Жанр: Фантастика
Чёрное колесо
... вода в уголках глаз старых моряков. В глазах
светился юмор, как и в разрезе тонких губ. Я сел и сказал:
- Простите, если заставил вас ждать. Я думал, вы пошлете за мной.
Он ответил:
- Я люблю наблюдать за человеком, который может оказаться для меня важным, когда он спит.
Тогда человек утрачивает бдительность. Раскрывается. И я могу кое-что увидеть.
Я удивленно смотрел на него, не понимая, шутит он или нет, и следует ли рассмеяться. Он
повторил:
- Да, я могу кое-что увидеть. То, что не выявить при самом напряженном перекрестном допросе.
Этой хитрости я научился у своего прадеда, капитана Джеймса Бенсона. Слышали о нем?
Я ответил, что слышал, что он - знаменитый моряк и плавал на одном из лучших американских
клиперов. Его корабль тоже назывался "Сьюзан Энн" и что, как я понимаю, этот корабль - точная его
копия. Бенсон был явно доволен.
- Не совсем точная, - возразил он. - Но когда-нибудь будет точной. Вот эта каюта, например...
Он с явным неодобрением осмотрелся, потом добавил:
- Ну, так вот, о спящих, старый капитан Бенсон, когда подозревал кого-то из своего экипажа,
пробирался к нему ночью, когда тот спал, и сидел рядом. И узнавал, что хотел, от потерявшего
бдительность разума. Однажды ему удалось так предотвратить мятеж, прежде чем тот начался. Так
говорится в его личном судовом журнале...
Бенсон резко сменил тему:
- Кертсон говорил, что вам уже за тридцать, и что вы прекрасный специалист. Почему не ведете
свой собственный корабль?
Я вкратце объяснил причины своего пребывания в больнице. Он кивнул.
- Но человек может слишком надолго застрять в помощниках, мистер, - пусть даже в первых
помощниках. Лучше начать вести свой собственный корабль в молодости, даже с риском потопить его.
Почему вы захотели плыть со мной?
Я слегка раздраженно ответил:
- Потому что Кертсон считает, что вам на борту нужен хороший врач. И потому, что считает, что
мне необходим отдых.
Он рассмеялся.
- Откровенный ответ, и мне это нравится. Итак, вы пришли ради меня и ради отдыха. Ну что ж,
может, получится, а может, и нет. Море - женщина, и поэтому оно непредсказуемо. На море случается
такое, что немыслимо на берегу.
Много раз в течение следующих недель я вспоминал эти слова.
Бенсон снова резко сменил тему:
- Мактиг сказал мне, что вам понравилась "Сьюзан Энн".
Я постарался высказать то, что почувствовал, впервые увидев клипер. Я говорил искренне; Бенсон
это понимал, но слушал без всякого выражения, внимательно глядя на меня.
- А увидев вас за рулем, - закончил я, - я подумал: старая "Сьюзан Энн" пришла из прошлого
не одна... она прихватила с собой своего капитана.
- Вот, значит, что вы подумали. - Он встал со стула. - Вот как... Ну что ж, во всяком случае,
вы ближе всех подошли к тому, как я вижу "Сьюзан Энн". Оказывается, я в долгу у Кертсона.
Он задумчиво потер подбородок, потом поманил меня:
- Идемте в мою каюту.
Я прошел за ним к двери. Как когда-то, капитанская каюта располагалась на корме. Бенсон
придержал дверь, пропуская меня, и я почувствовал, что оказался в самом сердце старого клипера.
Каюта занимала почти всю ширину корпуса, два прямоугольных иллюминатора выходили на
корму, по одному круглому - на правый и левый борта. По обе стороны от двери - окна. Стены из
тика, темные и тускло блестящие, как будто отполированные временем; через потолок проходили грубо
вырубленные балки. Над большим черным столом висела старая масляная лампа, отбрасывая
бесформенные серые тени. Я решил, что горит китовый жир, как некогда на первой "Сьюзан Энн". А
может, это та самая лампа. В нишах на стенах стояли другие лампы - меньшего размера, с сеткой от
ветра. В углу - старинный столик с часами на нем. У стены - большой шкаф. Много роскошных
ковров - из Китая и Индии. Но все это я заметил позже, а сейчас мое внимание привлек портрет,
висевший на противоположной от входа стене.
