Жанр: Фантастика
Три дня без чародея
... задел Маруха, о
злоключениях торговца упырь рассказывал особенно подробно, даже с удовольствием.
Выйдя на след морских разбойников, прятавшихся в дельте Волги, Рев сначала весьма
заинтересовал их редким товаром. Но и тут его постигла неудача. Колдун, бывший в
советниках у главаря шайки, едва вникнув в детали зловещего обряда, без размышлений дал
главарю совет, быть может, впервые в жизни обойдясь без многозначительных иносказаний:
Израэля умертвить, кости чудовища предать морю, а на рыбацкое поселение, занимающееся
богопротивными обрядами, накапать итильским жрецам. И главарь последовал совету. Израэль
Рев уцелел только потому, что в этот миг наблюдавший за ним упырь помог торговцу сбежать и
устроиться под вымышленным именем на один из кораблей, идущих вверх по Волге.
Записи Наума свидетельствовали, что Израэль Рев появлялся в Дивном дважды -
четырнадцать и двенадцать лет назад, продавал хрустальные шары для ясновидения (не очень
хорошо работавшие, если рядом не звучало ассирийское наречие, которое в наши дни и за
морем не всякий мудрец знал, но красивые, редкие и потому безумно дорогие). Ясновидение ни
в каком своем проявлении не относится к запретной магии, так что товар разошелся бойко, но
лишь в первый раз. Во второй приезд Израэль обнаружил резкий спад спроса, но, кажется, не
сильно расстроился и поехал с хрустальными шарами в Ладогу.
Однако у себя на родине (если верить, что Вязань и правда была его родиной) Израэль Рев
подозревался в торговле персидскими джиннами, заключенными в обычных винных кувшинах.
Кроме того, властям было достоверно известно, что именно Рев создал общину Созерцателей,
основанную на каком-то невероятном вывихе ромейского единобожия. В эту общину вступали
образованные юноши и девушки из богатых семей, откуда успевали вытянуть немало денег,
прежде чем родители в отчаянии отказывались от заблудших чад и лишали их наследства.
Созерцание почему-то стоило немалых средств, и вообще, жизнь в пустыне на лоне природы у
Рева оборачивалась втрое дороже жизни в самом богатом квартале столицы. Десятки знатных
семейств испытали удар, пока окружной наместник, устав дожидаться конца споров в Сенате,
не разделался с общиной, напустив на нее охранный полк округа и приговорив плененных
Созерцателей к пяти годам работы на виноградниках. Наконец, власти располагали
свидетельствами того, что именно Израэль Рев тайно продавал чернокнижникам карты, якобы
оставленные божественным Трисмегером, на которых обозначено расположение Врат
Преисподней - с подробным (на двести дорогих бумажных страниц) описанием обряда их
открытия.
Но во всех случаях торговец редкостями и древностями выходил сухим из воды. Все
джинны, распространение которых удавалось связать с Израэлем, оказывались какими-то
передержанными (хотя на печатях глиняных бутылей значились совсем недавние годы):
получив свободу, они не проявляли интереса к жизни, приказы рушить и строить дворцы
пропускали мимо ушей, зато охотно беседовали на философские темы. А что касается
извержения вулкана Везувия на Ромейском полуострове и землетрясения, едва не погубившего
портовую Ольвию, то, хотя вызвавшие эти бедствия джинны были пойманы и допрошены с
пристрастием в самом Константинополе, доказать их связь с Израэлем никто не смог.
Сенат так и не решился осудить Рева за общину Созерцателей, и как-то сама собой
история забылась. Наум писал, что виной тому, вероятно, крупная торговая сеть, также
основанная предприимчивым купцом, от которой кормились многие сенаторы.
