Жанр: Фантастика
Дерзкая
... Для совершенно беспомощных.
— Ты считаешь, Рэста беспомощна? Даже сейчас?
— Даже сейчас. Но я чувствую, что та, другая жизнь, что
осталась в твоей памяти, заставляет тебя подчиняться себе.
— А ты психолог. Я думала, ты просто телохранитель, а ты
психолог.
— Хобби, — улыбнулся он. — К тому же психологии нас
обучают всех и с детства.
— Зачем?
— Чтобы помогали сами себе и не позволяли другим
подминать себя.
Вертолет снизился и пошел прямо над верхушками деревьев.
Слева блеснула узкая лесная речушка, бурно текущая в разломе
плиты. Я смотрела вниз на белые бурунчики пены, на солнечные
блики и вдруг почувствовала сильный озноб. Пот прошиб меня и
дыхание сбилось. Странные симптомы прошли, но удивительное
ощущение какого-то непрошенного вторжения в меня не проходило.
Это было чем-то похоже на преддверие контакта, и в то же время
что-то совершенно новое. Меня словно кто-то беззвучно приглашал
вниз.
— Что-нибудь не так? — спросил Марсен.
— Что это была за речка внизу?
— Одна из множества. У них нет названия. В долине
Вебстера слишком много всякой всячины, чтобы каждая имела имя.
— Расскажи мне, кто такой Вебстер.
— Он жил три столетия назад. Твой род ведет начало от
него. Именно он предположил, что двери откроет человек либо
извне, либо отсюда, при условии, что здесь будет его последний
аналог, человек, имеющий память о прочих реальностях. Он
прорвется отсюда в один из прошлых своих миров, а уже оттуда во
все остальные. Мы, живущие здесь, в основном все ни на что не
способны.
— Вы создали себе премилую жизнь, разве вы так уж ни на
что и не способны?
— Нас два миллиона. у нас есть все, но уже многие и
многие поколения не в состоянии выполнять главное свое
предназначение — быть иерархами реальностей.
— А чего ради?
Марсен бросил на меня взгляд, отчетливо говорящий о том,
что он боялся этого разговора.
— Я понимаю, вы тысячелетиями вкалываете для того, чтобы
снова открыть эти самые двери. Эта напряженная работа стала для
вас священной целью. Я всего неделю здесь, но только об этом и
слышу. Теперь объясни, что дальше. Вот Виллен считает, что я
завтра же открою ему дверь, и что дальше?
Задавая Марсену этот вопрос, я представила, что
произойдет. Я открою дверь, и в нее первым вслед за мной
пройдет убийца. Убийца моего брата.
Марсен не спешил отвечать.
— Ты не знаешь или не можешь сказать правду?
— Сестра иерарха имеет право знать все, — уклончиво
отозвался Марсен.
— Так скажи.
— Давным-давно, в течение нескольких тысячелетий Первый
мир объединял все остальные миры. Верховный иерарх определял и
корректировал развитие цивилизаций. Все делалось достаточно
разумно и все были довольны, потому что не представляли себе
другого положения вещей... — сказал Марсен, резко разворачивая
машину.
— Кто берется это утверждать?
— История. История Первого мира.
— Но история других миров молчит об этом.
— Это не значит, что правление иерархии Первого мира --
миф.
— Согласна. Но это не значит, что этот мир действительно
Первый. Не знаю, как оно было раньше, но сейчас я могу заявить,
что это мой мир — Первый и самый изначальный. И именно мой мир
должен верховенствовать, так как я могу оттуда войти в тысячи
миров, а вы здесь заперты.
— Но...
— Чему же такому хорошему вы можете научить? Придворным
заговорам, шантажу и клановым распрям и склокам? У нас всего
этого в избытке и без вас.
Марсен угрюмо молчал. Вертолет шел по краю лесного оврага,
на обрушившемся склоне которого притулились изогнутые деревья,
отчаянно цеплявшиеся корнями за оставшуюся в пределах их
досягаемости почву.
Неожиданный толчок изнутри почти бросил меня в обморок.
Сначала я не поняла, в чем дело. Казалось, сердце остановилось.
Звуки, запахи, ветер, бьющий в лицо сквозь дверные проемы
вертолета — все ушло на второй план.
— Марсен, снижаемся. Чуть назад и вниз.
