите во дворец был как раз англичанин: то был
первый в моей жизни случай, когда я говорила по-английски не в классной комнате и не
про себя, а вслух.
С этого утра в Авиньоне многое из увиденного на юге окрасилось для меня в
мрачные, похоронные тона, казалось мертвыми каменными руинами. Возможно,
причиной тому была сама природа нашей миссии... Неминуемо приближающейся и
действительно похоронной по своей сути.
Очутившись на другом берегу Роны, в Вильнёв-лез-Авиньон, я некоторое время шла
по колено в грязи. Это местечко тоже мало чем могло меня привлечь (здесь опять же моя
вина), разве что большими круглыми крепостными башнями и сильно разрушенными
стенами цитадели. Деревушка казалась полупустой, населенной лишь детьми, старухами и
собаками, греющимися в лучах утреннего солнца. Улиц, по существу, не было, дома же
были столь непривлекательны, приземисты, что казалось, они упали и лежат
разбросанные вокруг на неровной земле как засохшие виноградины, твердые и
безжизненные. Чтобы мой рассказ не показался слишком безотрадным, упомяну, что,
проходя через деревню, видела незатопленное водой поле лаванды, которое придало
Вильнёву более веселый вид и немного подняло мое настроение.
Вернувшись на другой берег, я повстречала стайку монахинь в серых рясах. Они
прошествовали мимо, причем каждая улыбалась, поравнявшись со мной, - если бы я и
без того не была озабочена, этих улыбок хватило бы, чтобы вогнать меня в меланхолию до
конца дня.
Возвратясь в Авиньон около полудня, я наняла гораздо более быстрый, чем берлин,
экипаж и хорошо заплатила кучеру, чтобы он отвез меня за город.
Мы направились в залитый водой Воклюз, на что кучер согласился, только получив
еще несколько монет. Пришлось всю дорогу терпеть его бесконечные вздохи: он полагал,
что мне нужен скорее гондольер, чем кучер. В конце концов мы выехали на высокое
место, и мне представилась возможность полюбоваться прославленными ландшафтами
Прованса. Странным показалось мне, когда мы выбрались из этой сырой, а то и вовсе
затопленной низины на сухую землю, что здесь не росли высокие деревья и живые
изгороди, к которым я привыкла. Здесь цвел лишь вереск и редкий пахучий кустарник,
кое-где в отдалении виднелись кипарисы, и казалось, все живое, в том числе и болезненно
чахлые, искривленные оливковые деревья, жмется к земле, низко склоняется в страхе
перед солнцем, или морем, или надвигающимся мистралем. И повсюду - нагромождения
скал.
Велев кучеру остановиться, я сошла с двухколесного экипажа, который
слабосильная лошадь затянула-таки в горку, где было посуше. Кучер, казалось, был рад
возможности устроиться поудобнее на козлах, надвинуть на глаза шляпу, чтобы
защититься от лимонно-желтого дневного света, и ждать, пока его не сморит сон, что, без
сомнения, вскоре и случилось. Что касается старой клячи, то с моей стороны было бы
добрым поступком дать ей постоять спокойно: я надеялась, что она так и будет стоять до
моего возвращения. Решив немного изучить окрестности, я пошла дальше пешком.
Мои новые, но, увы, уже разбитые башмаки давно насквозь промокли. Холмистая
местность вокруг, серо-зеленые каменистые склоны, поросшие кустарником, были усеяны
лепешками сохнущей грязи.
Наконец я очутилась в залитой солнцем лощине, села под оливой, ветви которой, как
веер, трепыхались над моей головой, и сняла башмаки. Потом легла на спину,
прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь близким жужжанием пчел, пастушеской
свирелью где-то в отдалении и блеянием овец. Какой сладкой колыбельной казались мне
эти звуки!
Но когда я уютно устроилась в этой холмистой провансальской низине, под
тенистыми ветвями древнего оливкового дерева в разгар по-летнему теплого дня, мне
захотелось спать - ведь и ночь, проведенная с Арлезианкой, и весь мой путь на юг были
полны тревог. И все же я не заснула, а погрузилась в размышления. Мое внимание
привлекла белая скала, самая большая из всех: казалось, что ветер, дождь, солнце и время,
словно скульптор, изваяли одну из ее сторон. Вскоре мои мысли приняли совершенно
определенное направление.
