Жанр: Фантастика
Книга теней
...ео, улыбаясь и нисколько не смущаясь своей
наготы.
Он подошел ко мне и встал рядом, но прежде натянул свои синие штаны и нашел
сабо, валявшиеся на дорожке сада. Эти его действия я восприняла как новое сотворение
мира.
Стоя рядом со мной, Ромео просто сказал:
- Пошли. - И, оценив положение солнца на небе, добавил: - У нас еще есть
немного времени.
Он положил руки мне на плечи. Мы стояли лицом к лицу в шаге друг от друга.
Казалось, он сейчас поцелует меня (и хоть мне и неловко так говорить, я была готова к
этому), но он повернул меня спиной к себе, и я почувствовала, как зеленый халат
соскальзывает с моих плеч.
- Можно я его надену? - спросил он. - Не замерзнешь без него?
Я сумела выдавить улыбку в знак согласия, стоя рядом в одной тонкой белой
сорочке. Халат на Ромео смотрелся невероятно красиво, хотя и был несколько тесноват на
груди и в плечах. Казалось, что загорелая кожа Ромео так и пылает сквозь шелк, еще более
подчеркивая его изумрудный цвет. Он развязал пояс халата, чтобы сделать его более
свободным. Я проследила за взглядом Ромео, скользнувшим вниз, и обнаружила, что
соски грудей выдают мое возбуждение. Ромео расплылся в улыбке, потом схватил меня за
запястья, когда я подняла руки, чтобы закрыть ими грудь.
- Зачем? - спросил он. Я не ответила, руки мои упали.
Я осознавала, что многие из моих тогдашних ощущений я испытывала впервые.
- Пойдем! - сказал Ромео, и я последовала за ним. Его деревянные башмаки
стучали по утрамбованной земле дорожки, ведущей из сада, все быстрее и быстрее, и вот
он пустился бежать. Зеленый шелк, как крылья, развевался за его спиной. Мы пробежали
мимо участка стены, залитого солнцем, мимо окон студии и розария. Ромео бежал все
быстрее и быстрее, а я следом, даже не зная, куда мы направляемся. Он обернулся ко мне,
все еще улыбаясь, и замедлил бег, протянув руку. Я попыталась достать ее, но... слишком
отстала от него, а может, он дразнил меня. Я остановилась рядом с ним, когда Ромео
замедлил свой бег, скинул сабо и отшвырнул их к стене, проделав все это очень
грациозно, почти не сбившись с шага. Я с радостью последовала его примеру,
избавившись от своих глупых комнатных туфель.
За розарием, когда мы приблизились к окружающим имение дюнам, Ромео вновь
протянул руку, и на этот раз я сумела ее схватить. Мы бежали рядышком, смеясь, оба
босые. Я чувствовала, как полы его шелкового халата омывают мои ноги, словно волны...
Да, волны. Ведь мы неслись так быстро к морю... Я остановилась, вернее, мое тело
остановилось, и только тогда я осознала, что страх быстро охватывает все мое существо.
Перонетта, именно о ней я вспомнила, а также о многих реальных и метафорических
приливах, которые совсем недавно угрожали мне, едва не став причиной моей смерти. Но
не благодаря ли этим самым приливам я оказалась здесь, в этой милой обители, рядом с
этим прекрасным юношей?
- Что с тобой? - спросил Ромео, обернувшись.
- Ничего, - ответила я, и мы продолжили свой бег. В тот день мы с Ромео
спустились по дюнам вниз от Равендаля к морю. Мы бежали по тропинке, и высокие
травы цеплялись за шелк наших одежд, царапали кожу.
Когда день уже клонился к закату, перед очередным приливом мы шли вдоль берега
по пепельно-серому суглинку. Ромео отпускал мою руку, только когда это было
необходимо, с тем чтобы тут же взять ее обратно. Мы выманивали двустворчатых
моллюсков из их узких нор, бросая туда пригоршни соли, которую Ромео хранил в
маленьком ведерке в разветвлении дерева, стоящего на вершине дюны. Собирали мидий с
остроконечных скал в полу халата Ромео, как в мешочек.