Он послушно повернул машину и аккуратно посадил ее прямо
на обрыв оврага. Я выпрыгнула на землю. Красота неописуемая,
тишина, покой, величавость нетронутой природы. Экологическая
культура — вот чему мог бы научить Первый мир. Я спрыгнула
вниз на склон. Марсен двинулся следом. Он был тяжелее, и песок
из-под его ног скользил вниз мощным потоком. Марсен словно
съезжал вниз вместе с пластом песка.
Внизу на самом дне оврага я заметила что-то вроде пещеры.
Расщелина, почва из которой была вынесена ветрами и талой
водой, оголенные корни уже давно отмерших деревьев, присыпанные
песком... И довольно большой, в человеческий рост, проем,
ведущий вглубь, в толщу песчаного склона. Оттуда из этой
чернеющей дыры исходил невероятной силы призыв. Именно оттуда.
Я посмотрела на Марсена. Он равнодушно обводил взглядом
окрестности, и было ясно, что он ничего подобного не чувствует.
— Ты знаешь это место?
Он неопределенно пожал плечами и проговорил:
— Обыкновенное место. Таких оврагов в лесу сотни.
Если бы он только знал, как он не прав. Но в моих
интересах было не разубеждать его.
Я села на торчащий из песка толстый сухой корень. Марсен
встал поодаль. Такой ни на шаг не отпустит. Как же мне в
следующий раз оторваться от него и добраться сюда? Неразрешимая
задача, над которой стоит подумать.
— Садись, что ты маячишь? — я хлопнула ладонью по корню.
Марсен покачал головой:
— Я не имею права. Я на службе.
— Сядь, в конце концов, Виллен сказал, что ты мне
подчиняешься.
Марсен подошел, но не сел на корень рядом со мной, а
опустился на песок. Я не стала настаивать, поскольку странный
архаичный этикет этого мира никак не хотел укладываться в мои
представления о том, как следует общаться людям.
— Не сочти за дерзость, Рэста, но никогда не говори
Виллену или кому-нибудь из его клана то, что ты мне говорила в
вертолете, — медленно произнес он, глядя в сторону.
— Что же такого крамольного я сказала?
— Я не хочу снова обсуждать вопрос о верховенстве миров,
но за подобную... — он слегка замялся.
— ...ересь? — помогла я ему.
— Можно сказать и так. За это многие люди в течение веков
платили жизнью.
— Ну, допустим, я все-таки захочу прояснить этот вопрос.
Что же меня ждет?
— Смерть, — как нечто совершенно естественное, сообщил
Марсен.
— А после?
— Что после?
— После смерти. Что будет с моим сознанием после смерти?
Оно ведь, кажется, вечное и бессмертное.
— Оно будет блуждать в глубинных мирах, пока не
воплотится во вновь рожденных личностях, одной или нескольких.
— Так стоит ли горевать о собственной смерти, если в
любом случае есть перспектива?
Марсен невесело засмеялся:
— Все равно хочется задержаться в этой жизни.
— А-а, даже несмотря на перспективу бессмертия? Личные
ощущения расходятся с официальными ожиданиями? Так вот, мои
личные ощущения после перемещения по нескольким мирам сильно
расходятся с официальной доктриной верховенства вашей так
называемой иерархии. Отчего-то меня не вдохновляет ни мое новое
высокое положение в вашем мире, ни те надежды, что возлагает на
меня Виллен. И боюсь, мне придется его сильно разочаровать.
— Тебе незачем мне об этом говорить, — Марсен был в
смятении.
— Тебе тоже незачем говорить об этом Виллену, если это
тебя беспокоит. Я сама ему скажу.
— Как хочешь. Только зря ты думаешь, что твой отказ
надолго отдалит проникновение Первого мира в другие реальности,
— печально ответил Марсен. — Я принадлежу к тому же клану,
что и Даррина. Наши люди сплотились вокруг Виллена в надежде
впоследствии получить многое в иных мирах. И они помогут
Виллену, так же как они помогают ему сейчас своим молчанием.
— Молчанием о чем?
— О том, что Виллен ждет своего преображения. О том, что
он не по праву занимает свое верховное положение. Когда он сам
сможет открыть дверь, все поймут то, о чем сегодня знают лишь
несколько человек. Но к тому моменту Виллен-обманщик
превратится в их глазах во всесильного Виллена-предводителя,
истинного иерарха реальностей, открывающего пути. Он будет
прощен.
Молчаливый телохранитель, дежурящий в холле, как много он
знал. Как ошибался Виллен. Наверняка неглупый, уже многих
осиливший и вырвавший себе и своему роду надлежащее положение,
Виллен оказался просто игрушкой для теневых "серых кардиналов".
