Жанр: Фантастика
Пандора Новые вампирские хроники 1.
...раскололись и тут же рассыпались в прах - все, что было, превратилось в
дымящийся пепел и с треском пронеслось по полу.
Снова подул ветер, напоенный дыханием сада, поднял золу и унес прочь, в тень
вестибюля, как стаю хрупких крошечных черных насекомых. Я зачарованно наблюдала за
происходящим.
Царица вновь сидела в прежней позе, рука лежала на месте. Они с царем смотрели в
пустоту, словно ничего и не произошло. Единственным напоминанием осталось пятно у нее
на платье.
Их глаза не замечали ни Мариуса, ни меня. В святилище воцарился покой. Только
приятный, благоухающий покой. Золотой свет. Я глубоко вздохнула. Я слышала, как масло в
лампах превращается в пламя. Мозаики живописали искусно воссозданные фигуры
верующих. Я видела, как медленно начинают увядать разнообразные цветы, и их увядание
казалось мне лишь новым куплетом в песне их роста, а коричневатые края - лишь новым
цветом гаммы, не вступающим в противоречие с прочими блестящими красками.
"Прости меня, Акаша, - тихо сказал Мариус, - что я позволил ему подойти так близко.
Я вел себя недостаточно мудро".
Я заплакала. Слезы хлынули потоком, и сквозь них я обратилась к царице:
"Ты вызвала меня сюда! Я сделаю все, что ты захочешь".
Ее правая рука медленно поднялась над бедром, вытянулась, и царица очень мягка
изогнула ладонь в манящем жесте из сна, но на этот раз улыбки не было, ее застывшее лицо
не изменилось.
Я почувствовала, что меня захлестывает что-то невидимое, чему невозможно
сопротивляться. Оно исходило от ее руки, протянутой в приветственном жесте. Приятное,
мягкое, ласкающее. Не только лицо, но и все мое тело залила краска удовольствия. Я
двинулась вперед, меня обволакивала ее воля. "умоляю тебя, Акаша! - тихо сказал Мариус. -
умоляю тебя именем Инанны, именем Изиды, именами всех богинь, не обижай ее!"
Мариус просто не понимал! Мариус никогда не был знаком с ее культом! А я была. Я
знала, что ее дети, пьющие кровь, должны были становиться судьями злодеев, и, следуя ее
законам, пить только из осужденных. Я увидела бога темной пещеры, знакомого мне по
видению. Я все понимала.
Я хотела все объяснить Мариусу. Но не могла. Не сейчас. Мир переродился, все
системы, построенные на скептицизме или эгоизме, оказались хрупкими, как паутина, - их
нужно было смести. Мои личные минуты отчаяния были всего лишь экскурсами в нечистую,
эгоцентричную черноту.
"Царица Небесная, - прошептала я, сознавая, что говорю на древнем языке. С моих губ
сорвалась молитва: - Да не победит царя Мертвых и его невесту никакая сила Амон-Ра, Бога
Солнца, ибо она правит звездными небесами, луной и теми, кто приносит в жертву злодея.
Да будут прокляты те, кто использует это чудо во зло. Да будут прокляты те, кто попытается
его похитить!"
Я чувствовала, как меня, человека, сковывают запутанные нити переданной Мариусом
крови. Я ощущала ее поддержку. Мое тело ничего не весило.
Меня приподняло по направлению к царице. Ее рука обвилась вокруг меня и откинула
с моего лица волосы. Я протянула руки, чтобы обнять ее за шею, так как ничего другого мне
не оставалось - мы находились слишком близко для любых иных проявлений любви.
Я почувствовала, как мягки и шелковисты ее настоящие заплетенные волосы, как
холодны и тверды плечи и рука. Но она на меня не смотрела. Она окаменела. А она может на
меня посмотреть? Она намеренно решила оставаться в безмолвии и смотреть перед собой
пустыми глазами? Или она, беспомощная, живет во власти злых чар, чар, пробудить ее от
которых помогут тысячи гимнов?
В полубреду я заметила слова, выгравированные на золотых пластинах, соседствующих
на ее ожерелье с драгоценностями: "Приведите ко мне злодея, и я выпью его кровь".
