Жанр: Фантастика
Книга теней
...иллиант дворовому, указав рукой на
стоящий рядом со мной большой полотняный мешок, в котором я таскала свои кисти,
полуоткрытые тюбики с краской, шпатели, лезвия и... Раб опустил бриллиант в мешок.
Теперь он принадлежал мне. Графиня отправилась наряжаться к очередному сеансу.
Дворовый вернулся на свое место, показывая всем своим видом, что доволен
испытанным мной потрясением и удивлением. Но он показал и кое-что еще. Когда юноша
подползал к моему мешку, полы его халата распахнулись, а теперь он позволил им
раскрыться еще шире. Так они и лежали оба: графиня, балансируя на грани сна,
крепостной, буквально пронизывая меня своим взглядом... Осмелюсь ли я рассказать все
до конца?
Четверть часа я слушала вздохи раба, перемежающиеся дребезжащим храпением
Скавронской. Натурщица заснула (это случалось не раз), и я почувствовала, что моя кисть
замерла и что я гляжу прямо в темные, беспокоящие, странно радостные глаза юноши.
Подняла ли я юбку выше лодыжек? Расстегнула ли брошь, скреплявшую кружевную
косынку на груди? Может быть... Время шло. Конечно, мы не касались друг друга, но
наши горящие взоры слились. Этот мальчик... что за жизнь была у этого красивого и
грациозного юноши, чье льстящее мне возбуждение... словно текло жемчужным потоком?
А может быть, мне все это только казалось. Никаких слов не было сказано - только пара
заговорщицких улыбок, вздохов и смех, достаточно громкий, чтобы разбудить графиню.
- Я готова, - объявила она. Ее пышная прическа съехала набок, она вытерла
тыльной стороной ладони струйку слюны, стекавшую с густо накрашенной нижней губы.
- Но дневная часть работы уже сделана, - сказала я. Кисть дрожала в моей руке, я
уже потеряла надежду призвать себя к порядку, а то немногое, что удалось в тот день
добавить к портрету графини, пришлось вечером соскрести с холста.
- Ну что ж, ладно, - промолвила графиня и отпустила крепостного. (Я спросила,
как его зовут, но она не знала, похоже, ее ошеломила сама мысль, что у раба может быть
имя.) Вскоре графиня вновь погрузилась в сон. А я ушла, радостная, обретшая повое
богатство.
(По приезде в Париж я показывала бриллиант трем ювелирам. Наконец, четвертый
откровенно сказал, что этому камню место в музее, а не в ювелирной лавке, что по моим
следам, несомненно, идут шпионы трех предыдущих ювелиров и что если мне все-таки
удастся найти человека, обладающего достаточными средствами, чтобы купить
бриллиант, то мне с избытком хватит этих денег на всю жизнь. Поскольку я зарабатывала
достаточно, а покупатель не объявился, я оставила бриллиант себе. Он и по сей день со
мной.)
...Да, вот такую удачу и радость обрела я в России!.. И первую любовь тоже, по
крайней мере мне теперь так кажется.
Когда я познакомилась с принцем Нассау (на ужине в доме графини Строгановой),
он был в полном расцвете сил. В молодости он проявил себя в Семилетней войне и в
течение трех лет совершал кругосветное плавание с Бугенвилем. Когда принц вернулся,
его хулители и почитатели рассказывали о его словесной дуэли с королевой Таити.
Говорили, что она предложила ему корону. (Это было правдой, и он ответил отказом.) Он
был высок, широк в плечах, темноволос, с глазами необыкновенной синевы. А какой
любовный опыт он обрел, странствуя по свету!
Однажды зимним утром, через несколько недель после нашего знакомства, мы с
принцем отправились в запряженной четверкой карете на прогулку вдоль берегов Невы,
где, к моему изумлению, собрались сотни, даже тысячи паломников, чтобы принять
участие в церемонии водосвятия.
