Жанр: Фантастика
Пандора Новые вампирские хроники 1.
...олько лет вы сражаетесь? У вас есть жена?"
"О, как же мне хочется домой! - воскликнул легат. - Теперь, когда пал мой
полководец. Моя жена поседела, как и я. Я с ней вижусь, когда езжу в Рим на парады".
"Да, при Республике обязательная служба длилась шесть лет, а сейчас сколько нужно
драться? Двенадцать лет? Двадцать? Но кто я такая, чтобы критиковать Августа, которого я
любила точно так же, как любила отца и покойных братьев?"
Люций видел, что происходит. Он заговорил, брызгая слюной:
"Трибун, прочтите мой указ о неприкосновенности! Прочтите!"
Легат выглядел раздраженным.
Мой брат постарался извлечь максимум из своих ораторских способностей, иными
словами - самую малость:
"Она лжет. Она осужденная. Ее семья мертва. Меня призвали свидетельствовать перед
Сеяном, так как они пытались убить самого императора Тиберия!"
"Вы обернулись против своей собственной семьи?" - спросил легат.
"О, не утомляйтесь еще и из-за этого, - сказала я. - Этот человек изводит меня весь
день. Он выяснил, что я здесь одна, женщина, наследница, и считает, что мы находимся на
какой-то нецивилизованной заставе Империи, где без доказательств можно выдвинуть
обвинение против дочери сенатора. Дорогой мой безумец, - повернулась я к брату, - обрати
внимание: Юлий Цезарь даровал Антиохии муниципальный статус меньше чем сто лет
назад. Здесь квартируют легионы, не так ли?"
Я посмотрела на легата, а тот в свою очередь смерил взглядом моего дрожащего брата.
"Что это за указ о неприкосновенности? - спросила я. - На нем стоит имя Тиберия?"
Не успел Люций среагировать, как легат выхватил у него свиток и протянул его мне.
Чтобы развернуть документ, мне пришлось убрать руку с кинжала.
"А, Сеян из преторианской гвардии! Так я и знала. Наверное, император вообще об
этом не подозревает. Трибун, а вы знаете, что дворцовые гвардейцы получают в полтора раза
больше, чем легионеры? А теперь у них появились делатории, наделенные правом обвинять
людей в преступлениях за треть собственности осужденного!"
Легат внимательно рассматривал моего брата, чьи недостатки при свете проявились
еще ярче: трусливая осанка, трясущиеся руки, бегающий взгляд, растущее отчаяние,
исказившее надутые губы. Я повернулась к Люцию.
"Сумасшедший, кем бы ты ни был, ты сознаешь, чего ты просишь у закаленного и
мудрого римского воина? А если бы он поверил в твою ложь? Что стало бы с ним, когда из
Рима справились бы о моем местонахождении и распоряжении моим состоянием?"
"Сир, эта женщина - предательница! - закричал Люций. - Клянусь честью..."
"Какой еще честью?" - едва слышно спросил солдат, не сводя с Люция глаз.
"Если бы в Риме так легко было бы расправиться со старыми семьями, как просит вас
этот человек, зачем бы вдове Германика просить суда в сенате?"
"Их всех казнили, - сказал мой брат самым торжественным тоном, явно не замечая,
какое впечатление производят его слова, - всех до одного, потому что они составили заговор
против Тиберия, а мне даровали указ о неприкосновенности и право выезда за то, что я, как
велел мне долг, донес на них делаториям и Сеяну, с которым говорил лично!"
Легат постепенно осознавал вероятные последствия.
"Господин, - обратилась я к Люцию, - у вас есть при себе документ, удостоверяющий
вашу личность?"
"Я в нем не нуждаюсь, - ответил Люций. - Тебя ждет смерть".
"Как и вашего отца? - спросил легат, - как вашу жену? У вас были дети?"
"Бросьте ее в тюрьму и напишите в Рим! - заявил Люций. - Вот увидите, я говорю
правду!"
"А где будешь ты, кто бы ты ни был, пока я сижу в тюрьме? Разграбишь мой дом?"
"Стерва! - вскричал Люций. - Вы что, не видите, что это все женские пакости, она
просто отвлекает ваше внимание!"