Было поздно. Солнце вот-вот зайдет. Мы услышали отдаленный гул, возвещающий о
возвращении прилива: скоро он придет, заключив в свои объятия мириады морских звезд,
раков-отшельников и медуз, расшевелит мидий, полностью изменит очертания бухты. Но
я буду в безопасности на берегу, поскольку не хочу вновь, как тогда с Перонеттой,
испытать на себе угрозу, исходящую от прилива.
Не говоря ни слова друг другу, мы пересекли дюну по почти нехоженой тропинке.
На этот раз бледные травы, острые, как заржавевшее лезвие, впивались нам в кожу, наше
движение замедляли полускрытые в земле раковины и камни. Ромео шел впереди, время
от времени оборачиваясь и протягивая мне свободную руку, - другой рукой он
придерживал полу халата с мидиями: он карабкался вверх, и я слышала, как скользкие
раковины щелкают друг о дружку, словно раздается болтовня изо рта, полного черных
зубов.
Позднее, вечером, мы сидели с Ромео вдвоем в обеденном зале. Я была
разочарована, узнав, что мы не будем все обедать вместе каждый вечер. Но мое
разочарование продлилось недолго: войдя в зал, я обнаружила большой стол, накрытый на
двоих без особых затей: две медные миски, две кружки и две миниатюрные вилки, а также
хлеб с толстой коркой, кубик масла и две бутылки простого вина. Ромео, конечно, был
уже там. Когда я вернулась в мастерскую, чтобы переодеться, он куда-то ушел. Я не
видела комнат, где он жил. Он тоже переоделся: теперь на нем были широкие коричневые
штаны чуть ниже колен и просторная белая рубаха, чем-то напоминающая знаменитые
пиратские блузы. На ногах - новая, более чистая пара сабо. Я надела первое, что
попалось под руку в гардеробе: некое подобие пижамы в восточном стиле из красного
шелка, расшитого золотом, - свободные шаровары и блузка на пуговицах. Чтобы попасть
в обеденный зал, я прошла босиком по холодному полу коридора и, войдя, нашла теплое
местечко у очага, откуда наблюдала, как Ромео хлопочет вокруг кипящего черного
горшка.
- Я сварил наш морской улов, - сказал он. Ромео тушил мидии в соусе
собственного приготовления - белое вино, чеснок и душистые приправы. - Ты готова к
ипе fete aux moules* [Праздник мидий (фр.).]? - спросил он.
Я была готова. Насытившись вволю, я съела еще немного. Мы непринужденно
болтали, смеялись. Я запомнила очень мало из того, что было сказано, но мне было
удивительно легко в компании Ромео. Все это время мы вытаскивали мидий из одного
горшка, а в другой выбрасывали пустые скорлупки. Я соскребала сладкое оранжевое мясо
со стенок раковин вилкой, пальцами. Бульон, хлеб, вино - все было очень вкусно.
Через несколько часов я расхворалась, как никогда в жизни.
Одна из мидий оказалась "испорченной", уж не знаю почему, и вызвала у меня
приступ тошноты, поноса, колики и спазмы, которые я не стану описывать.
В конце концов я устроилась на диване в мастерской, то обливаясь потом под
тончайшими простынями, то дрожа под грудой тканей из хлопка и шерсти. Я была не в
состоянии переварить даже слабый черный чай, который приготовил мне смущенный
Ромео, а вид принесенного им тонкого сухого печенья вызвал у меня приступ рвоты. В
моем животе происходило какое-то неистовство... Мне было так плохо, что меня даже не
волновало, просто не могло волновать, что Ромео, мой Ромео стал свидетелем всей этой
сцены. Да, он ухаживал за мной всю эту долгую, долгую ночь, не отходя ни на минуту.
Был момент полного отчаяния (после неудачи с чаем и печеньем), когда Ромео на
короткое время исчез из мастерской, возвратившись с какой-то взятой у Себастьяны
микстурой. Я выпила ее, хотя Себастьяна сказала Ромео, что сейчас вряд ли что-нибудь
поможет: это достаточно распространенное недомогание, которое пройдет через сутки, и я
снова буду чувствовать себя совершенно здоровой. Я быстро высчитала, что мне
предстоит мучиться еще долгие часы, пребывая в таком жалком состоянии. Я не могла
уснуть и, отчаянно желая отвлечься, отважилась наконец попросить Ромео почитать мне
из...
