Жанр: Фантастика
Мемнох-дьявол Хроники вампиров 5.
...иальный мир необходимо
преодолеть! Почему должен кто-то испытывать те же страдания, что и человек? Господи, их
души являются в преисподнюю изуродованными, перекрученными от боли, черными, как
пепел из горнила потерь, несчастий и насилия, кои им пришлось испытать. Страдание - вот
зло в этом мире. Страдание - это смерть и разложение. Это ужасно, Господи. Ты не можешь
думать, что подобные страдания для кого-то благо. Эти муки, эта невыразимая способность
истекать кровью и познать боль и истребление - они должны быть преодолены в этом мире,
если человек хочет приблизиться к Богу!"
Он не ответил мне, а лишь опустил руки.
"Мой ангел, - молвил Он наконец, - ты вызываешь во Мне еще большую симпатию
сейчас, когда у Меня в груди бьется человеческое сердце. Как ты наивен! Как далек ты от
понимания материального мироздания".
"Но ведь именно я уговорил Тебя сойти вниз! Почему ж я далек? Я - ангел-хранитель!
Я вижу то, на что другие ангелы не осмеливаются даже взглянуть из страха, что
разрыдаются, и это вызовет у Тебя гнев".
"Мемнох, просто-напросто ты не понимаешь, что такое плоть. Эта концепция чересчур
сложна для тебя. Что, по-твоему, сделало твои души в преисподней совершенными? Разве не
страдание? Да, они, возможно, являются туда исковерканными и испепеленными, если на
земле на их долю достались одни страдания, и некоторые их них могут разочароваться и
исчезнуть. Но ведь кто-то из них, даже будучи в преисподней, просветляется и очищается.
Мемнох, жизнь и смерть - это составляющие цикла, а страдания - его побочный
продукт. И человеческая способность познать страдания никого не минует! То, что
просветленные души, коих ты вывел из преисподней, познали их, то, что они научились
принимать красоту мира во всех ее проявлениях, сделало их достойными пройти через
небесные врата!"
"Нет, Отче, это неверно! - сказал я. - Ты понял неправильно. О, я понимаю, что
произошло".
"Понимаешь? Что ты пытаешься втолковать Мне? То, что Господь Вседержитель,
проведя тридцать лет в человеческом обличье, не постиг правды?"
"Именно так! Все это время Ты помнил, что являешься Богом. Ты упоминал моменты,
когда Тебе казалось, что Ты сошел с ума или все позабыл, но то были мгновения! Краткие
мгновения! И теперь, когда Ты замышляешь собственную смерть, Ты знаешь, кто Ты, и Ты
этого не забудешь, верно?"
"Нет конечно. Мне надлежит быть воплощенным Сыном Божьим, чтобы выполнить
Свое пастырство, исполнить Свои чудеса. Суть в этом".
"В таком случае, Господи, Ты не ведаешь, что означает быть во плоти!"
"Как смеешь ты полагать, будто это тебе известно, Мемнох?"
"Когда Ты оставил меня в этом плотском обличье, когда низверг меня к дщерям
человеческим, чтобы они исцелили меня и позаботились обо мне, в те ранние времена на
этой самой земле, мне не было обещано, что меня возьмут обратно на небеса Господи, Ты
ведешь нечестную игру в этом эксперименте. Ты с самого начала знал, что вернешься назад,
что снова станешь Богом!"
"Но кто лучше Меня поймет, что чувствует эта плоть?!" - вопрошал Он.
"Любой смертный, висящий сейчас на кресте на Голгофе за стенами Иерусалима,
поймет лучше Тебя!" - отвечал я.
Его глаза расширились при взгляде на меня. Но Он не стал бросать мне вызов. Его
молчание тревожило меня. И опять меня поразила мощь выражения Его лица, сияние
божества в человеке, что призывало ангела во мне просто замолчать и пасть к Его ногам. Но
я не стал этого делать!
"Господи, когда я сошел в преисподнюю, - молвил я, - то не знал, вернусь ли
когда-нибудь на небеса. Понимаешь? Никто не давал мне обещания, что мне позволят
вернуться на небеса, разве не так? Меня учили страдания и мрак, ибо я рисковал тем, что
никогда не преодолею их. Разве не видишь?"