Когда лед на Неве вот-вот начнет ломаться, к ней приходят августейшие особы и
архимандрит, чтобы провести эту церемонию. Во льду делают проруби, и верующие
набирают воду, которая теперь считается освященной. Следуя жестокому обычаю,
женщины окунают новорожденных в воду, случается, что они выскальзывают из их рук и
исчезают подо льдом; матерям при этом не следует горевать, а напротив - воздавать
хвалу вознесшемуся на небо ангелу.
Этот кошмар, о котором поведал мне принц, когда мы сидели на берегу Невы в его
уютном, обитом мехом экипаже, еще более усиливался от треска ломающегося льда. Я с
ужасом наблюдала, как паломники прыгают со льдины на льдину, осеняя себя крестным
знамением, твердо убежденные, что если они упадут в воду... что ж - такова воля
Провидения. Первый из тех, кто успешно перебрался через реку, вручил серебряную чашу
с речной водой членам императорской семьи, а они вернули ему ее, наполненную
золотом.
Принц с удовольствием наблюдал за этим представлением, продлившимся целый
день. Мои же нервы были вконец расстроены: утонули двое мужчин и ребенок. Может
быть, поэтому я не оценила по достоинству тот момент (он совпал по времени с
дарованием золота паломнику), когда принц надел мне на руку большой браслет. Он был
сделан из чеканного золота, инкрустирован жемчугом и сапфирами и имел надпись:
"Ornez celle qui orne son siecle" - "Да послужит украшением той, что украшает свой век".
Через несколько дней меня вызвала домой моя королева, и я никогда больше не
видела принца Нассау.
...Драгоценности, драгоценности, драгоценности. Разнообразие бриллиантов и
других отборных драгоценных камней. Но тот браслет с надписью - память о первой
любви - значит для меня очень много. Я не ношу его и никогда не носила: художники не
носят браслетов. Но я ощущаю его тяжесть на своей свободной руке, когда пишу вам, для
вас, кто бы вы ни были.
Делай все, что в твоих силах для украшения своего века, вкладывай в это свои
таланты, красоту своих помышлений, дарующих нам силы, и обретешь могущество, и
воздастся тебе сполна.
ГЛАВА 21
Из книги Себастьяны д'Азур
"К французскому двору - Я встречаю свою королеву - Подготовка к бегству на
юг"
Когда слухи о моем возвращении в Париж и о моем богатстве достигли ушей мужа,
он послал ко мне слугу со своей карточкой и просьбой принять его. Я перечеркнула имя
мужа на карточке и отослала ее обратно, что сильно задело его: во второй раз посыльный
от него доставил письмо, в котором таилась плохо скрытая угроза. (Муж был
единственным, кто знал о моем происхождении, а его гораздо легче подделать, рисуя
портрет, чем утаить, когда оно кому-то известно.)
Мы встретились в кофейне и имели пространную беседу ни о чем. В конце концов
стало ясно: мне нужно его молчание, ему - некая сумма наличными. Сделка могла бы
состояться, если бы я не... Alors, когда этот человек осмелился заговорить о сумме денег,
которая гарантирует его молчание в течение года (он будет держать меня на привязи, не
так ли?), я начала мучить его, причинять ему боль. (Тут, конечно, впервые в жизни
сработал мой колдовской дар - тогда я об этом не догадывалась.)
И вот, когда он извлек из нагрудного кармана некий контракт, я, возмущенная,
разгневанная, представила себе, что его сердце зажато в тиски, и с удовлетворением
наблюдала, как его руки поглаживают этот самый карман, чтобы унять внезапную резкую
боль под ним. Неужели это я ее вызвала? Невероятно! Через мгновение, когда он немного
оправился ("Месье, не договориться ли нам о сумме полюбовно?"), все внутри у меня
вновь раскалилось докрасна: на этот раз я представила себе его красный язык, как я
завязываю его в узел, предварительно сняв перчатки. Да, да... он начал задыхаться.