За карты Преисподней ему, конечно, сняли бы голову - тут за дело взялись жрецы, а они
куда расторопней сенаторов и куда меньше заинтересованы в торговой сети. Но, к счастью для
Израэля, все представленные в суде карты как одна оказались поддельными, следовательно,
делу чернокнижия служить никак не могли. Напротив, выяснилось, что, поскольку Врата ада на
этих картах располагались в очень труднодоступных местах (всегда разных), подавляющее
большинство чернокнижников из похода к ним не возвращалось. Что же касается описания
"отвратного для светлых и человеколюбивых богов ритуала их отверзания", Израэль Рев
вообще заявил, что продавал его как сборник сказок, созданный тремя спившимися
бездомными индусами, которых он по человеколюбию приютил в своем доме. Ко времени суда
двое из них уже умерли от болезней печени, но третий, хоть и сбивчиво, подтвердил слова
Израэля.
Около двадцати строк в конце свитка были написаны несказаной, но под ними стояла
приписка: "С этим ухо держать востро - к Дивному уже давно присмотрелся, если где дело не
заладится, может и к нам прийти. Людей у него по свету много".
Чтение так увлекало, что Упрям с трудом оторвался. Плохо - надо быстрее читать,
выхватывая самое главное. Этот вязант с невязантским именем на вид какую-нибудь мелочовку
выставит, а между делом будет искать покупателя на предмет своего "оргиастического культа".
Впрочем, едва ли преуспеет - раз уж товар не пошел по обе стороны Каспия. Хотя... теперь,
наверное, обманом всучить попытается. Упрям сделал в своем списке напротив Израэля Рева
соответствующие пометки и стал искать сведения о других торговцах.
Бекеша и Микеша из Ладоги торговали в Дивном ледянскими оберегами довольно долго,
пока десть лет назад не попытались вместе с ними продать чудинские гремушки, способные
нарушить покой мертвых. От суда в Ладоге отговорились незнанием, уплатили виру и больше в
Тверди не появлялись. Науму не удалось достоверно проследить их путь, но вроде бы сначала
братья торговали со свеями, потом подались на юг. Дивнинский чародей полагал, что с теми же
гремушками. У чуди не считалось чем-то зазорным призывать, кроме благословения предков,
собственно, их духи для различных бесед, а свеи с таким колдовством еще не были знакомы и,
хоть не одобряли, преступным пока что не провозгласили. О связях братьев с финнами Науму
не было известно, а жаль - хорошо бы знать, что именно везли они от северян к персам. Хоть
возможность была бы предположить, с какими чарами возвращаются.
Упрям отметил для себя, что и с этими двумя надо держать ухо востро.
Подобных нашлось еще четверо - ни особых грехов за ними не водилось, ни внятных
сведений о них не имелось. Занятно, что и Марух не сумел назвать их запретный товар, говорил
только в общем: заклятия древнеромейские, магия персидская, колдовство иранское. В чем они
выражены, упырь толком не знал и на торговцев выходил по совету Хозяина.
С остальными было попроще. Наум уйму времени и сил уделял отслеживанию магической
торговли по всему свету, и если не знал всех купцов, то основательно изучил скользкие приемы
торга. Как правило, купцы охотно пользовались расхождениями законов разных земель. Читая
записи чародея, Упрям с ужасом узнавал, что десятки и сотни славянских купцов торгуют
навьими чарами, только не в самой Словени, где это строжайше запрещено, а в Диком Поле, у
вихов, у свеев. Но и других стран торговые люди вели себя не лучше. У вязантов даже
общественное мнение не осуждало торговцев, которые вывозят за пределы державы предметы
запретных культов и продают народам, об опасности этих культов толком не знающим. Время
от времени такие "полузаконные" купцы впадали в неуемную алчность и пытались освоить
новые рынки нахрапом, сбыть запретные чары поближе и побыстрее, на том обыкновенно и
ловились.
Особенно насторожил Упряма еще один вязантский торговец по имени Абрахам Тоц. У
Наума он упоминался в нескольких строчках в верху чистого листа. Сперва Упрям подумал, что
остальная часть бумаги не открылась по заветному слову, но потом обратил внимание на
размашистые, кривые знаки рекши и понял: Наум писал на скорую руку, запись просто не
доведена до конца. А может, и сведений не было, вот чародей, где-то побывав, и торопился
записать то немногое, что узнал.