Солдаты были шокированы, лицо легата выражало отвращение. Флавий приблизился
ко мне.
"Офицер, - спросил Флавий с непоколебимым достоинством, - что мне позволено
сделать от имени моей госпожи против этого ненормального?"
"Опять выражаетесь, господин, - строго сказала я Люцию, - не испытывайте мое
терпение".
Легат взял Люция за локоть. Правая рука Люция потянулась к кинжалу.
"Да кто вы такой? - спросил легат. - Один из делаториев? Вы говорите мне, что
донесли на всю свою семью?"
"Трибун, - сказала я, самым нежным образом прикасаясь к его руке, - корни моего
отца восходят к Ромулу и Рему. У нас чисто римское происхождение. Моя мать тоже была
дочерью сенатора. Этот человек говорит прямо-таки... ужасные вещи".
"Похоже на то, - сказал легат, прищурившись, рассматривая Люция. - Где ваши
друзья, ваши спутники? Где вы живете?"
"Не смейте ничего со мной делать!" - сказал Люций.
Легат взглянул на руку Люция, лежавшую на кинжале.
"Вы готовы обнажить против меня кинжал?" - спросил легат. Люций явно терял
уверенность.
"Зачем вы приехали в Антиохию? - спросила я у Люция. - Привезли яд, убивший
Германика?"
"Арестуйте ее!" - заорал Люций.
"Нет, я сама в свои обвинения не верю. Даже Сеян не вложил бы орудие предательства
в руки такого мелкого негодяя, как вы! Ну же, что у вас имеется при себе, что связывало бы
вас с этой семьей, с этим указом о неприкосновенности, вышедшим, по вашим словам,
из-под пера Сеяна?"
Люций окончательно растерялся.
"У меня, безусловно, нет вещей, связывающих меня с вашими дикими, кровавыми
сагами и легендами", - сказала я.
Легат перебил меня.
"Вас ничто не связывает с этим именем?"
Он взял у меня из рук указ о неприкосновенности.
"Абсолютно ничто, - сказала я, ничто, кроме этого безумца, разглагольствующего об
ужасах и пытающегося заставить мир поверить, что наш император потерял рассудок. Он
один связывает меня со своим кровавым заговором без свидетелей и улик и выкрикивает
против меня оскорбления".
Легат свернул указ о неприкосновенности.
"А вы здесь с какой целью, госпожа?" - прошептал он.
"Жить в мире и спокойствии, - тихо ответила я. - Жить в безопасности под надежной
охраной Рима".
Теперь я знала, что выиграла битву. Но этого мало, нужно закрепить победу. Я сделала
новый ход.
Я медленно потянулась к кинжалу и медленно вытянула его из ножен.
Люций сразу отпрыгнул. Он обнажил кинжал и кинулся на меня. Его встретили удары
легата и по меньшей мере двоих солдат.
Он повис на их клинках, истекая кровью, глаза его блуждали, он было заговорил, но
рот заливала кровь. Он широко раскрыл глаза и опять попытался что-то сказать. Солдаты
выдернули кинжалы, и его скрюченное тело упало на мощеную площадь у лестницы.
Моего брата Люция постигла милосердная смерть. Я взглянула на него и покачала
головой. Легат посмотрел на меня. Я поняла, что наступил важный момент.
"Скажите, трибун, - спросила я, - что отделяет нас от длинноволосых
варваров-северян? Разве не закон? Письменный закон? Закон традиций? Не правосудие? Не
ответственность мужчин и женщин за свои поступки?"
"Да, госпожа", - ответил он.
"Знаете, - перешла я на почтительный тон, воззрившись на кипу крови, одежды и
плоти, лежавшую на камнях, - я видела нашего великого императора Цезаря Августа в день
его кончины".
"Видели? Правда?"
Я кивнула.
"Когда не осталось сомнений в том, что ему суждено умереть, мы поспешили к нему с
несколькими близкими друзьями. Он надеялся положить конец слухам, способным вызвать
беспорядки в столице. Он послал за зеркалом и расчесал волосы. Его посадили в постели. А
когда мы вошли в его покои, спросил, разве плохо, по нашему мнению, сыграл он свою роль
в комедии жизни.