Возможно, я и это каким-то образом вызвала. Я была заинтригована и обрадована,
наблюдая, как руки мужа сжимают его же собственную толстую шею, а цвет лица
изменяется от розового к багровому, а потом белому. Если это и вправду результат работы
моей воли, до чего же это удивительное открытие! (Конечно, никакого колдовства тут не
было, я только впоследствии задним числом поняла, что сотворила в тот день...) Чтобы
обрести уверенность в себе, из мести, да просто ради смеха, я представила себе легкие
своего мужа закрывающимися речными шлюзами, и, когда он запрокинулся назад на
своем стуле с плетеной спинкой, я обежала маленький столик - все еще верная жена, -
рухнула на колени рядом с ним и, приблизив губы к его уху, прошептала: "Ты ведь
уйдешь, не так ли? И если будешь упоминать мое имя, то лишь с восхищением?" Лишь
тогда, когда он кивнул и прохрипел, что согласен, я встала, закрыла глаза, позволила
шлюзам его легких открыться и впустить воздух. Оставив его на попечении незнакомых
людей, я незаметно выскользнула из кафе, полностью удовлетворенная, по-прежнему
приписывая "успех" своей миссии удаче и тому беспутному образу жизни, который уже
давно вел мой муж и следы которого были налицо: его растущий живот, вишневый нос,
затрудненное дыхание.
Что касается моих старых друзей, обитателей парижских улиц, то они помогали мне
так часто, столь многому научили; но разве я не пересекла целый континент в поисках
новой жизни? И никого из них не встретила. Я даже отреклась от нескольких из них, чем
вовсе не горжусь, но и сожалений не испытываю. Если же я встречала кого-то из былых
времен, то просто их игнорировала. Эти люди меня не узнавали: я ничем не напоминала
ту девочку, которой была когда-то.
А однажды старуха, с которой мы провели одну зимнюю ночь, тесно прижавшись и
согревая друг друга, попросила у меня (у меня!) милостыню. Я, конечно, отдала ей все,
что имела: деньги, на которые можно было есть и пить не одну неделю. Но мне было
невыносимо видеть, как мой новый, несравнимый с прежним облик отражается в ее
завистливых глазах.
Через несколько дней после приезда я известила двор, что готова писать портрет
королевы. Ответ был таков: мне надлежит сделать копии с четырех уже имеющихся ее
портретов, украшающих столицу, как в общественных местах, так и частных домах, и
только после одобрения оных меня пригласят писать портрет с натуры.
Я пришла в ярость, наивную и непродолжительную. Но был ли у меня выбор? Очень
скоро требуемые копии были готовы, и я отослала их ко двору. У меня не было ни
малейшего представления, по каким критериям их будут судить. В надлежащее время в
мою дверь постучали трое в ливреях и вручили приглашение ко двору - я с гордостью
отметила, что оно скреплено королевской печатью и подписью.
Итак, я отправилась в Версаль, чье великолепие не стану описывать - это
неоднократно делалось до меня.
В первый день я провела много часов, сидя на стуле с жесткой спинкой в зале, весь
интерьер которого, казалось, полностью отражался в зеркалах. Стены, действительно
зеркальные, были увешаны самыми низкопробными портретами. К счастью, я могла
остановить взор на одиноком Ван Дейке и нескольких головках Рубенса и Грёза.
Время тянулось томительно долго. Наконец явилась еще одна группка ливрейных
господ. Меня провели в вестибюль. (Куда ни глянь, мелькали слуги и вельможи:
французский двор страдал избытком раболепия, подобного которому я не встречала
нигде.) Вновь ожидание. И вот наконец ко мне подошла госпожа де Гемене, фаворитка
королевы и воспитательница сестер короля - Клотильды и Элизы. Эта женщина... -
впрочем, здесь я воздержусь и не стану высказывать своего первоначального мнения о
ней: ведь она была в дальнейшем так добра ко мне, - эта женщина, вся увешанная
драгоценностями, вошла в вестибюль, сопровождаемая не менее чем полудюжиной
мопсов.