Сперва я решил, что это портрет самого Бенсона. Но потом, подойдя ближе, понял, что это не так:
картина была явно старая, а человек на ней одет в наряд, какой носили капитаны лет сто назад. Но
каждая черта его лица - лысая голова, холодные серые глаза, длинный тонкий нос с широкими
ноздрями, от которых глубокие морщины тянутся к углам тонкогубого рта - все в нем напоминало
человека, стоявшего передо мной. Бенсон станет таким, может, лет через двадцать. И я понял, что
любовь Бенсона к своему кораблю - не каприз, а нечто гораздо более глубокое. В третьем поколении
хромосомы, эта микроскопическая связка молекул, в которой записана вся наследственность,
повторились: они точно воспроизвели физические характеристики прадеда. Повторились ли и
умственные его характеристики, нервная сеть мозга, которую одни называют личностью, а другие -
душой? Вероятно. А до некоторой степени и несомненно. В какой-то мере человек, стоявший передо
мной, и был старым капитаном. Мое первое впечатление оказалось верным. Новая плоть и кость, как
для яхты - новые балки и корпус, но душа и личность те же. Но самый интересный вопрос -
насколько те же?
Бенсон будто прочел мои мысли и заговорил, уверенный, что я знаю, кто изображен на портрете:
- Часто, стоя у руля, я чувствую его в себе... он смотрит моими глазами, слушает моими ушами,
руки его в моих, словно в перчатках... да, мы с ним здесь, в этой каюте...
Он смолк, и в его бледных глазах появилось подозрительное выражение.
- Кертсон что-нибудь говорил вам об этом? - вдруг спросил он.
- Нет, - ответил я.
Но я понял, что имел в виду Кертсон, когда предупреждал, что есть особые причины, из-за
которых страсть Бенсона к господству может превысить на море разумные пределы.
Бенсон некоторое время смотрел на меня, потом, словно удовлетворенный, кивнул:
- Садитесь.
Он сидел молча, глядя на меня, потом вдруг разразился монологом о своем экипаже. Насколько
возможно, он подбирал его из потомков тех людей, что когда-то плавали на первой "Сьюзан Энн".
Большинство из них были из Новой Англии, из штата Мэн, из Глочестера, из Бедфорда. Рыбаки,
умеющие обращаться с парусом, знающие все течения, и ветра ньюфаундлендского берега в любое
время года. Четырнадцать человек, все опытные моряки, просоленные, продутые ветрами и
продубленные морем.
Капитан Джонсон из Глочестера - прямой потомок первого помощника со старой "Сьюзан Энн".
Бенсон отыскал его в Новом Брунсвике, куда тот переехал. Отличный капитан, моряк Божьей
милостью!
Верен старым традициям, которые изжили эти паровые щеголи. Два помощника, крепкие парни;
два квартирмейстера, тоже крепкие ребята. Бенсон платит им хорошо, чертовски хорошо, но они того
заслуживают.
Главный инженер Маккензи - шотландец. Маккензи ему нравится, но черт бы побрал его дизели
- им здесь не место. Он ими никогда не пользуется, кроме крайней необходимости, и старается о них
забыть. Но в конце концов пришлось пойти на некоторые уступки делу - из-за него нужно быть в
определенном месте в назначенное время. Когда его дочь выйдет замуж, - а он считал, что это
произойдет скоро, - он намерен полностью отойти от дел. Тогда он выбросит моторы, переоборудует
роскошные каюты и направит "Сьюзан Энн" на Восток, по следам старого капитана Бенсона.
Экипаж знает о его намерениях и полностью его поддерживает, даже оба кока: баск по имени
Фелипе и негр из Филадельфии, помощник Фелипе, почти такой же опытный. Его зовут Слим Бэнг, и на
клипере старого капитана Бенсона был кок с таким же именем. Старому капитану нравилась его
стряпня, а он был в этом привередлив. Если приходилось, он мог питаться сухарями, но ему это было не
по вкусу...