Ромео знал о существовании "Книги теней" Себастьяны, но не прочел оттуда ни
строчки. В ту ночь я, как потом узнала, нарушила все обычаи, попросив его почитать мне
вслух ее "Книгу". Он это сделал, правда были некоторые трудности с неизвестными ему
словами, другие он знал, но никогда раньше не произносил. Я хорошо запомнила
прочитанное, потому что внимательно вслушивалась в каждое слово, сказанное этим
глубоким голосом с бретонским акцентом, принадлежащим красивому мальчику,
которому суждено было находиться рядом со мной еще всего лишь один день.
Ромео читал всю ночь, пока я наконец не уснула. Он сидел на полу, опершись
спиной о диван из бледно-желтого шелка, на котором я возлежала в красной пижаме, -
законченная картина из жизни какой-нибудь восточной императрицы, а может быть,
императора. (Наши позы вызывали в памяти Скавронскую и ее раба.) На полу стояли две
золотые чаши - я легко могла до них дотянуться, а об их назначении легко можно было
догадаться... Enfin, я жадно ловила каждое прочитанное Ромео, все еще моим Ромео,
слово. Как он замечательно развлек меня, когда мое тело мне изменило!
ГЛАВА 28
Bufo Vulgaris*
[Жаба обыкновенная (лат.).]
Я проснулась, проспав не знаю как долго, от звука медленно открывающейся двери.
В комнате было темно, невероятно темно. Болел каждый мускул моего тела, а голова
была как пропитанная водой губка, такая тяжелая, что не оторвать от подушки. Собрав
остаток сил, пытаясь вновь обрести власть над своим телом, я протянула руку и
обнаружила, что глаза и лоб мне закрывает сложенная вдоль тряпица. Я отбросила ее в
сторону, и солнце в этот день встало для меня во второй раз.
Я пролежала на диване всю длинную-длинную ночь, меня знобило - я то
сбрасывала, то вновь натягивала на себя одеяла, которые принес мне Ромео, и всю эту
долгую ночь он, мой Ромео, провел рядом со мной. Он чувствовал себя виноватым и
тысячу раз извинялся за то, что предложил мне поесть моллюсков. Его присутствие - это
все, что мне было нужно. Как меня ни тошнило, я была очень рада, что он мне читает. Я
даже подумывала, не попросить ли Ромео почитать из книг, найденных в студии:
"Секреты молодой женщины", "Мемуары юной девственницы", "Анекдоты супружеской
любви"... но вместо этого я, конечно, выбрала "Книгу" Себастьяны.
Я чувствовала, как силы понемногу возвращаются ко мне, словно я вновь медленно
овладеваю своим телом, член за членом. И когда глаза привыкли к свету, я обнаружила,
что некая тень, движущаяся ко мне, обретает человеческий облик.
Рядом со мной стоял Асмодей, одетый так, словно это не он две ночи назад
присутствовал на званом обеде: белая блуза распахнута на груди, испачканные на
манжетах длинные рукава свисают незастегнутыми, штанины черных панталон обрезаны
у колен, сабо потемнели от грязи. Он стоял в ногах дивана, на котором мы лежали; Ромео,
правда, все еще спал, растянувшись рядом на ковре.
- Мальчик! - произнес Асмодей, возвышаясь над диваном. Ранний свет,
проникавший в мастерскую через высокие окна позади него, придавал его светлой гриве
золотистый оттенок, такой яркий, что мне пришлось отвернуться. Вновь повернулась к
нему лицом я только тогда, когда он повторил: - Мальчик! Проснись! - и с облегчением
поняла, что он обращается к Ромео, слегка толкая его ногой. - Ночь напролет
проворковали, верно, голубки? - Теперь Асмо разглядывал меня, столь великолепно, но
неприлично одетую в красную шелковую пижаму, облегавшую каждый изгиб моего тела.