Волшебная сказка о высших правителях миров обернулась обычной
возней под ковром.
— Хороши, иерархи чертовы... Между собой разобраться не
могут, а еще лезут другими править... — рассердилась я. --
Если бы я знала, как вас тут запереть навсегда, сделала бы, не
задумываясь...
Что, в сущности, решит мое бегство отсюда? Они найдут,
рано или поздно, способ открыть себе пути. Не сейчас, так через
столетие... Интересно, врут ли их легенды об эре Первого мира?
Если нет, почему история моего мира упорно молчит о ней? Что
она, прошла незаметно? Или же она закончилась для нашего
человечества "полной потерей памяти"?
— Марсен, почему вы оказались запертыми? О какой
"трагической ошибке" говорил Виллен?
— Знаешь, мне не очень-то хочется об этом говорить...
— Тебе придется. Иначе Виллен узнает кое-что о том, что
некоторые его секреты перестали быть таковыми, — я перехватила
тяжелый взгляд Марсена и добавила:
— А если ты захочешь убить меня прямо здесь, не забывай,
что Виллен потребует с тебя отчет.
— Глупости. Свою работу я знаю. Если тебе непременно
нужно знать все сразу, я могу сказать то, что знаю. В этом нет
тайны, просто мы не любим об этом говорить.
Он немного помолчал и, наконец, заговорил тихо, но четко:
— Это было очень давно. Население Первого мира было
могущественным и многочисленным. Десятки миллиардов людей жили
не только на этой планете, но и в нескольких иных галактиках.
Мощная разветвленная сеть была раскинута сканерами на несколько
сотен реальностей. И все они постепенно подтягивались до уровня
Первого мира, но, конечно, развитие цивилизаций в них шло своим
путем, разными темпами... Постепенно многие цивилизации
обнаружили воздействие Первого мира. Кое-где это вылилось в
понимание и сотрудничество, и эти миры быстро достигли расцвета
и могущества. В других мирах зародились весьма привлекательные
учения религиозного толка, и все постепенно наладилось, все
конфликты были сглажены... — Марсен говорил легко, как по
писанному. Словно эта история была им заучена наизусть. Он даже
говорил как-то немного распевно. — Но в нескольких местах
влияние Первого мира было оценено неверно. Непонимание вызвало
резкую враждебную реакцию. Естественные попытки объяснить
теорию и практику работы Первого мира ни к чему не привели.
Разгорелось несколько войн. Враждующие миры отказывались
воспринимать Первый мир в качестве Первого. И тогда верховный
иерарх принял решение, ставшее той самой трагической ошибкой.
Он решил силой восстановить порядок в бунтующих мирах. Первый
мир из обороны перешел в наступление... В конце концов из всех
мятежников осталась одна весьма красочная реальность. В нашей
истории она называется Дерзким миром. Даже сейчас это самый
перспективный мир. Именно там, как говорит Даррина, живет
аналог Виллена. А тогда... Написано, что лились реки крови.
Люди того мира научились пользоваться теми самыми теориями,
которые поначалу отказались принять, и даже стали проникать
сюда... Но однажды война прекратилась сама собой. Никто не смог
выйти отсюда.
— Что, вот так вдруг?
Марсен кивнул:
— Да, все двери, сотни дверей закрылись... Но это было
только начало. Начали поступать отчеты сканеров о том, что во
всех мирах, бывших раньше под контролем Первого, происходят
ужасные катастрофы. Ледники, землетрясения, планетарные пожары,
чего только там не было! И цивилизации угасли одна за другой,
погибли, не оставив никаких следов, или эти следы были столь
незначительны, что после того, как оставшиеся в живых люди
начали все с нуля, никто и не вспомнил о Первом мире. А мы
отсюда только наблюдали за ними и пытались к ним прорваться...
— ...чтобы еще раз загнать их в пропасть.
Марсен укоризненно взглянул на меня:
— Чтобы исправить ошибку. Чтобы прийти к ним открыто и
открыто выполнять свою миссию.
— Ваша миссия — сидеть здесь и больше не высовываться.
— То есть как это? — не понял Марсен.
— А так. Неужели не понятно, что на ваш Первый мир
нашелся некий Сверхпервый, который, видя, куда вы катитесь,
увлекая за собой других, просто-напросто поставил вас в угол,
как безмозглых детей, которые вздумали играть с оружием.