Тут пробили шесть склянок; Бенсон резко встал и сказал:
- Я никогда не разговаривал с Кертсоном так, как с вами. Быть может, я об этом пожалею... но
сейчас мне это помогло. Спокойной ночи.
Он открыл дверь, и я направился в свою каюту.
2. ДЕБОРА ДАЕТ РАЗЪЯСНЕНИЯ
Было три часа ночи, когда я уснул, но с восходом солнца я уже был на ногах. "Сьюзан Энн"
убаюкивала меня, но теперь плеск волн говорил, что я поспал достаточно. Я посмотрел в иллюминатор.
По-прежнему дул попутный ветер, взбивая на гребнях волн пенные белые вымпелы. Золотые ленты
водорослей прошивали голубое море. Из воды выпрыгивали летучие рыбки, вспыхивали на солнце и
ныряли обратно в заполненные расплавленным сапфиром провалы меж волн. Поднялась волна,
сверкнув на солнце сияющим изумрудом, прямо из центра ее барракуда смотрела вслед ушедшей от нее
летучей рыбе. Волна схлынула, и барракуда исчезла. Я торопливо принял душ, оделся и вышел на
палубу.
У борта стоял Мактиг. Рядом с ним - Флора Сватлов, ее легкую одежду трепал ветер, и она
держалась поближе к Мактигу. Когда я подошел, оба повернулись ко мне, и в глазах Мактига появилось
явное облегчение, а в глазах Флоры - раздражение. Дневной свет не уменьшил ее красоты. У нее
оказалась кремово-оливковая кожа, какая бывает у брюнеток; ни на коже, ни на алых губах - ни следа
косметики. Она была так ослепительно прекрасна, что я подумал: может, в душе ее и правда есть огонь.
Что бы она ни испытывала ко мне, как бы ни сердилась, но поздоровалась она очень вежливо.
Мактиг сказал:
- Капитан Джонсон справлялся о вас. Я провожу вас к нему. До завтрака, Флора.
Мы направились на корму.
- Разговаривали с Большим Джимом? - поинтересовался Мактиг.
- Не очень долго. По-моему, я прошел испытание.
У руля стоял коренастый моряк, рядом - капитан Джонсон, рослый и худой, как и сам Бенсон, с
обветренным лицом, маленькими проницательными серыми глазами и копной волос песочного цвета.
Когда Мактиг нас знакомил, он протянул мне узловатую руку.
- Надо выполнить некоторые формальности, - сказал капитан.- Сейчас спустимся ко мне в
каюту и займемся этим. После завтрака вы, наверное, захотите провести обычный осмотр экипажа.
Он дал краткие указания рулевому. Спускаясь по трапу, я заметил невдалеке всплеск юбки Флоры
Сватлов. Мактиг, очевидно, тоже, потому что спросил, не возражаем ли мы, если он пойдет с нами.
Пока я отвечал на вопросы и подписывал бумаги, он сидел в каюте, задерживая нас под тем или иным
предлогом, пока не прозвучал колокол.
- Завтрак, - объявил Мактиг. - Идемте. Хозяин любит пунктуальность.
Однако, когда мы вышли из каюты капитана, Мактиг не слишком торопился, и потому, войдя в
столовую, мы уже всех застали за столом. Во главе стола сидел Бенсон, справа от него Пен и слева -
леди Фитц-Ментон. Рядом с ней - Бурилов, доктор Сватлов сидел возле Пен, а дальше - Флора.
Рядом с ней развалился Чедвик. Увидев нас, он вскочил и жестом пригласил Мактига занять
освободившееся место. В его взгляде сквозила насмешка.
Мактиг вспыхнул и сказал:
- Сидите, Чед. Я сегодня позабочусь о докторе.
Флора бросила на него укоризненный взгляд. Я видел, как Бенсон взглянул на освободившееся
место, потом на Чедвика, на Мактига, на мгновение задержался на Флоре, потом - на Пен.
Чедвик сокрушенно поник:
- О, простите. Я только подумал...
И не сказав, о чем он подумал, сел на место. Но Мактиг еще сильнее побагровел, а Бенсон снова
обвел взглядом всех четверых.