Его мужество привело меня в восхищение! Но он не остановился на этой шутке, а
произнес театральную реплику, которой заканчивают пьесы: "Если я принес вам радость,
будьте добры, выразите свою благодарность и тепло попрощайтесь со мной". Я могла бы
рассказать еще многое, но..."
"О, прошу вас", - взмолился легат.
"Почему бы и нет? Мне рассказывали, что император как-то отозвался о Тиберии,
своем избранном наследнике, следующим образом: "Бедный Рим, как медленно будут жевать
его эти сонные челюсти!""
Легат улыбнулся.
"Но никого больше не было", - едва слышно произнес он.
"Благодарю вас за помощь, трибун. Вы позволите мне достать из кошелька сумму,
достаточную для того, чтобы угостить вас с солдатами хорошим обедом?.."
"Нет, госпожа, я не допущу, чтобы обо мне или о моих людях говорили, будто нас
подкупили. Что касается покойника... Вам о нем еще что-нибудь известно?"
"Только то, что его телу самое место в реке".
Солдаты засмеялись.
"Доброй вам ночи, прекрасная дама", - сказал легат.
И я ушла прочь через черную площадь в сопровождении своего верного одноногого
Флавия, окруженная факельщиками.
Только тогда меня охватила дрожь. Только тогда все мое тело покрылось капельками
пота.
Едва мы углубились в непроницаемую тьму небольшого переулка, я сказала:
"Флавий, распусти факельщиков. Не нужно им знать, куда мы направляемся".
"Госпожа, но у меня нет фонаря".
"Ночь звездная, луна почти полная. Смотри! К тому же за нами следуют люди из
храма!"
"Да?" - спросил он. Он расплатился с факельщиками, и они побежали к началу улицы.
"Да. За нами кое-кто наблюдает. К тому же благодаря освещенным окнам и небесному
свету мы прекрасно все увидим - тебе не кажется? Я устала, я так устала!"
Я пошла вперед, постоянно сдерживая шаг и напоминая себе, что Флавию за мной не
угнаться. Я расплакалась.
"Скажи мне что-нибудь, ты же так разбираешься в философии, - просила я на ходу,
пытаясь хоть как-то остановить слезы. - Скажи мне, почему злодеи так глупы? Почему среди
плохих людей так много круглых дураков?"
"Госпожа, я думаю, что среди плохих людей и умных немало, - ответил Флавий. - Но
никогда мне не доводилось слышать такого образца ораторского искусства, будь то из уст
человека плохого или хорошего, как тот, что представили мне сегодня ваши таланты".
"Я в восторге, что ты понял - это было всего лишь искусство. Риторика. Подумать
только, у нас были одни и те же учителя, одна и та же библиотека, один и тот же отец..."
Голос у меня прервался.
Он осторожно положил мне руку на плечо, и на этот раз я не приказала ему отойти. Я
позволила ему поддержать меня. Мы пошли быстрее.
"Нет, Флавий, - сказала я, - большая часть зла исходит от круглых дураков, так, по
крайней мере, было у меня. По-настоящему коварный злодей встречаются редко. Большая
часть бед в мире начинается с людей неумелых, с тупых и никчемных дураков. С недооценки
тех, кто рядом с тобой! Посмотри, что произошло с Тиберием! Посмотри, что происходит с
проклятым Сеяном! Можно посеять повсюду семена недоверия и заблудиться в выросшем
поле..."
"Мы дома, госпожа", - перебил меня он.
"Ох, слава богам, ты знаешь, где он! Я бы его даже не заметила".
Через несколько секунд он вложил ключ в замок и повернул. В воздухе стоял
устойчивый запах мочи, вполне характерный для переулков древних городов. Фонарь
отбрасывал тусклый луч на деревянную дверь. Свет плясал в потоке воды, что лился в
фонтан из львиного рта.
Флавий несколько раз постучал. Мне показалось, что женщины, открывающие
внутреннюю дверь, плакали.
"О господи, что еще? - спросила я. - Я буквально засыпаю на ходу. Выясни, что там
такое, и разберись".
Я прошла в дом.
"Госпожа! - отчаянно кричала одна из девушек, ее имени я не помнила. - Я его не
впускала! Клянусь, я не отпирала дверь! У меня даже нет ключа от ворот. Мы готовили для
вас дом!"