"Абрахам Тоц, 40, вязант. Бывший товарищ, потом соперник Израэля Рева. Своя торговая
сеть. Перехват рынков сбыта. Новая магия, восток Вязани, проникает в колонии. Не принят
только на Кавказе. Очень внимательно!" - разобрал Упрям.
В списке Маруха говорилось: "Поч-вя-ку-сот-вя-сот-зерц". Читать это следовало так:
"Почтенный вязантский купец со товарищи вязантские зерцала везет". И приписка: "Ос-приг"
- то есть едет по особому приглашению Хозяина. Что означает второе "сот", Упрям не
помнил. То ли "сотенные", то ли "сотные"? Нет, напрочь забыл, а может, и вообще ошибся,
слушая Маруха. Более того, Упрям не мог припомнить, чтобы зеркала когда-либо запрещались.
Да и смысла нет их запрещать: любой чародей и без зеркала обойдется, хотя бы миской с водой.
Конечно, высокая отражательная способность заметно облегчала работу, но только очень
ленивый маг отказался бы действовать, не имея под рукой хорошего стеклянного зеркала.
Они используются для прозрения времени и пространства, особым образом зачарованные
- для общения. Изредка - для вызова духов, в том числе и зловредных, но запрет налагался
на сам обряд, а не на зеркала. Вроде бы все... Для чего же Хозяин "особо пригласил" Абрахама
Тоца со товарищи. торгующего заведомо безопасными зеркалами ("сот" они там или не "сот",
по-видимому, не имеет значения) - вкупе с отъявленными мерзавцами вроде Израэля Рева и
сомнительными пройдохами вроде ладожских братьев? И почему откликнулся Абрахам Тоц,
явно не испытывавший в Итиле никакого стеснения, то есть торговавший на привычном месте
совершенно спокойно? Связано ли это как-то с тревогой Наума по поводу "перехвата рынков
сбыта" и "новой магии"? Не мешало бы заодно узнать, почему Тоц не был принят на Кавказе.
Что у горцев может считаться запретной магией? Упрям попытался представить себе это, но
быстро махнул рукой: на Кавказе - что на Большом, что на Малом, - жили десятки
различных народов. "Каждый склон горы молится своим богам" - это, возможно,
единственное убеждение, в котором сходились все кавказцы. "Каждый сакля - свой
башка", - презрительно переиначивали прикаспийские туркуши, которые малокавказцев
крепко недолюбливали, потому что никак не могли завоевать.
Бесполезно гадать. Упрям смачно потянулся до хруста в костях и ненадолго расслабился.
По ставням барабанил дождь, тихо горели светильники. Язычок огня в одном трепыхался,
Упрям подлил масла, мимоходом подумав, что надо бы его еще прикупить: после вчерашней
ночи запаса почти не осталось. Да и снеди не мешало бы: десяток охранников подъедал
припасы с завидной скоростью. Нет, Упрям не жадничал, боги упаси! Но хозяйственная жилка
была не чужда ему, и он уже прикидывал, чем кормить Ласовичей. И приходил к выводу, что
завтрашним вечером тому же Неяде (о чем родители думали, давая такое имя?) грозит голодная
смерть. Вот его и надо завтра отправить в город с возком. Хотя Лас все равно выделит
сопровождение, так пусть и закупятся, пока сам Упрям на Смотре будет.
О боги, боги, давно ли Упрям и вообразить не мог, что так легко будут ложиться на ум
подобные мысли? Что придется самому, без мудрого и доброго Наума все решать, за всем
следить? Еще два дня назад... О боги, боги, как давно это было!
- Чего закручинился? - раздался рядом недовольный голос.
Упрям подскочил от неожиданности. Напротив него медленно соткался из
подрагивающего над светильником воздуха седоватый, клочковато обросший старичок с
паутиной в космах, но в опрятной чистой рубахе до пят с красными плетеными тесемками на
рукавах. Лицо над бородой, кисти рук и, как потом оказалось, пятки поросли мелкой шерсткой,
тем не менее, старичок был вполне человекоподобен и даже благообразен. Вычесывая пятерней
паутину из волос, он проворчал:
- Буйну голову он повесил тут, видите ли. А хозяйство-от совсем запустил!