Эта скала напомнила мне о чем-то виденном ранее. О церкви. Той церкви, в которую
я ненадолго зашла в каком-то городе на моем извилистом пути на юг. Прежде всего мне
вспомнился собор в Бурже, и я была почти уверена, что не ошиблась, но клясться в этом
не стала бы. Соборы путаются в моей памяти. И я вспомнила тогда на этом холме,
вдыхая ароматы тимьяна и розмарина - трав, которые мяли своими копытами пасущиеся
вдалеке овцы, - вспомнила вот что.
Над дверями в одном из соборов я увидела тимпан и стояла под ним какое-то время,
разглядывая его сводчатую, покрытую лепниной поверхность. Мимо меня шли
путешественники, паломники, верующие, ежедневно посещающие собор (все-таки думаю,
что это был Бурж, но это мог быть и Тур, где Мадлен так напугала меня), прихожане
входили в собор и выходили из него через огромные трехстворчатые деревянные двери. Я
стояла неподвижно, как статуи в стенных нишах внутри собора. Фриз просто ошеломил
меня.
Да, я довольно долго разглядывала эту лепнину, но только через несколько дней
здесь, на холмах Прованса, накануне новолуния... только теперь я поняла, что было
вырезано на этом бледном камне.
Я видела - столь же ясно, как это пятно, расползающееся по белизне скалы, словно
вода, поднимающаяся в реке, - тимпан шириной в пять саженей, высотой в два
человеческих роста в центре под сводом. На нем была изображена борьба за одну
человеческую душу, всего-навсего. Но это истинное произведение искусства
подразумевало гораздо большее.
Насколько я могла припомнить, изображение располагалось в трех ярусах: в первом
из них - непреклонный Христос с распростертыми руками на Страшном Суде, над Ним
парит сонм крылатых ангелов с добрыми человеческими лицами. Под Ним - спутанный
клубок, в котором корчатся грешники и одержимые бесами. Нижняя часть тимпана
заполнена фантастическими существами, характерными для средневекового искусства.
Большинство этих существ - ужасные химеры, чьи черты искажены отблесками
пламени, гореть в котором их только что осудил суд над всеми живыми и мертвыми. (Эта
скульптура представляется мне теперь полной жизни, а вовсе не статичной.) Среди
осужденных на вечные муки можно различить нечестивых - представителей
нехристианских религий и язычников: евреев, каппадокийцев, арабов, индусов,
фригийцев, скифов, римлян, - все они одинаково одеты, но легко опознаваемы. (Были,
конечно, и такие, кого я не смогла определить.) Еще больший интерес вызывали
скульптуры, изображающие обитателей более низких миров, какими их представляли в
Средние века; то, что постигшая их кара особенно сурова, понятно уже по тому, что им
определено место под "нечестивыми", ниже языков адского пламени. Там были кентавры:
до пояса - люди, ниже - ослы; сциллы - женщины-волчицы, медведицы или
дельфины; одноногие люди, с головы до пят заросшие волосами; циклопы, пигмеи, люди
без ртов, безголовые существа - по глазу на каждом плече, рты над сердцем; женщины с
коровьими хвостами, копытами на ногах, губами на кончиках грудей. Но больше всего
меня поразила главная часть композиции - та, где Христос вершит суд.
С обеих сторон от стоящего с распростертыми руками, словно отбрасывающего
души направо и налево Христа - по три ангела, у каждого в руке мерило страстей.
Ближний к Христу ангел держит весы, так что даже самый недалекий из верующих
поймет суть изображенного. "Добро" в виде легких клубящихся облаков возносит
кружащуюся, словно в водовороте, душу. Другие души опускаются в высокие языки
пламени. И там, там, в самом центре композиции, перед Христом и держащим весы
ангелом... стоит на коленях девушка, покаянно сложив руки, словно свидетельствуя о
своем бессилии. Ее лицо красиво, но невыразительно. Ясно, что она ожидает суда над
собой. А из-за широких каменных одежд Христа выглядывает маленький черт с рогатой
головой, крючковатым носом и выставленной вперед волосатой козлиной ногой, полный
решимости заполучить душу девушки во власть Сатаны.