Вскоре явилось еще несколько слуг, чтобы накрыть небольшой стол к обеду. (Я
прибыла во дворец как раз с рассветом, как всегда рассчитывая писать при утреннем
свете, а теперь близился час ужина!) Мадам и я, а также собаки - низкорослые
свиноподобные твари - проследовали к столу. Собаки ели из фарфоровых узорчатых
мисок, каждая из своей. Слуга повязал салфетки на их толстые, мясистые шеи.
Некоторые из собак, как поведала мне госпожа де Гемене, были собственностью
королевы. И действительно, они вели себя так, словно трон принадлежал им: прыгали
вокруг, лаяли, кусались и... и облегчались. Удивительно, что никому из многочисленных
слуг (по одному стояло в каждом углу комнаты и по двое - у каждой двери), казалось, не
было никакого дела до этих зловредных крепких собачонок. Я с ужасом наблюдала, как
они жевали края старинных гобеленов, гадили на савоннерийские ковры и царапали
паркет своими крошечными, стучащими по полу, отливающими черным лаком когтями.
Они взбирались на покрытые камчатной тканью кушетки, грызли позолоченные ножки
стульев. (Наверно, в этом и заключалось подлинное и устойчивое мерило ценностей
Версаля: собаки здесь испражнялись на золото!)
И только после ужина мне сообщили, что королева не может принять меня сегодня.
- Вам надо вновь прийти завтра, - объявила де Гемене, прочитав записку,
принесенную не одним, а сразу двумя слугами: один ее нес, а другой, вероятно, должен
был подхватить, если она упадет.
Я рассердилась. Но снова повторю: что я могла поделать? Может быть, больше не
приходить? В голову лезли мысли о других художниках, ничуть не хуже меня, которые
постоянно домогались внимания королевы: Тишбейн, Грасси, Лампи, Вестье, Мосни,
женщины - Маргерит Жерар, Мари-Виктуар Лемуан, Роз Дюкро, а также презренная
Аделаида Лабилль-Гиар, чьи работы были неотличимы от работ ее учителя и которая...
впрочем, это теперь не имеет значения... И когда я подумала об этих соперниках, любой
из которых приполз бы в Версаль, чтобы изобразить свору королевских мопсов, то
сказала: да, хорошо, я вернусь завтра. И уехала, но прежде пригрозила острым носком
своей туфли трепавшему край моего платья кусачему мопсу в светло-вишневом
ошейнике.
И во второй день, проведенный при дворе, я не увиделась с королевой.
На третье утро я покинула стул, предназначенный для меня в другом просторном,
продуваемом сквозняками зале, битком набитом историческими полотнами, висящими от
пола до потолка, и отправилась на прогулку. С каждым часом мое негодование все более
росло. Я решила, что никто - ни королева, ни нищий - не сможет использовать меня
впредь подобным образом.
Я шла по узкой аллее, окаймленной высокими благоухающими кустами жасмина и
жимолости, и вся кипела от праведного гнева: вот возьму и изображу королеву с
отвислыми мочками ушей, слишком тонкой верхней губой или большими руками.
Услышав какой-то шум, я обогнула живую изгородь и наткнулась на королеву и ее свиту.
Только заметив знак, поданный кем-то из свиты, я вспомнила, что должна сделать
реверанс, и, не будучи искушенной в этом искусстве, едва не потеряла равновесие.
Мадам де Г. собственной персоной вышла вперед и представила меня принцессе де
Ламбаль и Йоланде де Полиньяк, а потом, наконец, и самой королеве.
Я ничего не говорила, королева тоже молчала. Только птички на деревьях
осмеливались подавать голос. Наконец, движением, заставившим свиту замереть на месте,
королева очень медленно сделала полшага назад, с треском закрыла веер и
величественным жестом позволила мне продолжать путь в выбранном направлении. Вся
спита королевы разом вздохнула, издав свистящий звук, напоминающий шум мистраля.