- Э... суседушко? - на всякий случай уточнил Упрям, своего домового никогда еще не
видевший
- А то кто еще? Я и есть. Пикуля, - представился он. - Куляший.
Пикуля - это, конечно, прозвище, данное за тонкий голос. А "куляший" значило
довольно высокое звание среди домовых. Куляшими называли тех, кто способен побороть
многих злокозненных духов, в частности куляшей - озорных водяных, частенько норовивших
пробраться в человеческие дома вместе с ведром речной воды. Куляший домовой крепко
держит хозяйство, при нем и банники, и овинники по струнке ходят. Но и к жильцу-человеку
такой суседушко строг.
Упрям знал, что с Наумом домовой башни находился в прекрасных отношениях и,
бывало, давал чародею мудрые советы. А вот к самому Упряму - то ли по малолетству
последнего, то ли еще почему - прежде не приходил. И вот первая встреча, первый разговор, а
голос у Пикули сердитый. Не очень добрый знак...
- Вижу по глазам, об чем ты призадумался: эх, как трудно одному со всем управляться!
Ой, как жалко себя!.. А с чем, скажи, управился-то? Хозяйство запустил, чужие руки пыль
метут, печку топят, кашу варят! Где это видано? Тебе тут чего: честный дом, али детинец, али,
того хужей, корчма придорожная?
- Да ведь я ж... Пикуля, добрый суседушко, да когда у меня время было?
- Ну знаю, знаю. Даже понимаю. А что помог врагов из дома прогнать - за то даже
спасибо скажу.
- Ахм-гхм, - закашлялся Упрям. - Я тебе помог? Правда? Ну... спасибо, что заметил
помощь мою.
- Не за что, - махнул рукой Пикуля и вычесал из косм небольшого паучка. Проводил
его, удирающего со всех лап, взглядом и добавил: - Совсем не за что. В общем, так дальше
жить нельзя. У меня тож делов невпроворот, за всем никак не поспеть. Куляши те же
распоясались. В колодезь лезут; овинник от безделья ума лишается; всякие посторонние духи
через ограду прут - слышь, в помощники мне набиваются! Мне! Прослышали, что чародея
нетути, вот и рвутся на теплое местечко. Нет, подсобник мне, пожалуй, не помешал бы, а еще
лучше - кикиморка, чтоб и хозяйству польза, и род продолжить. А то состарюсь... ну, это
дело-от другое. А нонче прут сплошь прощелыги! Таких пусти - опосля горшков
недосчитаешься. А кикиморы пошли... ну времена! Не, енто ты мал еще слушать. Да, а тут еще
девка твоя в дом ломится, прям на место жительства. Я говорит, самовольно бы ни-ни, так ведь
человек меня ждет не дождется. Правду, что ли, бает али брешет?
- Это... какая девка? - удивился Упрям, почему-то думая о Невдогаде. Точнее, о
княжне.
- Ну, твоя-то! - пояснил, ничего не проясняя, Пикуля. Но, видя непроходящее
недоумение на лице собеседника, растолковал: - Не из смертных, конечно, а Крапива, девка
травяная. Дух. Давеча насела на меня: мы-де с Упрямом любим друг друга, я ему во сне уже
являлась, мы цаловались... А где мне за всем уследить? Дай, думаю, Упряма спрошу, не лжа
ли? А то вдруг, покуда я в заботах, вы и впрямь слюбились?
Упрям усилием воли вернул глаза в орбиты и сказал:
- Нет, Пикуля она... принимает желаемое за действительное.
- Так и думал! - досадливо рявкнул домовой. - Наврала девка! Но как врет -
заслушаешься... Упрямушка-де ждет не дождется, от тоски-кручины изнывает. Ведь почти я ей
поверил! А кто она супротив меня? Глуздырня, возгрячка, без году неделя, а туды ж - в дом ее
пущай! Ну, я ей покажу...