Именно этот момент был запечатлен в камне - суд. Какую часть описанной сцены я
увидела в Бурже, Туре или где-то еще, а какая родилась в моем воображении - не знаю.
Как говорят в таких случаях призраки: не это главное... Мне тогда показалось странным (я
и теперь так думаю), что душа, ожидающая Страшного Суда, - девушка, не мужчина,
даже не женщина, а именно девушка. Стоящая на коленях в центре вечной битвы, древней
как мир, девушка. Девушка, как Мадлен.
И тогда я почувствовала... Даже не знаю, как описать то, что я почувствовала, резко
приподнявшись (так что больно уколола голову о ветку оливкового дерева), сидя на этом
скрытом от мира в лощине голом холме, рядом с большой белой скалой, залитой чистыми
золотыми лучами полуденного солнца. Осмелюсь ли я назвать это откровением?
Можете себе представить, что почувствовала я в тот день, внезапно осознав, что,
когда стемнеет, мне предстоит стать игроком, актером на сцене мира, в драме, в которой,
что совершенно очевидно, некогда выступали в главных ролях Бог и Дьявол. Мне
предстоит участвовать в великом противостоянии, применить свое искусство в
противоборстве сил... назовите их как вам будет угодно... Добра и Зла, Хаоса и Порядка. И
все это предстоит мне! Мне!
Сердце учащенно билось. Глаза наполнились слезами. Я чувствовала, как мое лицо
расплывается в улыбке. А в голове звучали слова, которыми Себастьяна закончила свое
горестное повествование о Греческом ужине. Я слышала эти слова, отмеченные не
грустью, не сожалением, я слышала в голосе моей сестры торжествующие, ликующие
нотки: "Мы кое-что значим. Хотя мы, колдуньи, живем на окраине жизни, мы кое-что в
ней все-таки значим".
Эти слова показались мне боевым кличем.
Я побежала назад, к экипажу, держа башмаки в руке, легко и быстро, словно всю
жизнь прожила в этой холмистой местности. Прыгая с камня на камень, я останавливалась
только для того, чтобы сорвать оливки, казавшиеся мне спелыми. Ну и вкус! Никогда не
ела раньше оливки прямо с дерева и поэтому сначала с трудом подавляла желание
выплюнуть, такие они были маслянистые, горькие, острые... Но когда притерпелась, мне
стало казаться, что я... ощущаю вкус самого солнца, белых скал и грубых, льнущих к
земле трав, благоухающих солью и морем... Enfin* [Здесь: словом (фр.).], мне казалось,
что я пробую на вкус сам мир, целиком! Оливки всегда будут возвращать мне этот миг, их
вкус всегда будет связан для меня с радостью. И я ее чувствовала! Радость от того, что
узнала, поверила впервые в жизни, что у меня есть роль в этом мире. Возможно, она еще
точно не определена, может быть, никогда не будет точно определена, но у меня есть
роль, которую я должна сыграть. Никто не убедит меня в обратном, никогда... Да, этот
мир был моим, и иным будет теперь мой путь в этом мире, что бы ни случилось в эту ночь
новолуния.
С разбега я чуть не налетела на спящего кучера, еще не уверенная, следует ли мне...
Да! И я закричала ему в ухо, грубо потрясла за плечо. Вздрогнув, он проснулся. А я
смеялась, смеялась громко, не сдерживая себя, - наверно, это случилось со мной впервые
в жизни. Мой смех эхом отдавался среди холмов, отражался от скал, катился над этим
неказистым ландшафтом, заглушая тишину, заглушая жужжание пчел, блеяние овец и
свирель пастуха.
Мне кажется, что я и теперь слышу этот смех.
ГЛАВА 40
Осквернительница могил
Кучер был явно недоволен: ведь я нарушила его идиллический сон. Подумаешь,
велика важность! Я громко рассмеялась ему в лицо. Если бы он счел меня безумцем, то
ошибся бы не так уж сильно; я действительно была сама не своя из-за наступающего через
несколько часов новолуния, жаждала его прихода, страстно желала испытать свое
искусство на перекрестке дорог. Действительно лунатичка!