Всю ночь я обливалась потом: желтый шелк дивана был влажен. Я потянулась, а потом
сжалась от страха на диване, стараясь держаться подальше от Асмодея, - "съежилась" -
это слово было бы здесь уместно, если бы я не старалась изо всех сил сидеть прямо, не
сгибая спину, и, главное, выдержать, любой ценой выдержать оценивающий взгляд этого
человека. Он стоял, держа руки за спиной, раскачиваясь взад-вперед, с пятки на носок, в
позе, выражающей задумчивость, но я-то знала, что созерцательность Асмодею вовсе не
свойственна.
Проснувшись, Ромео тут же справился о моем самочувствии.
- Спасибо, все прошло, - ответила я.
Потом он повернулся к Асмодею и сказал, глядя на него снизу вверх и улыбаясь:
- Я тебя видел во сне. Это меня поразило.
- Приятная ночная работа, я полагаю? Тебе еще предстоит хорошо потрудиться.
Петухи поют уже больше часа, так что, петушок, оставь ее и иди позаботься о них.
- Тебе что-нибудь нужно? - спросил у меня еще сонный Ромео. - Может, мне...
- Убирайся отсюда, мальчик! - Асмо пнул голую ногу Ромео. - Нас с ведьмой
ждет своя работа.
Поднимаясь с пола, Ромео, несомненно, увидел на моем лице выражение
панического страха, прочитал в моих глазах немую мольбу не уходить, но у него не было
выбора: в отсутствие Себастьяны он исполнял приказания Асмодея.
- Прежде всего разожги огонь, - велел Асмо, - чтобы прогнать этот холод. Да и
воняет здесь изрядно. А это забери с собой! - Асмо кивнул в сторону тазов с моей
ночной рвотой.
Когда Ромео проходил мимо него, Асмодей внезапно выставил локоть, попав юноше
в грудь, так что у него сбилось дыхание. Мальчик выругался, Асмо ухмыльнулся -
больше ничего не было сказано. Только когда Ромео, разворошив тлеющие угли в камине,
подошел к двери, Асмо, не спускавший с него глаз, сделал еще один, теперь уже ложный,
выпад. Как ни странно, на этот раз опасения Ромео (а они у него были) исчезли: он просто
улыбнулся и покинул нас.
В ходе этой мальчишеской игры, когда Асмодей повернулся и сделал два быстрых
шага в сторону Ромео, я увидела, что он прячет за спиной квадратную коробочку,
завернутую в гладкую золотистую бумагу и украшенную зеленой лентой.
Я спросила напрямик, но как бы в нерешительности:
- Для меня?
- Пей свой чай, - сказал Асмодей, положив коробку рядом с серебряным
подносом, который он, вероятно, и принес. Я глядела на дымящийся зелено-черный чай. Я
была достаточно знакома с этим человеком, чтобы испытывать беспокойство. - Выпей
же его, во имя Люцифера! Его прислала Себастьяна.
Я стала пить маленькими глотками чай, чувствуя себя значительно лучше. Мои
внутренности не бунтовали больше, от атаки моря на мой организм остались только
легкие колики. Чай, хоть и был солоноват на вкус, похоже, помог, и я окончательно
проснулась.
- А подарок, - отважилась я спросить, - тоже от Себастьяны?
- Нет, - ответил Асмо, садясь на дальний край дивана. - Не совсем. - Он, как бы
стесняясь, посмотрел на свои руки, словно собирался сделать признание. - Видишь ли, у
нас, мужчин, знающихся с сестрами, тоже есть своя роль. Традиции, ну и так далее.
Сказанное им меня обрадовало, и я поняла, что страх прошел. Забыла ли я
пылающие манжеты, оскорбительную игру местоимений после нашей первой встречи,
слегка завуалированные угрозы? Но чье расположение, хотя бы мимолетное, нельзя
завоевать с помощью подарка?
- Могу я открыть коробку?
- Чай. Допей чай.
Я последовала его совету. Чай доставил мне удовольствие. Был ли солью тот
кристаллический осадок, что кружился в зеленоватой жидкости цвета моря? В нем было
достаточно горечи, свойственной, пожалуй, кофе, чтобы взбодрить меня. Пока я пила, мы
разговаривали, хотя я не помню ни слова из сказанного, настолько, должна признать,
занимали меня мысли о подарке (а их в моей жизни я получала очень мало) и стесняло
присутствие Асмодея... Я пила чай и чувствовала учащенное биение сердца, но причиной
своего волнения считала, как уже было сказано, подарок и его дарителя.