Казалось, я стояла в пустыне, а ожерелье падало и переворачивалось на песке,
подхваченное ветром, как тело сгоревшего монстра. Упало... потеряно... и ждет, что его
восстановят.
Я почувствовала, как мою голову притягивает к ее шее. Она разогнула пальцы в моих
волосах. Она направляла меня, чтобы мои губы коснулись ее кожи.
"Ты этого хочешь, да? - спросила я. Но слова мои звучали как будто издалека - жалкое
отражение глубин моей переполненной души. - Чтобы я стала твоей дочерью?!"
Она слегка откинула голову, чтобы я отчетливо увидела ее шею. Обнажилась вена, из
которой она желала позволить мне испить.
Ее пальцы нежно пробежали по моим волосам, ни разу не дернув за них, не причинив
мне боли, они просто обвили мою голову, от чего я испытала безудержный экстаз, и ласково
нагнули ее, чтобы мои губы неизбежно соприкоснулись с ее сияющей кожей.
"О, моя обожаемая царица!" - прошептала я. Никогда еще не чувствовала я такой
уверенности, такого беспредельного экстаза, которому не было мирской причины. Никогда
не испытывала я такой жгучей, торжествующей веры, как вера в нее.
Я открыла рот. Никакой человек не прокусил бы эту твердую плоть. Но она подалась,
словно была совсем тонкой, и в меня полилась кровь из Источника. Я слышала биение
сердца, направлявшего ее движение, - оглушительный звук, от которого задрожали мои
барабанные перепонки. Но то была не кровь. То был нектар. Большего ни одно существо в
мире и пожелать не могло.
Глава 9
Со струей нектара я попала в другое измерение. Коридоры наполнились ее звонким
смехом; она бежала впереди, похожая на девочку, на кошку, не обремененная величием. Она
манила меня за собой. Там, под звездами, в своем мягком бесформенном саду сидел в
одиночестве Мариус. Она указала мне на него. Я увидела, как Мариус встал и заключил меня
в объятия. Как же ему шли длинные волосы! Я увидела, чего она хочет. Пока я пила ее кровь,
я целовала Мариуса, я танцевала с Мариусом...
На нас обрушился ливень цветочных лепестков, словно на пару новобрачных в Риме,
Мариус держал меня за руку, как будто мы только что поженились, вокруг пели люди.
Безупречное счастье, счастье такое острое, что, наверное, далеко не всем дано его испытать.
Она стояла на широком черном алтаре из диорита. Была ночь. Мы находились в замкнутом
пространстве, наполненном людьми, но темном и прохладном; ветер поднимал песок со дна
долины, а она смотрела вниз, на того, кого принесли ей в жертву. Мужчина с закрытыми
глазами и связанными руками. Он не сопротивлялся.
Она обнажила зубы; верующие, заполонившие долину, охнули, а она взяла мужчину за
горло и выпила его кровь. Закончив, она уронила его и подняла руки.
"Я несу очищение!" - выкрикнула она.
Снова полетели лепестки, лепестки всех цветов, вокруг нас размахивали павлиньими
перьями и пальмовыми листьями, то и дело раздавались всплески пения, яростный звук
барабана, а она улыбалась, глядя на нас со своего постамента; ее лицо заметно
раскраснелось, стало подвижным и человеческим; подведенные черным глаза скользили по
толпам верующих.
Все начали танцевать, кроме нее, - она лишь наблюдала, а затем медленно подняла
глаза и посмотрела вдаль поверх наших голов, сквозь высокое прямоугольное окно на
мерцающий небосвод. Заиграли трубы. Танец превращался в неистовую пляску.
Лицо ее вдруг таинственным образом потемнело, она отвлеклась, будто ее душа
взлетела через двери к небесам, а потом грустно опустила глаза. У нее был потерянный вид.
Ею овладел гнев.
И она оглушительно выкрикнула:
"Разбойник, пьющий кровь!"
Толпа смолкла.
"Приведите его ко мне".
Толпа расступилась, пропуская тех, кто вел к ее алтарю бешено сопротивляющегося
бога.
"Как ты смеешь судить меня?" - кричал он.
Вавилонянин, с длинными, густыми, вьющимися волосами, с усами и бородой. Чтобы
удерживать его, понадобился десяток смертных.