Он долго обдумывал мои слова, потом печально покачал головой:
"Мемнох, ну как ты не можешь понять! Когда же человечество ближе всего к Богу,
если не в минуты страдания ради любви друг к другу, те минуты, когда один человек
умирает во имя жизни другого, когда люди движутся к смерти ради защиты оставшихся
позади или зашиты той правды о жизни, коей научило их мироздание?"
"Но миру не нужно всего этого, Господи! Нет, нет и нет. Миру не нужны кровь,
страдания, войны. Не это учит людей любви! Людей учат теплота и привязанность друг к
другу, любовь к детям, любовь в объятиях возлюбленных, способность понимать страдания
других людей и желание защитить их, подняться над дикостью, образовав семью ли, клан ли,
племя ли, что означает покой и безопасность для всех!"
Надолго воцарилось молчание. А потом Он лукаво рассмеялся.
"Мемнох, ангел мой. То, что ты узнал о жизни, ты узнал в постели".
Я ответил не сразу. Его комментарий был, разумеется, пропитан презрением и иронией.
Потом я заговорил:
"Это правда, Господи. Но страдания людей столь ужасны, несправедливость столь
пагубна для их душевного равновесия, что все это может свести на нет усвоенные в постели
уроки, как бы великолепны они ни были!"
"О-о, но когда любовь приходит через страдание, Мемнох, она приобретает силу,
которую никогда не придаст ей неискушенность".
"Зачем Ты говоришь так? Я не верю этому! Думаю, Ты не осознаешь всего. Господи,
послушай меня. Есть только одна возможность доказать это, как я это понимаю. Одна
возможность".
"Если ты хоть на мгновение помышляешь о том, чтобы помешать Моему пастырству и
Моей жертве, если полагаешь, что сможешь повернуть вспять поток неудержимых сил,
направленных на исполнение этого события, тогда ты более не ангел, а демон!" - молвил Он.
"Я не прошу об этом, - ответил я. - Доведи это дело до конца. Наставляй их, унижай
их; пусть Тебя схватят, пытают и казнят на кресте, да - соверши все это. Но соверши как
человек!"
"Я и собираюсь".
"Нет, Ты все время будешь помнить, что Ты - Бог. А я говорю: забудь, что Ты Бог!
Сокрой Свою божественность во плоти так, как это происходит с Тобой временами. Сокрой
ее, Господи, оставив Себе лишь веру в небеса, как если бы она пришла к Тебе через
всеохватное и неопровержимое откровение.
И сокрой в этой пустыне правду о том, что Ты Бог. Тогда Ты выстрадаешь все, как
выстрадал бы человек. И Ты познаешь саму суть этого страдания. Ты увидишь то, что видят
люди, когда рвется и раздирается плоть, когда течет кровь - Твоя собственная. Это
отвратительно!"
"Мемнох, люди каждый день гибнут на Голгофе Важно то, что Сын Божий сознательно
умирает на Голгофе в человеческом облике".
"Нет, нет! - вскричал я. - Это катастрофа".
Он вдруг показался мне таким опечаленным, что я подумал, Он сейчас зарыдает из
жалости ко мне. Его губы запеклись и потрескались от жары, руки были такими тонкими, что
просвечивали вены. У Него был вид самого обыкновенного человека, изнуренного годами
тяжелого труда
"Посмотри на Себя, - сказал я, - голодного, испытывающего жажду, страждущего,
изможденного, потерявшегося во мраке жизни, среди недобрых стихийных проявлений
природы и мечтающего о триумфе после прощания с этим телом! Какого рода урок может
преподнести такое страдание? И кого Ты оставишь с чувством вины за Твою гибель? Что
станет со всеми теми простыми смертными, что отвергли Тебя? Нет, пожалуйста, выслушай
меня, Отче. Если Ты не откажешься от своей божественности, не делай этого. Измени Свои
намерения. Не умирай. И самое главное, не дай Себя убить! Не свисай с дерева подобно
лесному божеству из греческих мифов. Пойдем со мной в Иерусалим, и Ты познаешь и
женщин, и вино, и песни, и пляски, и рождение младенцев, и всю радость, которую может
вместить и выразить человеческое сердце!