На птичьем лице леди Фитц появилось восхищенное выражение. Она мечтательно сказала:
- В такое утро Бог любит свой мир разве вы этого не чувствуете, мистер Мактиг?
- Нет - хмуро ответил тот.
Леди Фитц вздрогнула, потом укоризненно погрозила пальцем.
- Тогда в вас нет гармонии. Вы настроены на неверные мысли, мистер Мактиг. Вы должны
повторять: "Бог любит свой мир. Бог любит все что есть в его мире. Я часть Божьего мира. Значит, Бог
меня любит". Вы должны повторять это снова и снова, пока не достигнете гармонии.
Я удивленно посмотрел на нее, - но она, очевидно, говорила искренне. Пен хихикнула и сказала:
- Начинайте, Майк. А мы все вас поддержим.
Преподобный Сватлов, казалось, слегка обиделся. В глазах Бенсона блеснули огоньки. Мактиг
совсем залился краской и выразительно заявил:
- Вздор!
Пен снова хихикнула и воскликнула:
- О, Майк, как грубо!
Леди Фитц поддакнула:
- Очень грубо. Клянусь, вам сегодня очень плохо, мистер Мактиг.
И завтрак пошел как ни в чем не бывало. Тянулся он долго. Я все больше и больше удивлялся,
чувствуя себя посторонним наблюдателем среди какой-то незнакомой мне фауны. Во время работы в
больнице я, конечно, сталкивался с различными случаями душевных и умственных расстройств, но
никогда не видел людей, которые, внешне оставаясь нормальными, проявляли бы столько странностей в
речи и поведении.
Казалось, у них нет никаких сдерживающих начал. Они с абсолютной откровенностью говорили
все, что придет в голову; впрочем, за исключением доктора Сватлова, да и тот все воспринимал с
благожелательной терпимостью. В разговоре поднимались темы, которые обычно обсуждают только в
очень интимном или научном кругу. Никто, даже Бенсон, казалось, не обращал никакого внимания на
то, что чувствуют остальные. Время от времени кто-нибудь начинал сердиться, но на собеседников это
никак не действовало: они продолжали оскорблять, обсуждать или анализировать друг друга, словно
говорили о лабораторных кроликах. В течение последующих дней я постепенно привык к этому, но в
первое утро бывали минуты, когда я чувствовал себя совершенно сбитым с толку.
Бурилов хмурился и не принимал участия в общем разговоре. Время от времени леди Фитц что-то
шептала ему, но он только качал головой и что-то бормотал. К концу завтрака она взяла его за руку,
похлопала по ней, после чего на своем образцовом английском сказала:
- Алексей, скажи нам, что тебя тревожит? Твоя аура потемнела. Твои поля негармоничны. Они
зловещи, Алексей. В одиночку я с ними не справлюсь. Расскажи нам, дорогой друг, что тебя беспокоит.
Освободи свой мозг, раскрой его перед нами. Все сконцентрируются и заполнят его добрыми мыслями.
Ну же, мой друг!
Она посмотрела на нас, разведя руки. Я оглядел остальных, ожидая увидеть удивленные или
насмешливые лица, но никто не посчитал слова леди Фитц странными. Пен пропела:
- Великолепно! Конечно, мы все сконцентрируемся. Раскройте свой мозг, мистер Бурилов!
Мактиг сказал:
- Мне все равно, опустошит он свой мозг или нет. Но я не хочу ничего туда вносить.
Никто не обратил внимания на это неприятное заявление. Бурилов драматично встал.
- У меня была ужасная ночь. Я промучился до утра.
Он поднес руки к голове и развел их, закрыв глаза. Мактиг негромко захлопал в ладоши и
воскликнул:
- Прекрасно, Бурилов! Второе действие "Аиды". Радамес впадает в отчаяние. Прекрасно!
Бурилов махнул рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое, положил руки на стол и
прошептал:
- Я получил предупреждение. Оно и омрачило мне душу.
Леди Фитц побледнела.