"В место сожжения, в горы, на солнце, в крепчайших оковах!" - крикнула она.
Его утащили.
Она еще раз подняла глаза. Звезды увеличились в размере, яснее стали видны древние
созвездия. Мы плыли под небесами.
Сидя в изящном позолоченном кресле, какой-то мальчик спорил с окружающими.
Старые мужчины, полускрытые темнотой. В лицо мальчику светила лампа. Мы
остановились в дверях. Мальчик был хрупким, с тоненькими, как палочки, руками и ногами.
"И вы говорите, - недоверчиво вопрошал мальчик, - что в горах поклоняются тем, кто
пьет кровь?!"
По священному локону на обритой голове, по тому, как остальные ждали его ответа, я
поняла, что это фараон. Он в ужасе поднял глаза, заметив ее приближение. Его стражи
бежали.
"Да, - сказала она, - и ты не в силах им помешать!"
Она подняла его, маленького хрупкого мальчика, разорвала его горло, как зверь,
выпуская кровь из смертельной раны.
"Мелкий царек, - сказала она. - Мелкое царство".
Видение исчезло.
Мои губы плотно прижались к холодной коже. Я целовала ее. Не пила.
Я вновь ощутила тяжесть собственного тела, упала ей на руку и выскользнула из ее
объятий.
Ее слабо светящийся профиль остался прежним - безмолвным, бесчувственным.
Застывшее лицо без единого пятнышка или морщинки. Я рухнула в объятия Мариуса. Ее
рука вернулась в прежнее положение.
Все виделось мне идеально четким - недвижимые царь и царица, искусно выписанные
ляпис-лазурью на золотой мозаике фигуры...
Я почувствовала резкую боль - в сердце, во чреве, как будто меня ударили ножом.
"Мариус!" - вскрикнула я.
Он поднял меня и понес из комнаты.
"Нет, я хочу постоять на коленях у ее ног", - просила я, задыхаясь от боли. Я старалась
сдержать мучительный крик - мир же только что переродился! А теперь - агония!
Он усадил меня в высокой траве, и она примялась под моей тяжестью. Из моего чрева,
даже изо рта, хлынул поток человеческих жидкостей. Я увидела цветы, совсем рядом. Я
увидела дружелюбные небеса, яркие, как в моем видении. Боль была невыразимой.
Теперь я поняла, зачем он унес меня из святилища.
Я вытерла щеку - нет сил выносить эту мерзость. Меня снедала боль. Я старалась снова
увидеть ее откровения, вспомнить ее, но боль стала слишком уж сильным препятствием.
"Мариус!" - крикнула я.
Он прикрыл меня и поцеловал в щеку.
"Пей от меня, - сказал он. - Пей, пока не пройдет боль. Пей - это всего лишь умирает
плоть. Пандора, ты бессмертна!"
"Иди сюда, возьми меня, - сказала я и просунула руку между его ног.
"Это теперь не имеет значения".
Но часть тела, навеки потерянная богом Озирисом, та часть тела, что я искала,
оказалась твердой. Я направила ее в себя - холодную, напряженную. Потом я начала пить и
не могла остановиться, а когда я почувствовала прикосновение к моей шее его зубов, когда
он начал вытягивать из меня новую смесь, наполнявшую мои вены, я познала его, я любила
его и в одну незначительную секунду прочла все его секреты.
Он был прав. Те органы, что располагались ниже талии, больше не имели значения. Он
пил мою кровь. Я - его. Это была наша брачная ночь. Ветерок мягко стелил по земле траву -
величественное брачное ложе пахло только зеленью.
Боль прошла. Я вскинула руку и потрогала мягкие цветы.
Он сорвал с меня испачканное платье и поднял меня на руки. Он отнес меня к бассейну,
где стояла мраморная Венера - в полусогнутой позе, подняв одну ногу над прохладной
водой.
"Пандора!" - прошептал он.
Рядом с ним стояли мальчики, передавая ему кувшины. Он наклонил кувшин и облил
меня водой. Когда вода побежала по коже, я почувствовала под ногами плитку, устилавшую
дно. Такого ощущения я никогда не испытывала! Еще один кувшин - восхитительное
купание. На миг я испугалась, что боль вернется, но нет, она ушла навсегда.