Я приказала кучеру поспешить назад, в авиньонскую гостиницу. А так как он мечтал
избавиться от меня не меньше, чем я - вернуться в город, дорога для нас обоих была
легкой и приятной. Солнце начало клониться к закату, и древний город в его лучах
казался золотистым... нет, засахаренным, медовым, как будто река, солнце и
неподвижный воздух сговорились и заставили город блестеть, словно омыв его дождем из
расплавленных цукатов.
Я поднялась в свою комнату, шагая через ступеньку. Все, чего я хотела, - поскорей
позвонить в латунный колокольчик и вызвать призраков. Когда я увидела под этим
колокольчиком, лежащим на подоконнике, там же, где я его оставила, листок бумаги, то
была сначала удивлена, а потом разочарована. Листок был толстый, сложенный вчетверо.
Развертывая его, я вспомнила о той записке, что получила от Мадлен в Равендале, с
мольбой: "Помоги мне", написанной кровью (она обмакивала перо в зияющую на горле
рану).
На этот раз никакой крови - черные чернила, излишне, на мой взгляд, красивый,
витиеватый, незнакомый мне почерк. Я сразу же, не прочитав еще ни единого слова, даже
не пробежав написанное глазами в поисках отсутствовавшей подписи, догадалась, что это
рука отца Луи.
Записка содержала план местности и краткие указания: что мне надлежит делать в
этот вечер, как добраться до перекрестка дорог, где призраки будут ждать меня в полночь.
Я не очень-то обрадовалась тому, что прочитала.
В записке недвусмысленно сообщалось, что мне следует отправиться, взяв с собой
лопату, на небольшое кладбище рядом с папским дворцом и наполнить два джутовых
мешка (предусмотрительно положенные поперек кровати) освященной землей, вырытой
из свежей могилы. Моп Dieu! Это уж слишком! К длинному перечню моих характеристик
добавится еще и "осквернительница могил". Ты мужчина. Ты женщина. Ты ведьма... Ты
кладбищенский вор, копающий во мраке ночи могильную землю!.. Нет, я вовсе не
обрадовалась этому указанию. Но что мне оставалось делать?
Далее мне надлежит погрузить мешки с землей в берлин и ехать (без Этьена,
заметьте) к перекрестку дорог, отмеченному на карте. К счастью, благодаря своей дневной
прогулке я немного познакомилась с окрестностями Авиньона и имела приблизительное
представление, куда ехать. (Перекресток дорог - точного местонахождения я указать не
могу - находился среди холмов Альпилл близ Ле-Бо, к северу от Арля.) Принимая во
внимание темноту, тяжесть берлина, который надо медленно провести по незнакомым и
нередко крутым, узким дорогам, я рассчитала, что мне потребуется не менее двух часов
пути. Этого времени должно хватить. В ближайшие часы, как я прикинула, мне предстоит
под покровом ночи сделать многое. К счастью, ночь обещала быть темной: Луна,
находящаяся на одной линии с Солнцем, повернется к Земле своей неосвещенной
стороной.
Таков был план, вернее, его первая часть. Он казался мне достаточно простым,
несмотря на то что у меня имелись некоторые возражения и вопросы, главный из которых:
зачем надо наполнять освященной землей два мешка, чтобы извлечь из могилы то, что
осталось от бренного праха Мадлен? Пройдет еще немного времени, и я получу ответ.
Получив от сына хозяйки гостиницы (ничуть не более дружелюбного, чем она)
тарелку тушеного мяса, я уселась обедать. Стояла тишина, я чувствовала себя
удивительно спокойной, хотя и была преисполнена решимости. Слышала, как время от
времени входили в свои комнаты и выходили другие постояльцы. Смотрела из окна на
стоящих на берегу реки и замеряющих уровень воды людей. Внизу медленно проехала
повозка, груженная мешками с песком. Кругом, как птицы, носились дети, возбужденные
происходящим. Наводнение для них было всего лишь приятной переменой в устоявшемся
порядке жизни.
Я присела на край кровати, чувствуя, что устала, но о сне не могло быть и речи.
Взяла башмаки и, поколотив ими о камин, сбила с каблуков в огонь прилипшую грязь.