- 3... змеи? - шепотом спросила она. Бурилов медленно, торжественно кивнул:
- Змеи. Вы этого не знаете, друзья, поэтому я расскажу. Когда кому-нибудь из Буриловых
угрожает опасность, - и так продолжается уже семьсот лет, - к нему во сне являются три змеи. Они
сплетаются и становятся одной, и эта змея говорит... - Голос Бурилова понизился до какого-то почти
сверхъестественного шипения. - Прошлой ночью они пришли ко мне...
Леди Фитц смотрела на него, как птица на змею. Флора Сватлов прошептала:
- Какой ужас!
- Вздор! - уронила Пен.
Мактиг бросил:
- Ставлю десять долларов, что знаю, что сказала вам ваша змея, Бурилов.
Бурилов сердито посмотрел на него.
- Что... вы можете сказать?
- Конечно. - Мактиг был оживлен и уверен в себе. - Принимаете пари?
Пен вмешалась:
- О да, примите, мистер Бурилов! Докажите, что он блефует. Но помните: Майк иногда может
предсказывать. Второе зрение и все прочее.
Бурилов беспомощно осмотрелся, как актер, который видит, что его роль испорчена, вымученно
улыбнулся и прорычал:
- Говорите.
- Ну, ладно, - сказал Мактиг. - Она сказала: "Алек, сократи порции водки с трех до одной".
Спокойней! - обратился он к остальным за столом. В основе - Фрейд. Змеи - выпивка. Три змеи -
три порции. Змея превращается в одну - подсознательное предупреждение сократить три порции до
одной. Почему водка? Бурилов ее больше всего любит.
Он встал, театрально поклонился, подражая русскому, и сказал:
- Благодарю за внимание. Аплодисментов не надо.
Бурилов с яростью смотрел на него. Леди Фитц вспыхнула:
- Ну, скажу я вам!..
В это короткое выражение она вложила те чувства, какие испытывает королева, обнаружив в
своем супе таракана. Она усадила Бурилова рядом с собой. Бенсон спокойно, словно Бурилова здесь
нет, спросил:
- Зачем это вы, Майк, говорите так, что у всех волосы встают дыбом? У Бурилова есть свои
недостатки, но он безобиден, и мне нравится его голос. А теперь вы сбили леди Фитц с ее мыслей. Есть
ли в этом смысл?
Мактиг оживленно ответил:
- Совесть, сэр. Служба обществу. Человек, который выводит людей из себя, оказывает им
большую услугу. Гораздо лучше быть бобом, прыгающим в расплавленном жиру, чем послушным
куском масла, который покорно тает на сковороде.
Пен с искренним восхищением воскликнула:
- Майк, вы можете повторить это?
Мактиг повторил.
Чедвик сухо заметил:
- Такая "служба обществу" может подарить вам нож в спину.
- Уж вы-то должны это знать, Чед, - так же сухо ответил тот.
Чедвик рассмеялся, но Мактиг добился своего, ибо на этот раз покраснел все же Чедвик.
Вскоре завтрак окончился. Остальную часть утра я осматривал экипаж и приводил в порядок свой
кабинет. Когда я поднялся на палубу, Бенсон был за штурвалом, рядом с ним стоял доктор Сватлов и
что-то читал. Остальные находились на передней палубе - женщины в купальниках и мужчины в
шортах, все болтали и смеялись, очевидно, забыв вражду. Время от времени Бурилов начинал петь
приятным баритоном.
Ленч все могли получить, где хотели. Бенсон требовал, чтобы все присутствовали только на
завтраке и ужине. По приглашению капитана Джонсона я перекусил с ним и там же познакомился с
инженером Маккензи, первым помощником Хендерсоном и Смитсоном - вторым помощником.
Первый помощник оказался типичным рыбацким капитаном из Новой Англии, второй - приземистым
и мускулистым выходцем из Новой Шотландии, с жестким лицом и холодными глазами; выглядел он
так, будто кипел в котле неприятностей на всех семи морях. Он был молчалив и имел привычку
смотреть в сторону, будто знал что-то особое. С первого взгляда Смитсон мне не понравился, и мне
суждено было впоследствии еще больше его невзлюбить. Радиста звали Брукс, это был красивый,
старательный и впечатлительный парень двадцати четырех лет. Бедняга Брукс...