- Пикуля, только ты это... не очень лютуй, ладно? - неожиданно для себя попросил
Упрям.
- Ась? Жалеешь? Так, может, ее еще по головке за лжу погладить? Мне,
Пикуле-куляшему, в глаза врать бесстыдно?! Да я таких...
- Она же не виновата, - сказал Упрям. - И правда - без году неделя, откуда ей что
знать? Никто же, поди, не научит, не вразумит.
- А кому? Кому воспитывать? У меня делов невпроворот: банник загулял, овинник
дурью мается, подпольник один трудится в поте лица. Вот вечно вы, люди, так: понасоздаете
творений, а потом забросите, спихнете с глаз долой. Живет оно, творение, как может, и ни в чем
не виноватое получается - никто ж его до ума-от не доводил. Ладно, так и быть, посмотрю,
мож, не очень строгим буду. Найду ей какое дело при дворе.
- Это хорошо... Пикуля, - подался вперед Упрям. - А ведь ты был здесь, когда Наум
исчез!
- Конечно, где ж еще?
- Я имею в виду - ты же видел, как это было? Расскажи добрый суседушко, поведай,
куда чародей подевался!
Куляший откинулся назад, оглядел Упряма и спросил:
- А ты что, сам не знаешь?
- Откуда? Да если бы я мог его отыскать, то давно бы уже все бросил, вернул бы.
- И как искать его, получается, не ведаешь?
- Нет. Это закон такой, что ученик учителя...
- Тьфу! - в сердцах плюнул Пикуля и, спохватившись, вытер половицу мохнатой
пяткой. - И чего я тогда приперся...
- Суседушко, ну хоть как дело-то было?
Куляший махнул рукой:
- Да я толком не видел спросонья. Чую - лезут. Переполошился, а как выскочил - все
уж кончалось. Один ворог, мертвый, по ступенькам катится, другой навстречь ему взбегает. Я
тож наверх, но тут Наум дополз до свежих досок и... пропал. Не знаю, ни слов никаких не
слыхал я, ни маханья руками не видел. Был чародей - и вдруг не стал.
- До свежих досок? - переспросил Упрям, напрягая память. - Это то место, где дыра
была, так, что ли?
- Над ней самой, - кивнул домовой.
Вот это да! Упрям, не говоря ни слова, помчался в чаровальню, откинул войлочный
половик и склонился над заплатой. Здесь пролилась та смесь в прошлом году, вернее, здесь она
составилась... Но что теперь следовало делать? Никаких магических токов не ощущалось,
следовательно, отдирать доски бесполезно - провалишься только на среднее жилье. Чародей
сумел приоткрыть ту случайно возникшую дверь, уйти в иномирье... но назад уже не вернулся.
Неужели и там с ним что-то случилось?
И, кстати, домовой сказал "дополз". Почему же дополз?
- Так ранен был, - ответил, приблизившись, Пикуля - должно быть, последний вопрос
Упрям задал вслух. - Полапали его нечистики чужеземные.
- Кажется, я знаю, где он. Но как туда добраться? И действительно ли?.. Ну, раз он
все-таки не наглухо ее...
- Чего-чего ты бормочешь? Сумеешь Наума домой-от возвернуть али нет? Ты прямо
скажи, - потребовал куляший.
- Надо попробовать... Пикуля, послушай, а ты не замечал, работал ли Наум над этой
дырой? Ну, изучал ее, или, может, чары творил?
- Вообще, не моего ума это дело, - словно бы с гордостью заявил домовой. - Но... да,
замечал. Были чары.
- Суседушко, добрый дядько, хоть что-нибудь подскажи. Как это выглядело? -
взмолился Упрям.
- Я в вашем ремесле не разбираюсь. Я дух простой, образований не проходил, обучений
не кончал. Как выглядело?.. Ну, считай, обнаковенно: постоит Наум, лоб наморщит, потом
руками помашет, позаклинает - и к бумагам. Черкнет строчку, перечитает - и обратно лоб
морщит, и все по новой...