Вытащила игральные карты и разложила пасьянс, для чего пришлось немного
смошенничать. Короче говоря, занималась то одним, то другим в ожидании часа, когда
надо будет начать действовать. Ждала, когда стемнеет и взойдет луна. И вот наконец она
появилась на небе под аккомпанемент стука моего сердца. Меня беспокоила
неопределенность: что ждет меня в предстоящую ночь и в последующие дни? Мысли,
которые подсказывало мое бодрствующее сознание, были не слишком приятны, поэтому я
в конце концов решила отдаться во власть сна... Но и заснуть, увы, не смогла: металась и
переворачивалась с боку на бок, пока окончательно не запеленала себя в шерстяное
одеяло.
Все эти нескончаемые часы я безуспешно пыталась изгнать из головы мысли о
могилах, разбитых гробах и разлагающейся плоти, о морском путешествии и морской
болезни, шторме и компании просоленных морских волков - поймут ли они, кто я? Гнала
прочь страх перед будущей моей одинокой жизнью: в новой стране, без дома, друзей и
родного языка. Цеплялась за надежду опять встретиться с Себастьяной: ведь новой ведьме
полагалось принимать у себя в доме свою "мистическую сестру". Конечно, Себастьяна
однажды тоже отправится в морское путешествие, чтобы повидаться со мной. Но радость
от предвкушения этой встречи быстро испарилась, стоило мне лишь подумать о ведьмах,
которых мне придется принимать, шабаше, который предстоит созывать. А что если это
будет ужасная банда, способная испугать далее сестер, участвовавших в Греческом
ужине? Раздумья мои были мрачнее ночи... Но я не могла позволить, чтобы они мучили и
дразнили меня (и особенно теперь, когда от новых земель меня отделяют всего лишь
несколько часов плавания!). Было бы неразумно, бесконечно думая обо всем этом,
придать моим мрачным мыслям более четкие очертания... Конечно, подобное неизбежно
приходит в голову, но сейчас это всего лишь вспышки моего возбужденного сознания.
И вот наконец наступила полная темнота. Я собрала свои вещи и покинула
гостиницу.
Берлин я отыскала без труда, поскольку загодя приказала Этьену (который, судя по
всему, славно повеселился в Авиньоне: я не видела его со дня нашего приезда в город)
поставить карету на самой темной и безлюдной улице, какую он сумеет отыскать. Он
оставил записку хозяйке гостиницы, и та объяснила, как добраться до указанной им
улицы. Этьен хорошо позаботился и о лошадях: они были накормлены, напоены и уже
запряжены.
Повернув за угол и выйдя на улицу, где стоял экипаж, я почувствовала смущение,
непонятно почему, берлин стал казаться мне еще больше и нарядней. Возле кареты
суетились две старухи и молодой человек: освещали фонарем ее раззолоченные и
разукрашенные бока, соскребали, чтоб получше рассмотреть, грязь, забирались на
ступеньку, пытаясь заглянуть в окно. Хорошо еще, Этьен спустил все шторы, как я ему и
приказывала. И, наконец, одна из этих женщин, более толстая, попыталась (какая
наглость!) открыть дверцу кареты, предварительно оглянувшись по сторонам. Она была
заперта, конечно. (Ключ, как я надеялась, лежал в условленном месте над правым задним
колесом.) До чего же мне хотелось напугать эту нахальную корову по примеру ведьм
былых времен: послать ей какое-нибудь видение, сделать так, чтобы дверная скоба
осталась в ее руке, превратившись в кость или извивающуюся змею... (Когда-нибудь,
возможно, я овладею колдовством и такого рода.) В конце концов эта бесстыжая стерва с
глухим стуком спрыгнула с подножки кареты, и любопытствующее трио убралось
восвояси. Я же подошла к берлину под встревоженное приглушенное храпение лошадей,
приветствующих меня.
Несессер, надежно прикрепленный ремнями позади кареты, был на месте. Жаль, что
никто не взломал его, освободив меня от оставшейся одежды, которую я никогда не стану
носить, и от чувства вины за то, что избавилась от нее. Впрочем, я быстро заполняла
несессер все новыми и новыми книгами, с которыми, разумеется, не желала расставаться.
(Только через несколько дней, в открытом море, я осознала, какие сокровища оставляла на
темной улице в этом дорожном сундуке, перетянутом лишь несколькими потертыми
кожаными ремнями.)
Я
...Закладка в соц.сетях