Марсен в замешательстве вскочил, потом снова опустился на
песок. Он посмотрел вверх, словно искал там поддержки.
— Говоришь, поставили в угол... — начал он задумчиво.
— Погоди-ка, Марсен, когда, ты говоришь, все это
происходило?
— Десятки тысяч лет назад.
— Но в Дерзком мире есть следы человечества возрастом в
миллионы лет, а столь же древних следов развитой цивилизации
нет. Вся известная цивилизация развилась в весьма обозримом
периоде.
— Тот, кто нас поставил в угол, просто умел хорошо
уничтожать следы, — пробормотал он. — Но тогда нас еще и
очень сильно и больно выпороли. Так, что повреждения оказались
смертельными.
— Что ты имеешь в виду?
— Нас было много миллиардов. Теперь нас два миллиона. Мы
не смогли ни воспрепятствовать стремительному уменьшению
населения, ни добиться затем его увеличения. Все те же
катастрофы, болезни, страшные инфекционные эпидемии,
демографические осложнения. Кто же сделал нас умирающими и
беспомощными и отрезал от иных миров?
— Кто-то, кто считает, что его священная миссия --
контролировать вас, неразумных. Расшалились не в меру --
получили по заслугам.
— Значит, пока мы не прекратим попытки выйти за пределы
Первого мира с прежними намерениями...
— ...Сверхпервый мир не позволит вам выйти из угла и
играть с остальными.
— Не позволит нам возродиться, — серьезно констатировал
Марсен.
— Для телохранителя ты непростительно умен.
— Мы вообще умная раса, ведь мы не имеем аналогов, — уже
невесело улыбнулся Марсен.
— Да, но имеете из-за этого верный шанс на полное
вымирание. Похоже, мироздание не терпит долго таких людей, как
ты и я. Никто не должен достигать пика своих возможностей,
наверное, это слишком опасный барьер. Скорее всего, любая
чрезмерность не имеет права на существование. Другое дело,
когда в мире есть несколько личностей с цельными сознаниями, и
они знают не только цену себе, но и свое место. Но огромная
реальность, населенная людьми с возможностями, равными их
запросам — в этом-то и кроется подвох.
— Ты хочешь сказать, что лучше, когда возможности не
дотягивают до запросов? — уточнил Марсен.
— Я хочу сказать, что в этом случае меньше шансов
пуститься вразнос.
— Кажется, наш разговор совершенно бесполезен. Такие речи
иногда ведутся у нас тайно между близкими друзьями, но
совершенно бесполезно предавать все это огласке, — заметил
Марсен, правда, в нем уже не было видно ни тени беспокойства.
— Да с чего ты взял, что я собираюсь устраивать митинги
по этому поводу. Я рассказала тебе все, что думаю. Но я не
собираюсь публично делать выводы.
Марсен встал, размял ноги и заметил, оглядываясь:
— А почему мы сидим именно здесь?
— Потому что я этого хочу, — отрезала я.
Он пристально на меня посмотрел и все-таки не удержался:
— Что ты думаешь делать здесь?
— А что должна здесь делать Рэста?
— Знаешь что? — Марсен поковырял песок носком сапога и
все же продолжил: — Я буду исправно нести свою службу и буду
приветствовать тебя на людях так, как предписывает закон вести
себя с могущественными иерархами. Но ты не Рэста. Ты никогда ею
не была, и никогда не будешь. Ты пришла откуда-то издалека и
разобрала наш мир по косточкам. Ты смотришь и будешь смотреть
на него со стороны. А я здесь живу. Поэтому знаю, что ты, в
сущности, права. Но ты чужая, если бы все знали, насколько ты
чужая, у тебя было бы куда больше врагов, чем сейчас, когда все
тебя считают сестрой иерарха...
— Извини, — я перебила его. — Ты что, обиделся?
— В какой-то степени. Но я не о том. Ведь я же сказал,
что ты права. Я хочу, чтобы ты сделала выводы и сказала мне,
что ты собираешься делать. Не как Рэста, а как та, другая.
— Другую зовут Екатерина.
— Прекрасно, — улыбнулся Марсен.
— Я ничего не собираюсь делать. Ни пытаться сделать тут у
вас переворот, ни распространять свои идеи. Потому что познание
проблемы — это одно, а решать ее все равно будут те, кто имеет
на это право и силы. А у меня есть право и силы совсем для
другого...