Господи, бывают моменты, когда самые суровые мужи держат на руках младенцев,
своих детей, - счастье и удовлетворение в такие минуты настолько велико, что нет на свете
такого ужаса, что мог бы нарушить испытываемый ими покой! В этом состоит способность
человека любить и понимать! Когда человек может достичь гармонии, невзирая ни на что, и
мужчины и женщины способны на это, Господи. Пойдем, потанцуем с Твоим народом.
Споем с ними. Попируем. Заключи в Свои объятия женщин и мужчин и познай их во плоти!"
"Мне жаль тебя, Мемнох, - молвил Он. - Мне жаль тебя, как жаль смертных, что убьют
Меня и затем неправильно истолкуют Мои законы. Но Я думаю о тех, кто до глубины души
будет тронут Моими страданиями, кто никогда их не забудет и поймет, какую любовь
испытываю Я к смертным - любовь, во имя которой Я позволю Себе умереть среди них еще
до открытия врат преисподней. Мне жаль тебя. Тебе, с твоими чувствованиями, будет
слишком тяжело нести бремя своей вины".
"Моей вины? Какой вины?"
"Ты - причина всего этого, Мемнох. Именно ты сказал, что Я должен сойти вниз во
плоти. Именно ты подталкивал Меня к этому, именно ты бросил Мне вызов, а теперь не в
состоянии узреть чудо Моей жертвы.
И когда ты узришь это, когда и вправду узришь, как преображенные страданием души
возносятся на небеса, что тогда ты подумаешь о своих ничтожных маленьких открытиях,
сделанных в объятиях дщерей человеческих? Что ты станешь думать? Разве не понимаешь?
Я искуплю страдание, Мемнох! Я придам ему огромнейшую и всеобъемлющую значимость
внутри жизненного цикла! Я доведу его до предела. Я позволю спеть ему его величальную
песнь!"
"Нет, нет, нет! - Поднявшись на ноги, я принялся Его уговаривать. - Господи, сделай
лишь то, о чем я прошу. Доведи это до конца - да, если должен, построй это чудо на
убийстве, сделай так, если таково Твое желание. Но сокрой Свою божественную сущность с
тем, чтобы умереть - умереть взаправду, Господи, и чтобы когда они будут загонять гвозди в
Твои ладони и ступни, Ты познал, что чувствует человек, и не более того. И тогда, когда Ты
вступишь во мрак преисподней, Твоя душа будет человеческой! Пожалуйста, Господи, ну,
пожалуйста, умоляю Тебя. Во имя всего человечества, умоляю Тебя. Я не умею предсказывать
будущее, но никогда оно меня не страшило более, чем теперь".
Мемнох умолк.
Мы стояли одни в песках: Мемнох, смотрящий вдаль, и я, потрясенный, подле него.
- Он ведь не сделал этого, верно? - спросил я. - Мемнох, Бог умер, зная, что Он - Бог.
Он умер и воскрес, помня об этом все время. Мир спорит об этом, и судит, и дивится, но Он
знал. Когда в Него загоняли гвозди, Он знал, что суть Бог.
- Да, - сказал Мемнох. - Он был человеком, но этот человек ни на секунду не оставался
без Божьей силы.
Неожиданно меня что-то отвлекло.
Мемнох был слишком потрясен, чтобы произнести еще какие-то слова.
В окружающем пейзаже что-то изменилось. Я посмотрел в сторону груды камней и
осознал, что там сидит фигура - фигура темноглазого человека с загорелой кожей,
изнуренного и покрытого песком пустыни; человек это смотрел на нас. И хотя ни единая
частица его плоти не отличалась от человеческой, он явно был Богом.
Я оцепенел.
Еще раньше я потерял все ориентиры. Я не знал пути назад, или вперед, или того, что
лежит слева и справа.
Я оцепенел, но все же не был напуган, а этот человек, этот темноглазый мужчина
просто смотрел на нас с ласковым участием на лице и тем же безграничным всепрощением,
которое я видел на небесах, когда Он повернулся и взял меня за руки.
Сын Божий.
- Подойди сюда, Лестат, - тихо позвал Он теперь человеческим голосом, заглушая
ветер пустыни. - Подойди ближе.