Она всхлипывала.
"Да о чем ты говоришь?" - спросила я.
Но, не успев даже закончить вопрос, все поняла. Увидела боковым зрением. Я
повернулась и обнаружила, что в моей заново обставленной гостиной сидит высокий
римлянин. Он удобно расположился в позолоченном деревянном кресле, закинув ногу на
ногу.
"Все в порядке, Флавий, - сказала я. - Я его знаю".
Я его действительно знала. Потому что это был Мариус. Мариус, высокий кельт.
Мариус, очаровавший меня в детстве. Мариус, которого я почти узнала в погруженном во
мрак храме. Он моментально поднялся.
Я застыла в темноте на краю атрия.
Он подошел ко мне и прошептал:
"Моя прекрасная Пандора!"
Глава 7
Он остановился совсем близко, но до меня не дотронулся.
"Ну пожалуйста", - прошептала я.
Я потянулась поцеловать его, но он отодвинулся. По комнате были расставлены лампы.
Он держался в тени.
"Мариус, ну конечно, Мариус! А ты и на день не стал старше, чем в моем детстве. У
тебя светится лицо, а глаза... Ах, какие у тебя красивые глаза! Если бы я могла, то спела бы
тебе хвалу под аккомпанемент лиры".
Флавий медленно удалился, забрав с собой расстроенных девушек. Он не издал ни
звука.
"Пандора, - сказал Мариус, - хотелось бы мне обнять тебя, но по определенным
причинам я не могу это сделать, и ты не должна прикасаться ко мне; дело не в том, что я не
хочу, но я не тот, за кого ты меня принимаешь. Во мне ты видишь не печать молодости; это
настолько далеко от юношеских надежд, что я только начинаю понимать, какие меня ждут
мучения".
Он внезапно отвел глаза. И поднял руку, прося о молчании и терпении.
"Там эта тварь, - сказала я. - Обгоревший кровопийца".
"Не надо сейчас думать о снах, - резко произнес он. - Подумай о нашей молодости. Я
полюбил тебя, когда ты была еще десятилетней девочкой. Когда тебе исполнилось
пятнадцать, я просил твоей руки у твоего отца".
"Да, правда? Он никогда мне не рассказывал!"
Он опять посмотрел в сторону. Покачал головой.
"Обгоревший", - сказала я.
"Этого я и опасался. Он следовал за тобой от храма! О, Мариус! Какой же ты глупел!
Ты сыграл ему на руку. Но он не так хитер, как думает".
"Мариус, это ты посылал мне сны?"
"Нет, что ты! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя от меня самого".
"А от старых легенд?"
"Не делай поспешных выводов, Пандора. Я знаю, твоя невероятная сообразительность
сослужила тебе хорошую службу в истории с твоим мерзким братом Люцием и благородным
легатом. Но не стоит слишком много думать о... о снах. Сны ничего не значат, сны
пройдут".
"Значит, сны исходят от него, от гнусного обгорелого убийцы?"
"Не представляю себе! - сказал он. - Но не думай об образах. Не засоряй ими свой
разум".
"Он читает мысли, - сказала я, - совсем как ты".
"Да. Но ты можешь закрывать свои мысли. Это ментальный фокус. Ты научишься.
Сможешь ходить, заперев душу в металлическую шкатулку, лежащую у тебя в голове".
Я вдруг поняла, что он очень переживает. От него веяло невероятной печалью.
"Такого допускать нельзя!" - настаивал он.
"О чем ты, Мариус? Ты говоришь о женском голосе, ты..."
"Нет, помолчи".
"Не буду молчать! Я докопаюсь до правды!"
"Ты должна следовать моим указаниям!"
Он сделал шаг вперед, чтобы взять меня за руки, как мой отец, но передумал.
"Нет, это ты должен мне все рассказать", - сказала я.
Меня изумила белизна его кожи - идеально чистой, без единого пятнышка. Его глаза
горели каким-то неестественным блеском. Нечеловеческим.
Только теперь я во всей красе разглядела его длинные волосы. Он действительно стал
похож на своих предков - кельтов. Волосы доходили до плеч. Они отливали золотом,
ярко-желтые, как кукуруза, и завивались мягкими волнами.