Это был, конечно, необычный знак внимания, весьма необычный.
Когда я приехала ко двору на четвертый день, мне сообщили, что королева тотчас
примет меня. Так и случилось.
Должна признаться: я стала ее почитательницей сразу же, как познакомилась с ней.
Тогда, в конце восьмидесятых, она была еще красива, по крайней мере так мне
показалось. Высокая, хорошо сложенная - для тех, кому она нравилась, она была
"ширококостной", в худшем случае "полной", в распоряжении тех, кто ее не любил,
эпитетов было в изобилии. Черты ее не были вполне правильными: она унаследовала от
своих германских предков длинное узкое лицо овальной формы. Небольшие красивые
голубые глаза, показавшиеся мне добрыми, изящный маленький носик. Рот ее был, на мой
вкус, слишком мал, чтобы называть его красивым, а губы несколько полноваты, но эти
недостатки не заметны ни на одном из портретов, сделанных мной. Совсем незаметны.
Ее походка была... величавой. Она несла свою голову... - топ Dieu, прости мне мою
иронию, - она несла свою голову с таким достоинством, будто на лбу у нее было
запечатлено слово "Королева", и весь двор видел это.
Наиболее ясно, спустя эти долгие годы, мне вспоминается великолепный цвет ее
лица. Кожа была почти прозрачной. Мне было достаточно трудно передать этот эффект:
умбра для этого не годилась. Я выбрала свежую, нежную палитру и всего через три сеанса
показала королеве поясной портрет, который ей очень понравился. Именно тогда она
расширила рамки своего заказа, столь желанного для всех портретистов Франции (нет,
всей Европы!): она пригласила меня писать портреты своих детей.
Вскоре мне уже позировали чуть ли не все члены королевской семьи. Братья короля,
граф д'Артуа и граф де Прованс с женами, а также другие принцы королевской крови -
герцоги де Бурбон, Конде, Пентиевр, Конти и герцог Орлеанский. Кроме того, принцесса
крови мадам Элиза и множество менее значительных вельмож. Даже те, у кого было все,
ничего не значили до тех пор, пока не начинали мне позировать! Конечно, я была вольна
назначать цены и быстро получала требуемое. Был период, когда за шесть месяцев число
отказов превысило количество принятых мной заказов в пять раз! Но наибольший
интерес для меня представляли заказы от банкиров: в паузах между ними я делала все
остальные портреты.
Богатство меня устраивало, а известность тяготила. А в тот год, когда в Салоне
появился мой собственный бюст из терракоты работы Пажу, я поняла: настало время
путешествовать. Я проделала путь от художника до произведения искусства! Сама того не
желая, я утратила свою анонимность. Да, пришло время вновь покинуть Париж.
Готовясь к отъезду, я столкнулась с небольшим затруднением: славы у меня было
куда больше, чем верительных грамот. Требовалось официальное признание: где-то
состоять, иметь дипломы, рекомендации и тому подобное. Суета, конечно, но это было
нужно; вот почему я решила добиться приема в Королевскую Академию живописи и
скульптуры.
Я удалилась в свою мастерскую и засела за работу. Никого не видела, пренебрегала
поклонниками, отказалась от общения с немногими друзьями, что у меня появились.
Закончила невыполненные заказы, а новых не брала.
Затем последовал трудный период в моем творчестве, когда я поняла, как важна
дисциплина. Здесь требуется пояснение: наиболее уважаемым жанром живописи был
тогда вовсе не портрет, а исторический жанр, в котором мне не приходилось работать. Я
никогда бы и не взялась за него, но Академия... Достаточно сказать, что за три месяца я
произвела на свет пять полотен на мифологические темы: "Невинность и правосудие",
"Мир, возвращающий изобилие", "Венера, связывающая крылья Купидону", "Купидон,
стреляющий из лука в присутствии Венеры" и "Юнона, заимствующая пояс у Венеры".