Днем я встретился с Деборой. Помня советы Мактига и Пенелопы внимательней заняться ею, я
уделил ей больше времени. Ее шотландское лицо с круглыми, слегка навыкате, невинными карими
глазами было еще менее выразительным, чем показалось мне с первого взгляда. У нее был широкий рот
со сжатыми губами, маленький круглый нос пуговкой. Выглядела она так, словно ничто на свете не
может ее испугать или даже удивить, как будто она когда-то обнаружила, что на всякий вопрос есть
только один ответ, и она его знает. Может, это и иллюзия, но Дебора всеми силами держалась за свою
иллюзию. Наиболее примечательно было исходящее от нее ощущение абсолютной, несокрушимой
благопристойности. Оно было более материально, чем ткань ее платья. Представить, что Дебора
допустит какое-то моральное прегрешение, было невозможно - легче вообразить, что
благовоспитанная курица высиживает крокодила. Я ощутил легкое сочувствие к леди Фитц.
Похоже, что Дебора всегда "слегка недомогала" на борту. Когда она описала симптомы, мне стало
ясно, что ее привел ко мне не недуг, а любопытство. Она засыпала меня множеством вопросов, четко
сформулированных, которые далеко выходили за пределы обязанностей судового врача. Среди них - и
вопрос о моих "религиозных убеждениях". У нее был шотландский акцент, но проявлялся он только
когда она волновалась, и я не буду обращать на него внимания, цитируя ее слова. Уходя с простыми
лекарствами, которые я ей прописал, она заметила, что на борту собралось "общество безбожников" и
что я хорошо сделаю, если припомню заповеди, которым обучили меня родители, добавив, что нам еще
найдется о чем поговорить, потому что врач и священник во многом схожи, при всем ее уважении к
священнику. Я ответил, что если она имеет в виду тайну исповеди, то она совершенно права. Сказав,
что она именно это имела в виду, Дебора наконец ушла.
В следующие четыре дня каждый час на борту "Сьюзан Энн" в точности походил на все
предыдущие. Сражения за столом и перемирие на залитой солнцем палубе. Я с интересом заметил, что
Флора преследует Мактига все настойчивей и коварней, либо по совету Чедвика, либо просто чтобы
вывести Мактига из себя, либо по какой-то другой причине. Я был уверен, что и Пен тоже это заметила,
но, как и меня, это ее только забавляло. Также ясно было, что Бурилов не отказался от ухаживания за
сестрой пастора. И столь же очевидно, что Бенсон следит за этим с каким-то полуциничным интересом.
Но к жизни на борту корабля быстро привыкаешь, и вскоре я обнаружил, что уже не обращаю
внимания на то, что в первое утро меня так удивило. Большую часть времени я проводил в своей
крохотной лаборатории.
На пятый день у меня произошел любопытный разговор с Деборой. Она пришла ко мне в кабинет
с вязанием и, безо всякого "с вашего позволения", уселась. Я лениво читал, делать мне было нечего, и
потому я приветствовал ее появление.
- Ее милость, - объяснила Дебора, - отдыхает. Меня на время отпустили. Ее милость сказала,
что ей будут сниться дурные сны, если я сижу рядом. Вот ее точные слова, доктор Фенимор: "Я
уверена, что это будут на редкость чопорные сны. Этого я не вынесу. Уйдите от меня как можно
дальше, только за борт не свалитесь. Не затем, что мне будет жаль столь респектабельную особу -
просто мне будет неудобно, если вы утонете!"
Впервые я увидел нечто человеческое на лице Деборы - дрожь негодования; спицы в ее руках
слегка дрожали.
- Особа! - сказала Дебора. - Респектабельная особа! И я могу отправляться за борт, если это не
повредит ее милости! Каково!
Она пропустила петлю, исправила ее и сказала:
- Я решила хоть немного побыть в обществе богобоязненного человека.
Слегка ошеломленный этой незаслуженной данью моей набожности, я смог только поклониться и
сказать, что рад ее видеть. В дальнейшем выяснилось, что у Деборы есть необходимость оправдаться.