- Что это был за чай? - спросила я.
- Ты ощущаешь его действие?
- Да.
Чайный осадок уже высох, оставив темный налет на дне чашки. Асмодей
приблизился, чтобы дать мне попробовать его с ложечки: это была соль, а может быть, и
сахар - язык слегка саднило.
- Очень хорошо, - улыбнулся Асмо, - а теперь прими мой маленький подарок. -
Он осторожно, слишком осторожно взял у меня чашку с блюдцем, поставив взамен
украшенную лентой коробку. Улыбаясь, я принялась трудиться над изумрудным бантом,
тисненой бумагой, но внезапно ощутила горячие руки Асмодея на своих голых лодыжках.
Мое сердце бешено заколотилось. Я почувствовала, что лицо пылает, а дыхание
затруднено, что опять-таки приписала близкому соседству мужчины. - Да, - сказал он,
- дарить именно это - своего рода традиция. Как ты знаешь, немногие мужчины
вступают в союз с сестрами... Ты могла бы в нем состоять, или же тебе это еще предстоит.
- Когда он произнес эти загадочные слова, я почувствовала, что его руки поднимаются с
лодыжек все выше в широких штанинах моих шелковых шаровар. Он крепко держал
меня, и эта хватка была бы еще жестче, если бы я сделала попытку вырваться. И я
ускорила этот странный ритуал, разорвав ленту на коробке, в то время как мышцы моего
горла сокращались, словно от боли. Теперь я дышала через рот, а сердце прыгало, как...
Как две синие жабы, прыгнувшие мне на грудь из открытой коробки.
Металлический смех Асмодея все звенел, звенел, звенел... Я подалась назад, но его
руки были уже у колен. Он придвинулся ближе. Жирные жабы своим весом как бы
удваивали тяжесть моих грудей... Они были ужасны: размером с детскую ладонь, синие, с
черными пятнами... Мой пульс бешено бился. Сердце, казалось, вот-вот разорвется.
- Разве тебе не нравятся жабы? - спросил Асмо, придвинувшись еще ближе,
совсем близко. - Ведь в них отражаются твои колдовские глаза. - Своим телом он
придавил меня к дивану, а его лицо было на расстоянии пяди от моего. - Это же всегонавсего
зверюшки. Себастьяна сказала, я должен...
- Себастьяна, - эхом повторила я, но ее имя не принесло мне успокоения, как я
надеялась.
- Да, конечно. Все это делается с ее ведома... Возьми-ка жабу, колдунья. Сделай
это! Сделай!
Я была испугана, и тут же в каждой из моих рук очутилось по жабе. Асмо,
довольный, откинулся на спинку дивана.
- Вот и хорошая девочка, или мальчик, неважно кто.
Он расположился между моими раскинутыми ногами... не это ли нарушило ритм
моего сердца?.. Да, эта сумасшедшая пульсация вызывала боль, и каждый неглубокий
вдох дребезжанием отзывался в груди. Я попыталась двигаться, но безуспешно. Сделала
попытку говорить, но... казалось, мой язык из сукна, а все тело ощущалось полым, словно
оно набито тряпками, как мумия, обреченная на жизнь после смерти. И все же, понимая,
что, если я буду поступать так, как мне велят, вся эта причудливая церемония в конце
концов завершится, я поместила обеих жаб в одну руку (я ненавижу этих тварей) и стала
гладить их дрожащими пальцами другой.
- Молодец, - сказал Асмодей, чьи руки бродили по моему телу куда более
уверенно. Я сгорала от стыда, все более и более цепенела от его близости, от касаний его
сильных рук у меня перехватывало дыхание.
- Пожалуйста, - взмолилась я, когда мне показалось, что я не смогу переносить
противную тяжесть жаб ни мгновением дольше, - пожалуйста, возьми их. - С этими
словами я протянула их ему. - И, будь так добр, убери свои руки с...
- Они мне и не нужны сейчас, - сказал Асмо, быстро вставая и поднимая руки, как
бы капитулируя. - Нет, нет, нет. - По крайней мере, я освободилась от его ползающих
пальцев. - Тебе разве не нравятся твои новые друзья?