"Я люблю тебя всем сердцем, - сказала я. - Я отдала им и тебе, Мариус, всю свою
любовь. Мариус, я вижу в темноте, я вижу в кромешной тьме за деревьями!
Мариус обнял меня. Мальчики медленно омыли нас обоих, наклоняя кувшины и
обливая нас серебристой водой.
"Ты рядом со мной, - сказал Мариус, - здесь, рядом; я не одинок, я с тобой, моя
красавица, с тобой - ни с какой иной душой! С тобой!"
Он отступил на шаг, и я залюбовалась им и, хотя была вся мокрая, протянула руку
потрогать его растрепавшиеся длинные чужеземные волосы. Он весь сверкал, покрытый
каплями воды.
"Да, - сказала я, - именно этого она и хотела".
Его лицо застыло. Он нахмурился. Пристально посмотрел на меня. Что-то коренным
образом изменилось, причем к худшему. Я чувствовала.
"Что?" - спросил он.
"Она этого хотела. Она ясно дала мне это понять в видениях. Она хотела, чтобы я была
с тобой, чтобы ты не был одинок".
Он попятился. От гнева?
"Мариус, да что с тобой? Ты что, не понимаешь, что она сделала?"
Он отступил от меня еще дальше.
"Ты не осознавал, что все происходило так, как я говорю?" - спросила я.
Мальчики протянули нам полотенца. Мариус взял одно и вытер лицо и волосы. Я тоже.
Он был в бешенстве. Его трясло от ярости. Эти мгновения обладали таинственной и
необъяснимой красотой, но одновременно вселяли ужас - его белое тело, сверкающий
бассейн, прекрасный свет, льющийся из открытых дверей дома, а наверху - звезды, ее
звезды. И Мариус - злой, рассвирепевший, с горящими гневом глазами. Я посмотрела на
него.
"Теперь я - ее жрица, - сказала я. - Я должна восстановить ее культ. Вот что ей нужно.
Но она привела меня и для тебя, потому что ты одинок. Мариус, я все это видела. Я видела
нашу собственную свадьбу в Риме, как в старые времена, с нами были наши семьи. Я видела
поклонников ее культа".
Он явно пришел в ужас.
Этого я видеть не хотела. Я его не понимала.
Я вышла на траву. Мальчики досуха вытерли мое тело. Я посмотрела на звезды. Дом со
своими теплыми лампами выглядел примитивным и хрупким - жалкая попытка навести
порядок, не сравнимая с сотворением одного-единственного цветка.
"Какое потрясающее зрелище - просто ночь, - сказала я. - Разговоры о целях и
намерениях - оскорбление для ночи, когда даже самый заурядный момент до краев наполнен
божественным смыслом и спокойствием. Все идет своим чередом".
Я отошла и покрутилась на месте, стряхивая с волос воду. Я стала такой сильной!
Когда я остановилась, голова не кружилась. Я чувствовала себя так, словно обрела
бесконечное могущество.
Один из мальчиков протянул мне тунику. Мужскую. Но я уже часто говорила, что
римские одежды были очень просты. Обычная короткая туника. Я надела ее и позволила ему
завязать вокруг талии пояс. Я улыбнулась ему. Он задрожал и отступил.
"Просуши мне волосы", - велела я ему. Какие ощущения! Я медленно подняла глаза.
Мариус тоже вытерся и оделся. Он не сводил с меня глаз, выражавших яростное
недовольство и откровенное возмущение.
"Нужно пойти туда, - сказала я, - сменить ее золотое платье. Богохульство - оставлять
ее в крови".
"Я сам справлюсь!" - в неподдельной ярости откликнулся Мариус
"А, так вот в чем дело!"
Я огляделась по сторонам, красота окружающего мира манила меня, предлагая забыть о
нем, вернуться к нему позже, когда я вдоволь нагуляюсь под оливковыми деревьями в
сопровождении созвездий.
Но его злость меня обидела. Странная обида, глубокая, лишенная, однако, той боли,
какую обычно испытывают при этом смертные.