Я взглянул на Мемноха. Мемнох тоже смотрел на Него и вдруг улыбнулся горько:
- Лестат, всегда следует, независимо от того, как Он себя ведет, делать в точности то,
что Он велит.
Богохульство. Я с дрожью повернулся.
Я пошел к фигуре, ощущая каждый свой шаг по раскаленному песку, и очертания
тонкой темной фигуры сделались более отчетливыми - то был изможденный, страждущий
человек. Я опустился перед Ним на колени, подняв глаза к Его лицу.
- Господь Живущий, - прошептал я.
- Я хочу, чтобы ты вошел в Иерусалим, - молвил Он. Протянув руку, Он отвел назад
мои волосы. Рука была такой, как описал Мемнох, - сухой, мозолистой, темной от солнца,
как и Его чело. Но голос вибрировал где-то между естественным и божественным, он звучал
на тембр выше ангельского. Это был голос, говоривший со мной на небесах, только
сведенный к человеческим звукам.
Я не мог отвечать. Я был не в состоянии что-либо делать. Я знал, что ничего не сделаю,
пока мне не велят. Мемнох стоял в отдалении, со сложенными на груди руками, и наблюдал.
Я, один, преклонил колена, заглядывая в глаза Бога Воплощенного.
- Приди в Иерусалим, - молвил Он. - Это не займет у тебя много времени, каких-то
несколько мгновений, не более. Приди в Иерусалим с Мемно-хом в день Моей смерти и
взгляни на Мои страдания - узри Меня, увенчанного терновым венцом и несущего Свой
крест. Сделай это для Меня, прежде чем ты примешь решение, кому будешь служить -
Мемноху или Господу Богу.
Каждая частичка моего тела знала, что я не могу этого сделать. Я не мог этого вынести!
Я не мог смотреть на это. Не мог. Я был парализован. Непослушание, богохульство - не в
том было дело. Я не мог вынести самой мысли об этом! Я уставился на Него, Его
обожженное солнцем лицо, Его кроткие, любящие глаза, на песчинки, прилепившиеся к
щеке. Его темные волосы, в беспорядке разметанные ветром, были откинуты с лица.
Нет! Я не могу этого сделать! Не могу вынести!
- Нет, можешь, - ободряюще произнес Он. - Лестат, храбрый Мой вестник смерти для
столь многих! Неужели ты и вправду вернешься на землю, не взглянув хотя бы мельком на
то, что Я предлагаю? Неужели ты действительно откажешься от возможности взглянуть на
Меня в терновом венце? Ты разве когда-нибудь упускал возможность узнать что-то новое?
Подумай, что Я сейчас тебе говорю. Нет, ты не отступишься от этого, даже если Мемнох
будет уговаривать тебя.
Я понимал, что Он прав. Да, я знал, что не вынесу этого. Я не мог войти в Иерусалим и
увидеть настоящего Христа, несущего Свой крест. Не мог. Не мог. У меня недоставало силы
- я молчал. Рой мыслей во мне принуждал меня словесно выразить смущение и затянувшееся
оцепенение
- Могу я взглянуть на это? - сказал я. И закрыл глаза. Затем открыл их и снова
взглянул на Него и Мемноха, который уже подошел ближе и смотрел на меня сверху вниз с
пристальным холодным выражением.
- Мемнох, - молвил Бог Воплощенный. - Возьми его с собой, покажи дорогу, пусть он
лишь мельком взглянет на все. Стань его провожатым, а потом продолжай свою миссию по
отбору и обращению душ.
Он взглянул на меня и улыбнулся. Человек с темными кругами вокруг глаз, с
расшатанными зубами. Человек.
- Помни, Лестат, - обратился ко мне Господь. - Это всего лишь мир. А ты знаешь мир.
Преисподняя ждет. Ты видел мир и небеса, но не видел ада.
ГЛАВА 18
Мы находились в городе, городе из темно-коричневого и бледно-желтого камня и
глины. Прошло три года. Предсказанное сбылось. Все, что я помню, - это то, что мы
оказались в огромной толпе людей, одетых в плащи, накидки, лохмотья, и что я ощущал
запах человеческого пота, и теплоту затхлого дыхания, и непреодолимый смрад от
человеческих испражнений и верблюжьего навоза. И что, хотя никто нас не замечал, я
чувствовал давление вокруг, чувствовал, как немытые мужчины напирают на меня,
размахивают передо мной руками, и песок носился в воздухе здесь, в стенах города, на этих
узких улочках, точно так же как в воздухе пустыни.