- К сожалению, нет.
- Не имеет значения. Тебе не придется терпеть их слишком долго. Кстати, -
добавил он, глядя на каминные часы, - прошло уже несколько минут после того, как ты
выпила чай. Твое сердце, должно быть, так стучит, словно вот-вот разорвется!
- Да, это так, - сказала я, чувствуя, что к глазам подступают слезы. - Что ты... -
Я не смогла закончить фразу, положила жаб обратно в коробку и плотно закрыла крышку.
Что-то пристало к моим рукам, похожее на древесный сок или... яд с жабьей кожи.
- Bufo vulgaris или родственный ему вид, - злорадно произнес Асмо, расхаживая
перед камином. - Ужасная маленькая тварь, омерзительная на ощупь. - Задрав рубаху,
чтобы показать пару холщовых перчаток, заткнутых за пояс, он добавил: - И требующая
чрезвычайно умелого обращения... Мне понадобилось много часов, чтобы извлечь
достаточно яда из этих маленьких гадин, очень, очень аккуратно развести огонь - а то
сваришь их ненароком, - о, какое невероятное терпение необходимо для того, чтобы
ждать, ждать, наблюдая, как медленно стекает яд в чашку... Я глаз не сомкнул! Да, моя
милая, жабы, как видно, подействовали на тебя и снаружи, и изнутри. - Этот смех,
похожий на лязганье холодного железа. - Еще немного - и твое сердце внезапно
взвоет...
- Но Себастьяна? - прервала я его.
Мое горло распухало. Скоро я лишусь речи. Потом дыхания. А потом и жизни.
- Твоя названая сестра спит в своих покоях рядом с потайной комнатой, откуда
выползли твои липкие убийцы... Ты ведь не видела ее логово, не правда ли? Жаль, теперь
уже и не увидишь. Совершенно фантастическое, его содержимое может сравниться с тем,
что хранится в логовищах фессалийских ведьм. Сам не знаю, откуда она берет такие
диковины. Куски засоленной плоти. Клювы птиц, этих предвестников беды. - Он
дурачился, как мальчишка, сопровождая свои слова жестикуляцией. - Склянки с
рассолом, в котором хранятся носы распятых людей. Хранятся носы, каково?..
- И противоядия, глупец! - В мастерскую из-за гобелена, прикрывавшего дверь в
коридор, вошла Себастьяна, неприбранная после сна, с растрепанными волосами. - У
меня есть противоядия от любого зелья, какое бы ты ни попытался использовать.
В руке ее был стеклянный флакон. Она подошла и вылила густой черный сироп в
мои сложенные пригоршней ладони, приказав натереть им запястья, за ушами и... язык,
как можно глубже, насколько удастся, не задохнувшись.
- Ты, - бесстрастно произнес Асмодей, - ты...
И я поняла, что это недосказанное обвинение (в предательстве? измене?) было
обращено к Ромео, наполовину скрытому гобеленом. Себастьяна велела Ромео войти и
вручила ему фарфоровую чашу с крышкой, словно голубь угнездившуюся в его
загрубевшей ладони.
- Сделай то, что я велела, - сказала она мальчику. - И быстро!
Ромео подошел ко мне сзади и, пробормотав слова извинения, разорвал мою
красную ночную рубашку. Я была настолько ошеломлена, что даже не сопротивлялась (от
все более охватывающего меня стыда? или просто оттого, что мне стало жалко рубашки?),
когда он открыл чашу и припудрил мою грудь, шею, соски резко пахнущим порошком,
как мне показалось, истолченным из кости, долго пролежавшей в земле.
Мое сердце перестало бешено стучать, в горле полегчало. Я услышала, что
Себастьяна сказала:
- Дьявольское отродье!.. Я все знала еще до того, как мальчик пришел ко мне: когда
моя сестра в опасности, мне известно и без предупреждения смертного! О чем ты думал?
Мне следовало знать, что ты попытаешься...