Произнося эти слова, я снова почувствовала, как меня
неумолимо повлек вниз очередной поток. Я заставила себя не
смотреть на неведомую пещеру. Я была довольна уже тем, что не
придется больше ломать голову над вопросом: пытаться ли мне
спасти свой мир от вторжения, или решать свои мелкие личные
проблемы. Кесарю — кесарево... Мне — мое. К черту иерархии и
миры с их заморочками. Тем более, что над ними есть
надсмотрщики и покруче меня. Но я могу теперь делать несколько
забавных вещей, которые не могут делать остальные. Так пусть же
мои желания определят для меня мое место. А мое место — в
Петербурге... Есть такой городок в Дерзком мире...
— А ну-ка, Марсен, ты научишь меня управлять этой
штуковиной? — я показала на вертолет.
— Да, Рэста, — он поклонился, а потом хитренько взглянул
на меня. — Конечно, Екатерина. Пойдем...
Он подал мне руку и потащил по разъезжающемуся песку на
верхушку обрыва.
Глава 13.
— Ты еще кому-нибудь говорила это? — Виллен встал и
подошел к окну.
— Говорила.
Он резко обернулся, посмотрел на меня, как на чокнутую. --
— Марсену, — добавила я.
— Только?
— Только.
— Это правда?
— Правда. За кого ты боишься? За себя или за меня?
Виллен не ответил. Здесь, в небольшом лесном поместье, он
и то не чувствовал себя в полной безопасности. И поэтому
прежде, чем отвечать на мои самые безобидные вопросы, он долго
и напряженно обдумывал слова. И если поначалу я считала, что
его неторопливость, точность формулировок — просто черта
характера, после нескольких недель общения стало ясно: Виллен
существует в абсолютно невыносимой для него обстановке и
вынужден взвешивать каждое слово.
Доверял ли он вообще кому-нибудь? Я удивилась бы, если бы
такой человек обнаружился. Марсен не в счет. Доверие к
телохранителю сродни доверию к любому человеку, хорошо
делающему свою работу. Это все равно, что доверять хирургу,
умеющему хорошо вырезать аппендицит. Друзей же у Виллена не
было, да и не могло быть.
Виллен еще неделю назад перевел меня из иерархии за многие
километры в центр нескончаемого лесного массива в милый домик,
окруженный несколькими озерами и полянами. Перевел без всяких
комментариев и объяснений. Здесь было красиво, глухо и очень
тоскливо. В причудливом двухэтажном доме находились около
десяти человек прислуги, мужчин и женщин. Все относились ко
мне, как и к Виллену, с трепетом и почтением. Стоило только
кому-нибудь из них поймать мой взгляд, как человек тут же
принимался вытанцовывать ритуальное приветствие. Сначала это
меня немного пугало, потом стало смешить. А в конце концов
опротивело. Меня раздражали безмолвные фигуры, бесшумно
передвигающиеся по дому и постоянно кланяющиеся. Мне было бы
совсем невыносимо, если бы не Марсен. Он постоянно находился
где-нибудь поблизости, но ни на какие существенные вопросы не
отвечал, ссылаясь на то, что Виллен мне сам все расскажет. Зато
по нему, как по чуткому индикатору, можно было понять многое.
Едва заметно, но довольно четко он реагировал на слова и
действия окружающих, давая мне понять, как нужно относиться к
тому или иному факту, как повести себя в той или иной ситуации.
Обстановка в доме была какой-то слишком ненатуральной,
неестественной. Все обитатели лесного дома, включая и меня,
постоянно находились в напряжении, несмотря на то, что
источники этого напряжения были совершенно различными.
Все, кого я встречала в Первом мире, были сосредоточенны и
серьезны, даже когда улыбались. Все словно находились под
невидимым колпаком, причем общим для всех. Приглаженность и
аскетизм обстановки, четкая субординация в пределах иерархии,
да и вне ее, сделали людей похожими друг на друга, как
близнецы. Одежда, разная по цвету и крою, была, в сущности,
одинаковой: неизменно простой и функциональной. Полувоенное
общество носило полувоенную одежду, четко дающую понять, кто
есть кто. Место человека в иерархии общества было определено с
рождения, и будь кто-нибудь хоть семи пядей во лбу, но если он
не принадлежит к верхним сословиям клана Вебстера, ему никогда
не носить мягкого серебристо-серого костюма с кошкой на груди.
И никогда не получить право говорить, что думаешь, и делать,
что считаешь нужным.