"Какая прелесть! - сказала я. - Я узнаю, что миром правит богиня, настоящая богиня,
что она создала все на свете! Что мир - не просто гигантское кладбище! Но узнаю я это в
ходе заранее спланированного бракосочетания! И вот - взгляните на жениха! Как он лелеет
свое настроение".
Он вздохнул и наклонил голову. Придется ли мне снова увидеть его слезы, слезы
безупречного, знакомого и любимого бога среди растоптанных цветов?
Мариус поднял на меня взгляд.
"Пандора! - сказал он. - Она не богиня. Не она сотворила мир".
"Да как ты смеешь говорить такие вещи?"
"Приходится! При жизни я готов был умереть за истину, готов и сейчас. Но она этого
не допустит. Я нужен ей, и ты нужна - чтобы сделать меня счастливым".
"Ну и отлично! - Я вскинула руки. - Я счастлива. И мы восстановим ее культ".
"Нет, не восстановим, - возразил он. - Как тебе вообще могло прийти это в голову?"
"Мариус, я хочу пропеть это с вершины горы; я хочу рассказать всему миру, что в нем
существует такое чудо. Я хочу пробежать по улицам с песней. Нам суждено восстановить ее
на троне в великом храме в самом центре Антиохии!"
"Ты сама не понимаешь, сколь безумны твои идеи!" - закричал он.
Мальчики уже убежали.
"Мариус, ты что, уши затыкаешь, когда она приказывает? Мы должны найти и убить ее
богов-ренегатов, а потом проследить, чтобы от нее рождались новые боги, боги, которые
будут заглядывать людям в душу, будут стремиться к справедливости, а не ко лжи, боги,
непохожие на фантастических похотливых идиотов или пьяные эксцентричные порождения
Северного неба, швыряющие молнии. Ее культ основан во имя добра, во имя чистоты!"
"Нет, нет, нет, - без конца повторяя это слово, он отошел, словно пытаясь тем самым
придать ему еще большую выразительность.-Ты чушь несешь! Глупости, отъявленные
суеверия!"
"Не верю, что ты осмелился произнести подобное! - крикнула я. - Ты чудовище! Она
заслужила свой трон! И царь, сидящий рядом с ней, - тоже!
Они заслужили, чтобы верующие приносили им цветы. Ты думал, тебя без всякой
причины наделили силой читать мысли? - Я вышла вперед. - Помнишь, как я в первый раз
насмехалась над тобой в храме? Как я сказала, что тебе стоит отправиться в суд и читать
мысли обвиняемых? Моя насмешка попала точно в цель!"
"Нет! - взревел он. - Это чистейшей воды ложь!"
Он повернулся ко мне спиной и поспешил в дом. Я последовала за ним.
Он помчался по лестнице в ее святилище и остановился почти перед ней. Они с царем
сидели как раньше. Ни одна ресница не дрогнула на их лицах. В наполненном ароматами
святилище живыми оставались только цветы.
Я посмотрела на свои руки - какие белые! Могу ли я умереть? Или проживу века, как
обгоревший?
Я всмотрелась в их божественные лица. Они не улыбались. Не спали. Они смотрели - и
все. Я упала на колени.
"Акаша, - прошептала я. - Могу я называть тебя этим именем? Скажи, чего ты
хочешь?"
Никаких перемен. Абсолютно никаких.
"Ну, говори, Мать! - хриплым от грусти голосом обратился к ней Мариус. - Говори!
Ты к этому всегда стремилась?"
Внезапно он ринулся вперед, взбежал по двум ступенькам ее помоста и замолотил
кулаками по ее груди. Я пришла в ужас.
Она не шелохнулась, не моргнула. Его кулак наткнулся на стену, сдвинуть которую ему
было не под силу. Только чуть-чуть качнулись задетые его рукой складки одежды. Я
попробовала оттащить его.
"Прекрати, Мариус, она тебя уничтожит!"
Я изумилась собственной силе. Я, несомненно, не слабее его. Он позволил мне увести
себя, его лицо заливали слезы.
"Что же я наделал! - рыдал он, глядя ей в лицо. - Ох, Пандора, Пандора! Что я
наделал! Я создал еще одно пьющее кровь существо, в то время как торжественно поклялся,
что, пока я жив, никто никогда больше никого не создаст!"