- Вы, несомненно, спрашивали себя, доктор Фенимор, - сказала она, снова успокоившись, -
почему это я, богобоязненная шотландка, остаюсь с такой мирской женщиной, как ее милость? Я
объясню. Как кальвинистка, я верю в предначертание. Я верю, что Бог уже отделил агнцев от козлищ и
что сделал он это с самого начала. И неважно, что сделают его избранные: назначение их - небеса.
Неважно, добрые или злые поступки совершат те, кого он проклял: их назначение - ад. Я хорошо
знаю, что я избранная. И я благонравна, поскольку хочу такой быть. Но если бы я не была такой, это не
имело бы никакого значения. Я могла бы стать, - добавила Дебора поразительное признание, -
вавилонской блудницей, но мое место по-прежнему было бы на небесах. Мне тяжело это признать, но
её милость - изначально проклята. Сколь бы распутной и злой она ни была, она не станет более
проклятой, чем уже есть. И ее распутство и злоба не могут запятнать меня. К тому же, - добавила
Дебора, - она мне очень хорошо платит. Мне кажется, я полностью ответила на вопрос, который вы
себе задавали.
Я подтвердил, что полностью.
- Поняв, почему я терплю ее милость, вы, несомненно, спросите почему я терплю мистера
Бурилова, учитывая отношения, которые несомненно, их связывают.
- Я ничего подобного не спрашиваю, - ответил я, испытывая неловкость. - К тому же это не
мое дело.
- Я вам отвечу, - невозмутимо продолжала Дебора, делая очередную сложную петлю в своем
вязании.- Потому что он - часть ее распутного зла. Сам по себе он ничто, понимаете? И даже если бы
был чем-то, он тоже изначально осужден. Поэтому мне все равно, кто делает распутное зло ее милости
полным. И моей избранности это не уменьшает. Я ясно выражаюсь?
- Предельно ясно, - ответил я.
- Были и похуже мистера Бурилова, - продолжала Дебора. - Гораздо хуже, если допустимо
сравнивать орудия распутного зла. Я вам расскажу, как они встретились. Ее милость была в то время в
Штатах, где у нее красивый дом у моря. С мистером Буриловым она уже однажды встречалась в
Париже. Он из старинного русского рода. И он беден. Но у него есть друзья, которые дали ему денег,
чтобы он поехал в Штаты. Он должен был заплатить им, если его поездка окажется удачной. Он
приехал и возобновил свое знакомство с ее милостью. Сначала она им не заинтересовалась, хотя он
забавлял ее своим пением и выходками; но она позволила ему жить в своем доме. Особых успехов у
него не было.
- Потом, - продолжала Дебора, откладывая вязание и наклоняясь ко мне, - примерно в два
часа ночи в доме не было никого, кроме ее милости и меня. Послышался громкий стук в дверь, как при
нападении. И мы услышали, как мистер Бурилов кричит, чтобы его впустили. Ее милость застонала и
вздрогнула, и я спросила, позвонить ли в полицию. Но ее милость сказала "Нет". И тут дверь с громким
треском разлетелась. Я вся похолодела, но ее милость по-прежнему не позволяла мне вызвать полицию.
"Я храбрая женщина, Дебора, - сказала она, - и встречу все, что бы меня ни ожидало". Было слышно,
как мистер Бурилов кричит и топает по лестнице. Он появился у входа в спальню ее милости и казался
очень пьяным, но позже у меня в этом сомнения. Ее милость вскрикнула и побежала, мистер Бурилов
погнался за ней. Ее милость была одета только в шелковую ночную рубашку. Она пыталась укрыться в
дальней комнате, но мистер Бурилов догнал ее. Ее милость стояла, дрожа, закрыв лицо руками, но она
храбрая и не закричала. Тогда мистер Бурилов рассмеялся ужасным смехом, вот так: ха-ха-ха!..
Подлинно демонический смех никак не сочетался с ее безмятежным лицом. Я спросил:
- А что было потом?
- Потом мистер Бурилов протянул руку и сорвал с ее милости ночную рубашку. Она стояла,
дрожа, закрыв лицо, соверш
...Закладка в соц.сетях