"Ты посмотри на себя! - прошептала я. - Ты не живой человек!"
"Нет, это ты посмотри в последний раз, потому что ты уезжаешь!"
"Что? - сказала я. - В последний раз? О чем ты говоришь? Я только приехала,
составила планы, освободилась от брата! Я никуда не уезжаю. Ты хочешь сказать, что ты от
меня уезжаешь?"
На его лице отразилось ужасное страдание, мужественная мольба, которой я никогда в
мужчинах не встречала, даже в отце, который так быстро действовал в свои последние
минуты в нашем римском доме, словно всего лишь отправлял меня на важную встречу.
Глаза Мариуса подернулись кровью! Это слезы - его глаза мокры от слез! Нет! Это те
же слезы, что и у великолепной царицы во сне, которая плакала, прикованная к трону, и
запачкала себе щеки, горло и одежду.
Он попытался все отрицать. Он покачал головой, но понял, что меня уже не
переубедить.
"Пандора, когда я увидел, что это ты, - сказал он, - когда ты пришла в храм, и я
увидел, что это тебе снятся кровавые сны, я был вне себя. Я должен отправить тебя отсюда,
подальше от опасностей".
Я отгородилась от его чар, от ауры его красоты. Я стала смотреть на него
хладнокровным взглядом и, слушая его речи, отмечала все детали - от блеска глаз до манеры
поведения и жестов.
"Тебе придется немедленно покинуть Антиохию, - сказал он. - Я останусь с тобой на
ночь. Потом ты возьмешь с собой своего верного Флавия и двух девушек - они честны,
забирай их с собой - и в течение дня успеешь уехать очень далеко, никто за тобой не
проследит! Пока не говори, куда ты направишься. Все это ты сможешь обсудить в порту,
утром. Денег у тебя много".
"Даже не мечтай, Мариус, я никуда не поеду! От кого именно мне, по-твоему, нужно
скрываться? От плачущей царицы на троне? Или от обгорелого бродяги? Первая вызывает
меня на расстоянии многих миль, в открытом море. Она предостерегает меня о брате-злодее.
Со вторым я запросто расправлюсь. Я его не боюсь. Я знаю, что он из сна, я знаю, что его
обожгло солнце, я сама пришпилю его к стене на солнце. - Он молчал и покусывал губу. - Я
сделаю это ради нее, ради царицы из сна".
"Пандора, я тебя умоляю".
"Бесполезно, - сказала я. - Ты думаешь, я так далеко ехала, чтобы снова бежать? А
голос женщины..."
"Откуда ты знаешь, что тебе снится именно царица? В этом городе могут быть и другие
мужчины или женщины, пьющие кровь. И всем им нужно одно и то же".
"А ты их боишься?"
"Я их ненавижу! Но я должен держаться от них подальше, чтобы они не получили того,
что хотят".
"Ага, все ясно", - откликнулась я.
"Нет, не ясно!" - Мариус вдруг нахмурился. Такой яростный - само совершенство!
"Ты - один из них, Мариус. Ты невредим. Тебя не обожгло. Им нужна твоя кровь,
чтобы исцелиться".
"Как тебе только в голову такое пришло?"
"В моем сне царицу называли Источником".
Я налетела на него и заключила в объятия! Он оказался поразительно сильным,
твердым, как дерево! Никогда еще я не видела у мужчины таких жестких мускулов! Я
положила голову ему на плечо, и щека, прижавшаяся к моему затылку, была холодной!
Он ласково обнял меня обеими руками, погладил по волосам, освободил их от всех
шпилек и позволил им рассыпаться по спине. Я ощущала покалывание во всем теле.
Жесткий, такой жесткий, но никакого биения жизни. Нежные, приятные жесты,
лишенные тепла человеческой крови.
"Дорогая моя, - тихо сказал он, - источник твоих снов мне неизвестен, но я знаю
следующее: ты защитишься и от меня, и от них. Ты никогда не войдешь в эту легенду, что
слагается стих за стихом, как бы ни менялся мир! Я этого не допущу".
"Так объясни мне. Я не буду помогать, пока ты мне все не объяснишь. Ты знаешь, как
страдает царица во сне? У нее такие же слезы, как у тебя. Смотри! Это кровь! У тебя пятна
на тунике! Она здесь, царица? Это она меня вызвала?"