Люди стояли в невысоких арках дверных проемов, высовывались из окон сверху.
Копоть смешивалась с докучливым песком. Женщины с наброшенными на лица накидками
льнули друг к другу, проталкиваясь мимо нас. Над головой послышались крики и визг. Вдруг
до меня дошло, что толпа плотно сомкнулась вокруг, и я не мог даже пошевелиться. Я в
отчаянии стал искать глазами Мемноха.
Он оказался подле меня, спокойно наблюдая за всем. Ни один из нас не излучал
какого-либо сверхъестественного сияния среди этих бесцветных и чумазых существ, этих
обыкновенных людей того раннего и сурового времени.
- Я не хочу делать этого! - упорствовал я, уносимый толпой и пытающийся
сопротивляться. - Не думаю, что смогу это вынести! Не могу смотреть, Мемнох, нет - не
требуй этого от меня. Нет... Не хочу идти дальше. Мемнох, отпусти меня!
- Спокойствие, - непреклонно произнес он. - Мы почта пришли на место, где Он будет
проходить.
Обхватив меня левой рукой, как бы ограждая от людей, он раздвигал толпу перед нами,
казалось, без всяких усилий, пока мы не вышли в первые ряды ожидающих у широкой
дороги, по которой двигалась процессия. Крики оглушали. Мимо нас проходили римские
солдаты, одежда которых была в песке; лица усталые, скучные, даже мрачные. Через дорогу,
по ту сторону процессии, вскинула руки и запричитала красивая женщина, волосы которой
были прикрыты длинной белой накидкой.
Она смотрела на Сына Божьего. Он показался в поле зрения. Сначала я увидел
большую поперечину распятия поверх Его плеч, выпирающую с двух сторон, а потом
привязанные к балке веревками Его кисти, уже сочащиеся кровью. Голова Его была
склонена; каштановые волосы спутаны и испачканы и прикрыты сверху грубым черным
венцом из терна с шипами. Зрители прижались к стенам по обе стороны от Него; некоторые
глумились над Ним, иные молчали.
Ему едва доставало места, чтобы пройти с Его ношей; в разорванной одежде, с
кровоточащими коленями, в синяках, Он все же шел. От ближайших стен неодолимо несло
смрадом мочи.
Он еле тащился в нашу сторону, опустив лицо вниз, потом упал, ударившись коленом о
камни мостовой.
Позади Него я увидел прочих, несущих длинный столб от креста, который будет
вкопан в землю.
Идущие рядом солдаты сразу же подняли Его и укрепили поперечину у Него на плечах.
Мы увидели Его лицо, не далее чем в трех футах от того места, где мы стояли, и Он взглянул
на нас обоих. Обожженный солнцем, с впалыми щеками, с приоткрытым дрожащим ртом,
уставив на нас широко открытые глаза, Он смотрел без выражения, без призыва. Кровь
сочилась из-под черных шипов, вонзившихся в Его лоб; она стекала тоненькими струйками
по Его векам и щекам. Грудь Его была обнажена под лохмотьями надетой на Него дряхлой
мантии и покрыта свежими красными рубцами от плети!
- Господь мой! - Я опять лишился всякой силы воли; Мемнох поддерживал меня, пока
мы оба вглядывались в лицо Господа. А толпа, толпа продолжала вопить и посылать
проклятия, кричать и толкаться; малые дети вытягивали шеи, чтобы увидеть, женщины
причитали. Иные смеялись; огромная ужасающая зловонная масса народа под безжалостным
солнцем, опаляющим пространство между ближайшими, запятнанными мочой стенами!
Он подходил все ближе! Узнал ли Он нас? Он содрогнулся в агонии, кровь стекала по
Его лицу на дрожащие губы. Он перевел дух, словно от удушья, и я увидел, что мантия на
Его плечах, под грубым деревом балки, пропитана кровью от бичевания. Он не мог бы
терпеть и минуты, но все же Его подталкивали, и Он встал прямо перед нами, с мокрым от
пота и крови лицом, а потом Он медленно повернулся и посмотрел на меня.