- Сделать что? - парировал ее выпад Асмо. - Проучить ее, такую ведьму, это
чудовищное отклонение от нормы? Тебе следовало бы знать, что я не потерплю такую, как
она, среди нас. - Он негодующе махнул рукой в мою сторону. - Должен сказать, что
единственное, на что я рассчитывал, это взять сию ведьму тепленькой. Инкуб с таким
восхищением говорил о ее свойствах. А если ей суждено умереть, пусть умирает.
Все это время Ромео трудился надо мной, поэтому слова Асмодея не произвели
желаемого эффекта.
- Скотина! Знала, что ты способен на самые грязные проделки, но напасть здесь, в
моем доме, на одну из наших сестер!
- Ты хочешь, чтобы я признал ее одной из наших сестер?
- Животное, отвратительное, завистливое животное! - Голос Себастьяны перешел
на шепот: - Неужели ты забыл, что я могу сделать с тобой?
- Нет, - ответил он, приближаясь к дивану. Себастьяна встала между нами. Я
съежилась от страха. - А ты неужели забыла, что я имею над тобой абсолютную власть,
моя дорогая? Разве не была ты сама не своя от любви все эти долгие годы?
- Ты льстишь себе, - ответила Себастьяна. - Ты теперь не более чем пес в моем
доме, некогда любимое животное, для которого не осталось ничего иного, как умереть.
Повиноваться и незаметно исчезнуть, когда придет твой смертный час!
- Пес, говоришь?.. Ну, если я пес, то ты моя сука!
- Arrete!* [Здесь: прекрати! (фр.)] - воскликнул Ромео, подойдя ближе. -
Прекратите оба! А ты, - обратился он к Асмо, - уходи!
- Ты опозорил себя, - добавила Себастьяна. - Удались, пока Мадлен не узнала,
что ты пытался сделать, отнять у нее последнюю надежду...
- Я уйду, - согласился Асмодей, - но вернусь. И тогда, надеюсь, не увижу
больше эту...
Сказав такие слова, он быстро наклонился над диваном, взял меня рукой за
подбородок, чтобы я не могла отвернуться, приблизил свое лицо... и квакнул, как жаба.
Довольный собой, - его смех прозвучал как взрыв в тишине студии, - он вышел через
дверь, ведущую в сад, и скрылся среди роз.
Когда дверь с шумом захлопнулась, так что задребезжали оконные стекла, я
ринулась в объятия Себастьяны. Ромео по ее знаку встал на колени, чтобы укутать мои
руки складками черной камчатной ткани, оторванной от низа дивана.
- Через пару часов, - сказала Себастьяна, - яд высохнет и потеряет свою силу.
Были произнесены извинения, обговорены ближайшие планы, но единственное, что
я запомнила, - слова Себастьяны, произнесенные шепотом и обращенные скорее к себе
самой, чем ко мне: "Я всерьез опасалась, что ты умрешь".
Мы пришли к выводу, что самое разумное сейчас - лечь спать, и я удобно
устроилась в lit clos. Себастьяна говорила что-то загадочное о некой "миссии", о
"наступлении долгих, долгих дней". Видимо, для того, чтобы успокоить меня, она
добавила:
- Вовсе не предполагалось, что это будет длиться вечно, моя дорогая.
Затем, произнеся благословение или заклинание, она аккуратно притворила дверь. Я
изо всех сил старалась сдержать слезы, зная, что Ромео оставался на страже в мастерской.
И вот наконец я погрузилась в глубокий сон, чему способствовала вторая чашка чая,
которую я осторожно приняла из рук моей мистической сестры. На этот раз он был
густым и вязким, цвета тыквы.
Какое-то время спустя я проснулась и выбралась из lit clos в холодную темную
студию.
Мой сон был так крепок, что, казалось, длился несколько дней. Однако золотые
стрелки часов, отчетливо видные под стеклом, показывали какое-то непонятное время.
Были сумерки того же дня - я не проспала и ночи.
Я отвернулась от окна и увидела Мадлен, стоящую посреди мастерской. Мороз
пробежал по коже, и я поняла, что отец Луи тоже где-то рядом, хотя я и не могла его
видеть. Асмодей ушел, я знала, что его здесь нет. Через несколько минут появились
Себастьяна и Ромео: он принес приготовленный им ужин, скудный, но в
...Закладка в соц.сетях