- Бумаги? Наум делал записи - где они лежат?
Упрям уже сорвался, было мчаться в читальню, но домовой остановил его:
- Куды? Молодь, все б тока носиться и носиться. А мне, старому, за тобой по жилью
бегай? Туточки они, твои бумаги, вона, в тем ларечке лежат. Да не сломай, дубинушка
великовозрастная! Все б ломать...
Упрям, слушая вполуха, вытащил из-под стола указанный ларец, прошептал заветное
слово, подергал крышку - бесполезно. От досады аж челюсти свело. Так близка разгадка, и
вдруг - надо же, напороться в своем доме на новое заклинание! Ученик чародея уже взялся за
меч, примериваясь, как расколоть ларчик одним ударом и не повредить содержимое. Домовой
решительно повис у него на руке, Для чего ему пришлось подпрыгнуть едва ли не выше
собственного роста.
- А ну, положь железку! Для того, что ль, вещицу делали? У-у, охламон...
- Суседушко, но как же быть? Замка нет, слово его и берет, а без этих записей нам
чародея не вернуть.
- Ну и не ломать же! - отпустив Упряма, домовой нарочитым жестом прижал руку к
груди, точно за сердце схватился. Очень похоже на Наума, только левую сторону с правой
перепутал. - Уф... ты, малец, запомни, повторять не стану: ломать чего-то в доме строго
запрещается! На твою нетерпеливость вещей не напасешься. А Наум еще хозяйственным тебя
называл...
- Но ведь иначе не получится.
- Не перебивай старших! Там посередке такая, пупочка есть - вот ее и дави. Ну,
видишь? Ларчик-то просто открывается!
Да уж, куда проще... "Пупочка" терялась в витиеватом узоре, и Упрям не сразу нашел ее
на ощупь. Нажал - слышно было, как повернулось что-то внутри ларчика, и крышка
освободилась от зажима. Под ней обнаружилось несколько листов грубой серой бумаги. Упрям
схватил их и поднес к глазам...
Как бурливы и текучи Дивнинские дни, так тихи и так неспешны вечера. Из освещенных
лучинами окон тянет хлебом и кашей, щами, а где-то жарким. Сбегается к домам ребятня,
чинно расходятся мужики с ярмарки, из хозяйских мастерских, из рядов ремесленных. На углу
кожемяка распускает работников, и те шествуют посреди улицы, что-то шумно обсуждая, быть
может - не стоит ли завернуть в корчму? И решаются - знать, сегодня жалованье получили.
Лица усталые, но довольные. А ремесленным духом от них разит... Поодаль краснодеревщики,
тоже артелью, но мудрее себя ведут, не спешат деньгу прогулять. И то сказать, работа у них
прибыльная, не столь изматывающая, и народ они не буйный. За день друг на друга
насмотрелись вдоволь, теперь попрощаться - и по домам, если только знакомцы по дороге не
перехватят.
Народ встречается на перекрестках, рассаживается по завалинкам, лузгает семечки и
обсуждает день; а где-то по корчмам купчина гуляет, барыш чествует, за удачную сделку -
жертву в капище, а сам за бражный стол. Но на всем - отпечаток спокойствия и
основательности.
А чуть позже город, сладко вздохнув, впадает в дрему, еще светятся окна, но семьи уже в
сборе, все по лавкам у печи. Только самые неуемные, не слушая жениных жалоб на одну
соседку да завистливых замечаний о наряде другой, выходят на крыльцо послушать
предзакатную тишь, когда стихает ветер и отдаляются последние голоса. Когда нежная
свежесть касается разгоряченных щек и единственно когда по-настоящему можно услышать -
да не услышать даже, почуять - таинственный шепот листвы любимой яблони или вишни,
растущей перед окнами; погладить по лохматой башке верного пса, прильнувшего к ноге;
посчитать загорающиеся звезды и сбиться со счета; покоем подышать. Или вот сегодня -
послушать, как, утихомиривая сверчков, падают на листву и дорожную пыль первые капли
дождя.