Все, кто обслуживал меня в лесном доме, относились к
низшим. Они уважительно относились к Марсену, но никогда перед
ним не расшаркивались, а это значило, что они считали его
равным скорее себе, чем кому-то более высокостоящему. Когда я
начинала рассуждать о странных внутренних законах Первого мира,
у меня начинала болеть голова. Я пыталась найти рациональное
зерно в подобном порядке вещей, но все впустую. Человеку,
воспитанному на несколько ином общественном устройстве, очень
трудно принять то, что для Первого мира было тысячелетним
привычным законом.
Поэтому, чтобы не забивать себе голову, я бродила по дому,
изучала и разглядывала диковинную обстановку, которая никак не
вязалась с той жизнью, которую я видела вокруг себя. Обстановка
выглядела архаичной и даже антикварной в сравнении с тем
техническим уровнем и той промышленной эстетикой быта, с
которыми я познакомилась в здании иерархии. В доме было много
деревянной мебели, деревянных сувениров, комнатных растений,
картин-пейзажей и книг. Поскольку просмотр иллюстраций не мог
меня удовлетворить, я заставила Марсена научить меня читать.
Рэста, которую никогда в жизни ничему не учили, и которая чудом
научилась говорить на родном языке, справилась с обучением
чтению довольно быстро, теперь оставалось только приступить к
изучению множества толстых томов. Если бы у меня были планы
задержаться здесь или я была заядлым книгочеем, я бы уже могла
кое-что прочесть. Но не успела. Вернее, не постаралась успеть.
Виллен прилетал в мою новую красивую тюрьму практически
каждый день на несколько часов. Казалось, он отдыхал здесь,
пытался разрядиться. Несколько раз он брал меня с собой в
вертолет, и мы часами носились над поверхностью планеты,
любуясь красотами. И я с трудом сдерживалась, чтобы не стали
заметны те совершенно физические реакции, которые иногда
возникали у меня в ответ на сильное притяжение некоторых
участков ландшафта. Все ощущения были разными, но ни одно не
было таким сильным, как то, что дал мне овраг с пещерой. Я не
хотела загадывать вперед и делать выводы, но объяснение уже
было нащупано.
Виллен обычно говорил со мной о разных пустяках, но его
уставшие, напряженные глаза и скованные, неловкие жесты ясно
говорили, что он не очень удачно пытается играть беззаботного
человека. Я ждала, как долго продлится проверка моей
лояльности. Я приняла игру, и вела себя так же невозмутимо,
каким он пытался представить себя.
Только сегодня он заговорил со мной о моих теориях,
касающихся Первого мира. Я сказала ему то, что уже говорила
раньше Марсену, почти слово в слово.
— Я и раньше думал об этом, но у меня нет и не может быть
доказательств твоей правоты, — заметил он наконец.
— Я не настаивала на своей правоте. Просто я сказала
Марсену то, что думаю.
— Ему так тоже показалось.
— Ах вот как? Значит ты не только телохранителя ко мне
приставил, но еще и исполнительного шпиона? — я искренне
огорчилась, узнав о том, что то, кто уговаривал меня саму не
говорить Виллену ни слова, сам побежал и выложил все.
— Я приставил к тебе, пожалуй, самого честного парня из
всего моего окружения. Он был озабочен твоей судьбой, поэтому и
сообщил мне, что твои теории могут выплыть наружу и принести
тебе массу неприятностей. И я поселил тебя здесь.
— Из одной тюрьмы в другую?
— Это не тюрьма, это твой дом. Это дом нашей матери.
Здесь она родилась, выросла и жила до тех пор, пока не вышла
замуж за иерарха Варскеля. Я не хотел тебе раньше об этом
говорить и запретил Марсену. Мне нужно было сначала понять,
насколько ты приняла свое новое положение.
— А что, у меня есть выбор? — проворчала я, но Виллен
меня не услышал.
Теперь мне стало ясно, почему лесной особнячок выглядел
таким домашним. Но Виллена, кажется, совсем не грело то, что он
находился в доме матери. Он был напряжен, как струна, и
собирался, видимо, продолжать какой-то важный разговор.
— А ты знаешь, Виллен, что о твоем незаконном положении
знает отнюдь не только Даррина?
— Да, теперь знаю, — отозвался Виллен после небольшой
паузы. — И тоже от Марсена.
— Хорош честный парень! И ваших, и наших, всех заложил...
— Если бы он был из более близких мне слоев клана, я бы с
радостью предоставил ему самый высокий пост в иерар
...Поділитися у соцмережах