(Другому художнику потребовались бы два, а то и три года, чтобы достичь такого
результата, - понятно, что мне пришлось выдумывать даты создания картин.) По моим
понятиям, это были довольно посредственные работы, но их оказалось более чем
достаточно, чтобы быть принятой в Академию. Честно говоря, я могла бы представить
любые картины, поскольку королева не раз высказывалась в мою пользу. В конце концов
я призналась ей во время последнего сеанса, что стыжусь этих работ, что необходимость
писать исторические полотна приводит меня в ярость, и она купила у меня все пять
картин за тридцать пять тысяч франков, пообещав держать их под замком и никому не
показывать.
В тот же день королева вручила мне рекомендательное письмо к своей сестре,
королеве Неаполя Марии-Каролине. Итак, я решила отбыть из Франции в южном
направлении, подальше от ненужной славы и чужого имени.
Из книги Себастьяны д'Азур
"Пребывание в Италии: Прочь из Рима - Великолепный Неаполь! - La Serenissima
- Я встречаю свою soror mystica"
Я отправилась прямиком в Рим, но, поскольку нашла этот древний город чересчур
оживленным из-за какой-то важной церемонии, связанной с Папой Пием VI, провела там
всего три дня и отбыла в Неаполь. Я ехала через лежащие среди гор долины, минуя города
и замки, церкви и монастыри, по пути мне попадались женщины с богатыми украшениями
на пышной высокой груди.
Неаполь... Он был великолепен! Стояло лето, все кругом было залито чарующим
золотистым свечением, напоминающим свет, излучаемый бледным топазом.
Неаполитанский свет (подлинный художник непременно спросит о местах, где сам не
был: "А какой там свет?") зачаровывает: он просеивается сквозь покрытые
виноградными лозами решетки для вьющихся растений, струится над камнем и мрамором.
Нигде больше нет таких чудесных теней, таких насыщенных красок, такой естественной
грации во всем. Прибыв из шумной суматохи Рима, я наслаждалась как высокими тонами
света и цвета, так и низкими тонами всего остального.
Я обосновалась в гостинице "Марокко" в Чиайе, на юге города. Вид из моего окна
был великолепен: море и остров Капри прямо передо мной, налево - Везувий,
изрыгающий дым и пар, направо расстилались холмы Позиллипо, усеянные белыми
домиками, казавшимися в ярких солнечных лучах окутанными алмазной пылью.
Я была настолько околдована самим городом, что не спешила явиться ко двору.
Вечерами, когда гас золотистый свет, струилось пурпурное вино, я ужинала в
компании местных жителей, завязывая с ними добрые отношения, как и надлежит
всякому путешественнику. Пару раз, а может, и чаще я танцевала тарантеллу с
мужчинами, имена которых не удосужилась запомнить.
Эти первые дни прошли вблизи Порта Капуана и Пьяцца дель Меркато, чьи
прилавки и тележки на колесиках благоухали снедью. В этих передвижных
ресторанчиках, которые возвещали о своем приближении грохотом подвешенных там
горшков и сковородок, я ела кусочки каракатиц, сваренных в пряном соусе и подаваемых
со спагетти с фруктами на десерт. Все это запивалось охлажденной лимонной водой.
Восхитительно! Наконец, совершив в одно из воскресений поездку в Помпеи, где я
наслаждалась созерцанием удлиняющихся на закате теней, я решила ехать ко двору на
следующий день. Хоть меня и не ждали, время это сделать пришло.
До меня дошли слухи, что королевская семья собирается совершить заграничный
вояж. Король Фердинанд IV и его супруга Мария-Каролина, сестра французской
королевы, отправлялись в Вену. Это должна была быть первая остановка в путешествии,
имевшем целью подготовить династические браки их детей. После короткой переписки
было решено, что я займусь портретами принца и принцесс в отсутствие их родителей.