"А что, если так, и она хочет наказать тебя за ту прошлую жизнь, что снилась тебе во
сне - когда ее держали в оковах злые боги?"
"Нет, - сказала я. - У нее иные намерения. Кроме того, я отказалась делать то, что
велели темные боги во сне. Я не стала пить из Источника. Я убежала, поэтому и умерла в
пустыне".
Он со вздохом воздел руки. И отошел. Он отвернулся к темному перистилю. Только
звезды освещали деревья. Я увидела, что от дальней столовой на другом конце дома исходит
слабое свечение.
Я посмотрела на него, думая, какого он высокого роста, какая у него прямая спина, как
твердо стоят ноги на мозаичном полу. Благодаря лампам его светлые волосы казались еще
великолепнее.
Он заговорил очень тихо, но я тем не менее отчетливо расслышала его слова:
"Как же случилась эта глупость?"
"Какая глупость? - спросила я и подошла к нему. - Мое присутствие здесь, в
Антиохии? Я тебе расскажу. Отец устроил мне побег, вот я ..."
"Нет, нет, я о другом. Я хочу, чтобы ты жила, жила в безопасности, под защитой, чтобы
ничто тебе не угрожало, чтобы ты цвела, как тебе и положено. Твои лепестки даже по краям
еще не увядают, а твоя дерзость только усиливает твою красоту! Ты столько знаешь, так
владеешь ораторским искусством, что у твоего брата не осталось ни шанса. Ты очаровала
солдат и своим превосходством превратила их в своих рабов, ни разу не вызвав у них
возмущения. У тебя впереди долгие годы жизни! Но я должен придумать, как обеспечить
твою безопасность. Это самое главное. Тебе придется днем покинуть Антиохию".
"Жрец и жрица называли тебя "другом храма". Они говорили, что ты умеешь читать
старые рукописи. Они говорили, ты скупаешь все египетские книги, попадающие в порт.
Зачем? Если ты ищешь ее, царицу, то ищи ее через меня, потому что это она меня вызвала -
она сама так сказала".
"Во сне она не говорила! Ты не знаешь, чей это голос! Что, если сны действительно
имеют отношение к переселению душ? Что, если у тебя была прошлая жизнь? А ты
приходишь в храм, вокруг которого бродит отвратительный древний бог, ты в опасности. Ты
должна уехать отсюда, от меня, от того раненого охотника - я сам его найду".
"Ты не говоришь мне всего, что знаешь? Что с тобой случилось, Мариус? Что
случилось? Кто совершил с тобой это чудо? Ты весь светишься. Это не маска; свет исходит
изнутри!"
"Проклятие, Пандора! Неужели ты думаешь, что я хотел сократить свою жизнь и
продлить свою судьбу на целую вечность?"
Он мучился. Он посмотрел на меня, не желая продолжать, и я на один невыносимый
миг почувствовала, как ему больно и одиноко.
На меня нахлынула волна страданий долгой вчерашней ночи, когда меня вдруг
осенило, насколько бессодержательны все религии и символы веры, а сама попытка хорошо
жить виделась мне не больше чем ловушкой для глупца.
Внезапно он обхватил меня руками, застав врасплох, крепко обнял, нежно потерся
щекой о мои волосы и поцеловал меня в голову. Шелковистый, отполированный,
невыразимо ласковый...
"Пандора, Пандора, Пандора! - повторял он. - Прекрасная девочка выросла в чудесную
женщину".
Я обнимала твердое изваяние самого замечательного мужчины в моей жизни; я обняла
его и на сей раз услышала четкое, ритмичное биение сердца. Я приложила ухо к его груди.
"О, Мариус, если бы я только могла крепко прижаться к тебе и отдохнуть! Если бы я
только могла отдаться на твое покровительство. Но ты же меня отталкиваешь! Ты не
обещаешь охранять меня, ты предписываешь мне бежать, скитаться, переживать новые
кошмары, обрекаешь на новые тайны и отчаяние. Нет, я не могу! - Я отвернулась от его ласк.