"Идем наверх, - спокойно сказала я, оглядываясь на царя и царицу. Никаких признаков
реакции или узнавания. - Неприлично, Мариус, нам ссориться здесь, в святилище. Идем
наверх".
Он кивнул и позволил мне медленно вывести себя из комнаты, но шел, не поднимая
головы.
"Тебе очень идут длинные варварские волосы, - сказала я. - А я теперь способна
увидеть тебя новыми глазами. Наша кровь смешалась, как могла бы смешаться в нашем
ребенке. - Мы прошли в большую библиотеку. - Мариус, ну неужели ничто во мне не радует
глаз? Неужели для тебя во мне нет ничего красивого?"
"Что ты, моя дорогая, в тебе все красиво! - сказал он. - Но заклинаю тебя Небесами,
подумай! Ты что, не понимаешь? Тебя лишили жизни не во имя святой истины, но во имя
размытой тайны! Чтение мыслей не делает меня мудрее любого прохожего! Я убиваю, чтобы
жить! Как убивала она тысячи лет назад. Да, она поняла, что это необходимо. Она поняла,
что время пришло".
"Какое время? Что она поняла?"
Я уставилась на него. Только постепенно до меня доходило, что я больше не могу
читать его мысли, а он, несомненно, не может читать мои. Но маячившие неподалеку
мальчики представляли для меня открытую книгу - они тряслись от страха и считали себя
слугами добросердечных, но очень громкоголосых демонов.
Мариус вздохнул.
"Она поступила так, потому что я уже почти набрался мужества сделать то, что должен
был сделать! Выйти вместе с ними на солнце и навсегда покончить с этим - завершить то,
что пытался совершить египетский Старейший: освободить мир от царя, царицы и всех
клыкастых мужчин и женщин, насыщающихся смертью! Нет, она слишком хитра".
"Ты действительно намеревался так поступить? - спросила я. - Принести в жертву и
их, и себя?"
Он саркастически хмыкнул.
"Да, конечно, намеревался. На следующей неделе, в следующем месяце, на следующий
год, через десять лет, через сто или двести... или когда я прочитаю все книги в мире и везде
побываю... или через пятьсот лет... или же совсем скоро, от одиночества".
В первый момент я была слишком ошеломлена, чтобы отвечать. Он улыбнулся, грустно
и понимающе.
"Надо же, я плачу как ребенок", - тихо заметил он.
"С чего это ты так в себе уверен? - спросила я. - Настолько, что готов так быстро
положить конец поистине дерзкому и сложному свидетельству божественного чуда!"
"Чуда?!" - ворчливо переспросил он.
"Я бы на твоем месте так себя не вела. Я не о том, что ты плачешь, а о сожжении
Матери, Отца и..."
"Не сомневаюсь! - ответил он. - Ты что, думаешь, я сделаю это против твоей воли,
обреку тебя на смерть от огня? Наивная, безнадежная идиотка!.Восстановить ее алтари! О!
Восстановить ее культ! О! Да ты действительно ума лишилась!"
"Идиотка?! Да как ты смеешь бросаться такими оскор6лениями!.Думаешь, ты привел в
дом рабыню? Ты даже жену еще не привел!"
Итак, отныне наши мысли были скрыты друг от друга, и позже я узнала, что причиной
тому обмен кровью. Но тогда я поняла лишь, что нам придется довольствоваться словами,
как смертным мужчине и женщине".
"Я не хотел тебя оскорбить", - сказал он.
"Ну, тогда отточи свой великий мужской ум и свою возвышенную, элегантную,
патрицианскую манеру выражаться!" - язвительно отреагировала я.
Мы обменялись яростными взглядами.
"Да! Ум! - Он поднял палец. - Более умной женщины я никогда не встречал. И ты
прислушиваешься к доводам рассудка. Я все объясню, и ты все поймешь. Так мы и
поступим".
"Согласна. А пока ты чрезмерно вспыльчив, сентиментален, без конца даешь волю
слезам и колотишь саму царицу, как дети бьют в бубен!"
Он буквально побагровел от злости, сжал губы и, не проронив ни слова, повернулся и
пошел прочь.