В конце концов король и королева дали знать об успехе своей миссии: их дочери,
три Марии - Тереза, Луиза и Кристина, - займут троны Австрии, Тосканы и Сардинии.
К счастью, я закончила портрет последней из Марий к тому времени, как первое из этих
известий достигло Неаполя, и поэтому смогла избежать пышных празднеств,
посвященных этому событию, и сосредоточила свое внимание на портрете во весь рост их
брата, семнадцатилетнего принца Франческо ди Борбоне, на чью красоту не наложили
своего отпечатка (как это случилось с его сестрами, матерью и тетей) австрийские предки.
Принц... Я решила изобразить его в достаточно традиционной позе с легким
намеком на дворцовый антураж - на фоне складок тяжелой изумрудной драпировки и
двух колонн, обрамляющих чудесный вид на расположенный в отдалении
Неаполитанский залив. Я добавила несколько второстепенных деталей, таких как угол
изысканно украшенного письменного стола с глобусом и несколькими полуоткрытыми
книгами, что должно было придать принцу вид озабоченного судьбами мира,
образованного юноши, каким он в действительности не был.
Я изобразила принца в профиль, но во время сеанса он все время поворачивался ко
мне лицом, улыбаясь, не отводя широко открытых глаз, словно охваченный страстью. Я
весело объявила: "А теперь я перейду к глазам" - и попросила изменить позу. Но он
каждый раз вновь поворачивался ко мне, как цветок к солнцу. Такой соблазн! Впрочем, у
меня было много заказов, когда приходилось изображать тех, кто восхищался мною. Но к
принцу я не питала личного интереса, хоть и была польщена, и его восхищение мной не
мешало работе: я могла бы закончить его портрет даже заочно - сеансы зачастую не
более чем обряд, ритуал, исполняемый ради натурщика.
В качестве придворной портретистки я сидела рядом с принцем, когда исполнялся
"Те Deum"* ["Тебя, Бога, хвалим" (лат.).] для четырех голосов и оркестра, написанный и
спетый в честь вновь обрученных принцесс. Это дало повод для слухов: два министра с
уверенностью предполагали, что я в отсутствие королевы уклоняюсь от своих
обязанностей.
Поскольку я добиралась до Неаполя через горы, в Рим я отправилась берегом моря.
Я предпочитала передвигаться ночью, сберегая дни для счастливых случайностей. Я долго
была в пути, останавливалась где хотела, пользуясь гостеприимством местных жителей.
Каждый встреченный итальянец казался другом.
К сожалению, Рим, несмотря на множество полотен Рафаэля, не произвел на меня
большого впечатления, сама не знаю почему. Я изображала из себя путешественницу:
если и брала заказы, то быстро выполнимые - поясные портреты, писанные пером и
чернилами. Через неделю после приезда в Рим я уже стала собираться в Венецию.
По приезде я разыскала некоего Доминика Виванта Д***, к которому у меня было
рекомендательное письмо от одного неаполитанского дворянина... А может быть,
парижского дворянина? Я не помню, чем занимался синьор Д***, вероятно у него и не
было никакой профессии - он просто был богатым бездельником. Единственное, что я о
нем запомнила: этот человек не обладал ни талантом, ни обаянием, и я никогда бы не
провела еще один вечер в его компании, если бы не его любовница Изабелла Теоточчи. Ее
дом пользовался популярностью: она, по общему мнению, была "либеральных" взглядов.
Широко известная под одним именем, хотя ее брачный статус часто и внезапно менялся,
Теоточчи выбрала Д*** в любовники по каким-то своим соображениям. Кстати, когда я
еще была в Венеции, она бросила Д*** и вышла замуж за государственного инквизитора
графа А***, которого не любила. Этот союз имел свою подоплеку: в качестве графини
А*** Теоточчи стала хозяйкой салона, нередко посещавшегося такими
...Закладка в соц.сетях