Я чувствовала, что он целует мои волосы. - Не говори, что я больше тебя не увижу! Неужели
ты думаешь, что в довершение ко всему остальному я смогу вынести и это? Я здесь совсем
одна - и кого же я встречаю? Того, кто оставил в моем детском сердце такой отпечаток, что
мне до сих пор отчетливо видны все детали, как на монете превосходной чеканки. А ты
говоришь, что мы больше не увидимся, что мне нужно уехать!"
Я повернулась к нему.
В его глазах читалось вожделение. Но он взял себя в руки. Тихим голосом, с улыбкой
на губах он признался:
"Как же я восхищался твоей беседой с легатом! Я уж думал, вы вдвоем спланируете
полное покорение германских племен. - Он вздохнул. - Ты должна обрести хорошую жизнь,
богатую жизнь, жизнь, питающую и душу, и тело".
К его лицу прилила краска. Он посмотрел на меня, на мою грудь, на бедра, на лицо. Он
стыдился своего чувства и пытался его скрыть. Вожделение...
"Ты все еще мужчина?" - спросила я.
Он не ответил. Но его лицо застыло.
"Ты никогда до конца не поймешь, кто я такой!"
"Да, но не мужчина! Я права? Не мужчина".
"Пандора, ты намеренно надо мной насмехаешься. Почему? Зачем тебе это?"
"Это превращение, допуск к тем, кто пьет кровь;
оно не добавило к твоему росту ни дюйма. А в других местах хоть дюйм прибавился?"
"Пожалуйста, прекрати", - взмолился он.
"Захоти меня, Мариус. Скажи, что хочешь. Это видно. Подтверди словами. Что тебе
стоит?"
"Ты меня до бешенства доводишь! - сказал он. Его лицо покраснело от гнева, он так
плотно сжал губы, что они побелели. - Благодари богов, что не хочу! Не настолько, чтобы
предать любовь ради краткого кровавого экстаза".
"А люди из храма - ведь они не знают, кто ты на самом деле?"
"Нет!"
"И ты не откроешь мне свое сердце?"
"Никогда. Ты меня забудешь, сны померкнут. Держу пари, что сам заставлю их
померкнуть, своими молитвами. Так я и сделаю".
"Что за благочестивая политика! - сказала я. - И что даровало тебе такие милости
древней Изиды, которая пила кровь и называлась Источником?"
"Не говори так - это чистейшей воды ложь. Ты же не можешь быть уверена, что царица
в твоем сне - это Изида. Что ты узнала их этих страшных снов? Сама подумай. Ты узнала,
что царица была пленницей богов, которые пили кровь, что она вынесла им приговор. В них
жило зло. Подумай. Вспомни сон. Ты сочла их порочными, порочными тогда, и порочными
же считаешь сейчас. В храме ты уловила запах зла. Я знаю. Я наблюдал за тобой".
"Да. Но в тебе зла нет, Мариус, - и не пытайся доказать мне обратное! У тебя тело как
мрамор, ты пьешь кровь, но как бог - не от зла!"
Он собирался возразить, но снова остановился. Он искоса посмотрел в окно. Потом
медленно повернул голову и обвел взглядом крышу перистиля.
"Что - рассвет, - спросила я, - лучи Амон-Ра?"
"Никогда не встречал человека с такой способностью сводить с ума! - сказал он. -
Если бы я на тебе женился, ты быстро бы отправила меня в могилу. И избавила бы меня от
этого".
"От чего "этого"?"
Он подозвал Флавия, который все время держался неподалеку и все слышал.
"Флавий, я уже ухожу, - сказал он. - Приходится. Но ты ее охраняй. Когда спустится
ночь, я появлюсь снова, как только смогу. Если вдруг кто-то опередит меня, какой-нибудь
страшный на вид противник, весь в шрамах, бей мечом в голову. В голову, запомнил? И,
конечно, не сомневаюсь, что твоя госпожа сама сумеет себя защитить".
"Да, господин. Мы должны уезжать из Антиохии?"
"Думай что говоришь, мой верный грек, - сказала я. - Я здесь хозяйка. Мы никуда не
уезжаем".
"Постарайся убедить ее собраться", - попросил Флавия Мариус и посмотрел на меня.
Наступила долгая пауза. Я
...Закладка в соц.сетях