"Ты меня выгоняешь?! - заорала я ему вслед. - Хочешь, чтобы я ушла? Это твой дом.
Если хочешь, чтобы я ушла, я уйду! Скажи!"
"Нет. - Он остановился, обернулся и потрясенно посмотрел на меня - я застала его
врасплох. Потом хрипло произнес: - Не уходи, Пандора! - Он моргнул, чтобы лучше меня
видеть. - Не надо, пожалуйста, не надо. - Голос его опустился до шепота. - Мы
принадлежим друг другу".
"И куда же ты уходишь? Хочешь скрыться от меня?"
"Хочу только сменить ей платье, - ответил он с грустной и горькой улыбкой. - Омыть
и переодеть "дерзкое и сложное свидетельство божественного чуда"".
Он исчез.
Я обратила взор на улицу, где сумерки окрасили все в фиолетовый цвет. Я взглянула на
облака, что мешала в котле луна, бросая вызов темноте. На большие старые деревья, которые
словно приглашали меня взобраться на их ветви, обещая уют и ласку. На россыпи цветов,
звавших к себе: "Мы - твоя постель. Ложись к нам".
Вот так и началась наша многовековая перебранка. Она продолжается и по сей день.
Не открывая глаз, я слышала голоса города, голоса, доносящиеся из соседних домов; я
слышала мужчин, проходящих мимо. Я слышала, как где-то играет музыка, смеются
женщины и дети. Сосредоточившись, я смогла бы разобрать, что они говорят. Я решила
этого не делать, и голоса слились с ветром.
Внезапно такое состояние стало для меня невыносимым. Единственной возможностью
казалось убежать в святилище и преклонить колени. Новые, подаренные мне ощущения, судя
по всему, должны были служить лишь одной цели - поклонению ей. Если такова моя судьба,
что же со мной станет?
Сквозь мысли я расслышала, как плачет в агонии чья-то душа; она вторила моему
сердцу - душа, вырванная из пласта великих надежд, едва способная поверить, что такие
прекрасные начинания окончатся кошмаром. Это был Флавий.
Я прыгнула на старое сучковатое оливковое дерево. Не сложнее, чем сделать шаг. Я
встала в ветвях, перескочила на следующее дерево и так добралась до заросшей плющом
вершины стены. По стене я подошла к воротам.
Он стоял, прижавшись лбом к решетке, вцепившись руками в железные прутья. Из
нескольких порезов на щеке шла кровь. Он скрежетал зубами.
"Флавий!" - позвала я.
Он, вздрогнув, поднял голову.
"Госпожа Пандора!"
Только при свете луны увидел он результат свершившегося со мной по какой-то
причине чуда. Я же увидела в нем смертного - глубокие морщины на лице, болезненно
дергающиеся глаза, тонкий слой земли, приставший к его от природы влажной коже.
"Ты должен пойти домой, - сказала я, садясь на стене ногами наружу. Я наклонилась,
чтобы ему было лучше слышно. Он не отстранился, но широко раскрыл глаза, словно
загипнотизированный. - Иди - присмотри за девочками, выспись, пусть они позаботятся об
этих царапинах. Демон мертв, больше о нем не беспокойся. Возвращайся сюда завтра, когда
сядет солнце".
Он покачал головой, попытался что-то сказать, но не смог. Он попытался сделать
какой-то жест, но тоже не смог. Сердце в его груди грохотало как гром. Он бросил взгляд
вдоль дороги - на раскинувшуюся вдали, освещенную огнями Антиохию. Он посмотрел на
меня. Я услышала, как быстро колотится его сердце. Я чувствовала, что он находится в
состоянии шока, что он боится, но боится за меня, не за себя. Боится, что со мной стряслось
нечто ужасное. Он потянулся к воротам и прижался к решетке, зацепившись за нее правой
рукой и сжав прутья левой, словно ничто не могло сдвинуть его с места. Я мысленно увидела
себя его глазами - в мальчишеской тунике, с распущенными, растрепавшимися волосами, я
сижу на стене, и мое гибкое тело выглядит как никогда молодо. Исчезли все отметины
возраста. Он видел лицо, нарисовать которое невозможно.
Этот человек дошел до предела. Дальше идти было некуда. И я
...Закладка в соц.сетях