Я рыдал, не в силах сдержаться. Чему же я стал свидетелем? Немыслимое зверство в
любое время и в любом месте, но легенды и молитвы моего детства наполнились уродливой
живостью; я почувствовал запах крови. Я Его чуял. Вампир во мне учуял Его. Слыша
собственные рыдания, я простер к Нему руки.
- Господь мой!
Во всем мире воцарилась тишина. Люди кричали и толкались, но не в том измерении,
где стояли мы. Он стоял там, вперив очи в меня и Мемноха, покинув это время и владея
моментом во всей полноте, с его агонией, пока глядел на нас обоих.
- Лестат, - молвил Он таким слабым, надтреснутым голосом, что я едва услыхал Его. -
Ты ведь хочешь попробовать, верно?
- Господи, о чем Ты говоришь? - вскричал я, с трудом владея словами из-за
нахлынувших слез.
- Кровь. Попробуй ее. Вкуси кровь Христа. - И лицо Его озарилось страшной
мученической улыбкой, это была почти гримаса. Тело Его содрогалось под непомерной
тяжестью балки, и кровь продолжала течь тонкой струйкой, словно при каждом вздохе шипы
глубже вонзались в Его лицо, и полосы на Его груди начали вздуваться и превращаться в
сочащиеся кровью рубцы.
- Нет, Господь мой! - закричал я, протягивая к Нему руки и прикасаясь к Его слабым
рукам, привязанным к огромной поперечине, Его истерзанным слабым рукам под
разорванными рукавами, и передо мной горела Его кровь.
- Господня Кровь, Лестат, - прошептал Он. - Подумай обо всей человеческой крови,
омывавшей твои уста. Разве Моя кровь не стоит многого? Ты что - боишься?
С рыданиями охватил я Его шею ладонями, а костяшки моих пальцев уперлись в
поперечину; и я поцеловал Его в горло, а потом мой рот открылся помимо моей воли, и зубы
вонзились в Его плоть. Я услыхал Его стон; протяжный, отдающийся эхом стон, казалось,
уходил ввысь и заполнял мир своими звуками, и кровь полилась ко мне в рот.
Крест, гвозди, забиваемые в Его запястья, Его тело, повернутое и изогнутое, словно в
последние мгновения Он попытался вырваться, и голова Его упала на поперечину, так что
шипы вонзились в Его череп, а потом забиваемые в ступни гвозди и Его закатившиеся глаза,
непрекращающийся стук молотка и вслед за этим - свет, необъятный ширящийся свет,
подобный тому, что поднимался когда-то над окоемом небес, заполняющий весь мир и
стирающий даже этот теплый, весомый, сладкий избыток крови, который влился в меня.
Свет, самый свет и пребывание в нем, в Его образе! Свет померк - быстро, беззвучно,
оставляя за собой длинный туннель или тропу, и я знал, что тропа эта ведет прямо от земли к
свету.
Боль! Свет исчезал. Отделение было невыразимым! Все мое тело испытало сильный
удар.
Я был отброшен назад в толпу. Песок залеплял глаза. Вокруг меня слышались вопли. У
меня на языке осталась кровь. Она стекала с моих губ. Время спрессовалось вместе с
удушающей жарой. И Он стоял перед нами, глядя на нас в упор, и из глаз Его текли слезы
сквозь пелену крови, уже покрывавшую Его целиком.
- Господь мой, Господь мой, Господь мой! - кричал я, глотая остатки крови; я рыдал.
На той стороне дороги ярким пятном промелькнула женщина. Вдруг голос ее
возвысился над гомоном и руганью, над жуткой какофонией голосов грубых и
бесчувственных человеческих существ, сражающихся за право быть свидетелями.
- Господь мой! - пронзительно вскрикнула она голосом, напоминающим звук трубы.
Она встала у Него на пути.
Она стояла перед Ним и, стащив с головы тонкий белый плат, поднесла его обеими
руками к Его лицу.
- Господь Бог мой, я Вероника, - вскричала она. - Ты помнишь Веронику? Двенадцать
лет страдала я от кровотечения и, когда прикоснулась к краю Твоей одежды, то исцелилась.
- Нечистая, грязная! - послышались крики.
- Преступница, богохульница!
- Сын Божий, осмелься!
- Нечистая, нечистая, нечистая!
Крики становились все неистовей. Люди протягивали к ней руки, но, похоже,
брезговали прикоснуться к ней. Камни и мелкая галька падали дождем близ нее. Солдаты
были в нерешительности, тщетно пытаясь сдержать толпу.
Но Бог Воплощенный, плечи которого согнулись под балкой, лишь взглянул на нее и
произнес:
- Да, Вероника, осторожно, твой плат, милая, твой плат.
Она накинула белую ткань, чистую и тонкую, на Его лицо, чтобы стереть кровь и пот,
чтобы успокоить, утешить. Его профиль на мгновение ясно показался под этой белизной, а
потом, когда она собиралась осторожно промокнуть Его лицо, солдаты оттащили ее назад, и
она замерла, подняв плат над головой, чтобы всем было видно.
Его лик отпечатался на нем!
- Мемнох! - воскликнул я. - Посмотри на плат!
Лик отпечатался на ткани с безупречностью и совершенством, какого не достиг бы ни
один художник, словно на плате был воспроизведен точный отпечаток черт Христа с
помощью современной фотокамеры, только отпечаток еще более живой, будто тонкая пленка
плоти стала плотью на этой картинке, а кровь стала кровью, глаза оставили на ткани свои
точные копии, и губы также оставили на ней свой отпечаток.
Все находящиеся поблизости видели это сходство. Люди проталкивались мимо нас,
чтобы увидеть это. Крики усиливались.
Рука Христа освободилась от веревки, которой была привязана к поперечине,
протянулась и взяла у женщины плат, а та упала на колени в слезах, прижимая ладони к
лицу. Изумленные и смущенные солдаты расталкивали толпу локтями, огрызаясь на тех, кто
напирал.
Христос обернулся и вручил плат мне.
- Возьми его и сохрани! Спрячь, забери с собой! - прошептал Он.
Я схватил ткань, в ужасе, что могу повредить или запачкать изображение. К плату
протянулись руки. Я крепко прижал его к груди.
- У него плат, - выкрикнул кто-то. Меня оттеснили назад.
- Отдай плат! - Чья-то рука пыталась вырвать его у меня.
Те, кто рванулся вперед, были внезапно остановлены теми, кто подошел сзади, чтобы
посмотреть на спектакль, и невольно оттеснили нас в сторону. Нас отнесло назад, как на
волне, и мы, спотыкаясь, пробирались между грязными, оборванными людьми, сквозь шум,
крики и брань.
Процессия совершенно скрылась из виду, издалека раздавались крики о плате.
Я плотно свернул его, повернулся и побежал.
Я не знал, где находится Мемнох; я не знал, куда направляюсь. Я бежал вниз по одной
узкой улочке, потом по другой, третьей; мимо меня непрерывным потоком шли к месту
казни равнодушные ко мне люди, или просто горожане спешили по привычным для них
маршрутам.
В груди жгло от бега, израненные ноги были в синяках; я вновь попробовал Его крови и
узрел свет в ослепительной вспышке. Ослепленный, я схватил плат и засунул его под плащ,
плотно свернув. Никто не доберется до него. Никто.
С моих губ слетел жуткий вопль. Я посмотрел вверх. Небо стало другим; голубое небо
над Иерусалимом, наполненный песком воздух переменились; меня милосердно окружил
вихрь, и кровь Христова проникла в мою грудь и мое сердце, отчего сердце мое сделалось
летучим и легким, свет заполнил глаза, и обе мои ладони крепко сжали свернутый плат.
Вихрь нес меня в тишине и безмолвии. Напрягая всю свою волю, я заставил себя
взглянуть вниз, просунуть руку под одеяние, которое стало вдруг пиджаком и рубашкой -
костюмом, что я носил в заснеженном Нью-Йорке, - и между жилетом и рубашкой я чувствовал
свернутый плат! Казалось, ветер вот-вот сорвет с меня одежду
...Закладка в соц.сетях