Тих город раскинулся под холмом. Василиса не удержалась, приостановила лошадь,
оглянулась, полюбовалась Дивным, пропуская мимо себя уже молчаливый, нагалдевшийся
поезд.
- Побыстрей бы, Василиса Велиславна, - обратился к ней один из охранников. - Не то
ведь промокнут все.
- Велика беда, - пожала княжна плечами, но лошадь с места тронула.
У вязантов задержались надолго. Там один слуга поссорился с парнями из княжеских
конюшен. Ссора-то была короткой, но хозяин слуги, не отрицая вины последнего и признавая,
что схлопотать за слова о подозрительном сходстве конюших и подопечных скакунов проще
простого, уперся в вопросе наказания: мол, что-то одно надо было выбирать - или бока
намять, или за ноги по нечищеному стойлу протащить, но ни в коем случае то и другое не
смешивать. Конюшие, которые сами похабника в посольство и доставили, извинились, но
вязант стал требовать, чтобы они определили, какое из двух наказаний было превышением
необходимого возмездия, дабы самим подвергнуться этому излишку. Твердичи и вообще народ
гордый, а уж молодежь, при кремле состоящая... Дело грозило обернуться худом. Не войной,
конечно, но все-таки. Со всего посольства мигом стянулась прислуга, готовая силой добиться
повиновения непокорных конюших. Те, в свою очередь, прямо намекнули заносчивому вязанту,
что знатность его в Вязани - это одно, а в Тверди - совсем даже другое, походить с
распухшим ухом ничуть не помешает. Вязант схватился за сердце (они там у себя знать
вознесли до небес, и вельможи искренне считали, что неприкосновенны для "смердов", как
себя ни веди). Появился глава посольства Витас Константин - человек вполне разумный, - но
в причинах шума не разобрался и потому потребовал самого одесника Накрута, дабы объяснил,
почему слуги кремлевские над вязантами разбойничают...
Тут Василиса и подвернулась.
Очень удачно девичья ватага отвлекла внимание и остудила горячие головы. Тем не
менее, разговоров было много (вязанты, устыдившись мелочности происшествия, впали в
болезненную велеречивость). Потом еще хозяйственными вопросами занимались, и только
потом княжне удалось поговорить с Витасом наедине.
Если у вендов она была уверена, что идет по правильному следу, то здесь
настораживающих сведений не было, а чутье молчало. И Василиса вела разговор тоньше,
туманно намекала на грозящие беды, на неслучайность болезни Наума, на какие-то странности
в Иноземном подворье, стараясь подвести к мысли, что ответственных за эти странности может
оказаться много, и лучше бы, чтобы много оказалось: у честных и разумных людей будет
возможность отвести тень подозрения от себя и своей державы.
То ли Витас Константин десяток старых ромейских лисиц вроде Клемия Гракуса в
хитрости за пояс бы заткнул, то ли и впрямь ни к чему не был причастен, но толку, встреча не
дала. Посол охотно поддерживал разговор, сетовал на всех прочих обитателей Иноземного
подворья, жаловался, что каждый по отдельности и все вместе сговорясь, они не упустят ни
единой возможности, чтобы набросить на просвещенную Вязань тяжкий покров мрачных
подозрений. Странностей в других посольствах он столько наотмечал, что их описаниями
можно было бы неделю печь топить, а кроме странностей указывал на обычные для булгар
дикость, для вендов хитрость, для майнготтов низость, для валахов грубость и так далее.
Княжна давно склонялась к мысли, что все вязантское посольство попросту страдает от
безделья. Поход Огневой орды перебаламутил Степь, затруднив даже речное сообщение между
колониями империи и славянскими землями. Правители Вязани предпочли выжидать, чем
кончится смута в Великой Степи, устоит ли потрепанный Чурай, или его займут кочевники -
огузы или туркуши, которые к тому же дрались между собой (а внутри себя - между родами)
за право грабить ослабленное Приазовье. Хотя Твердь сообщалась с Великой Степью не
напрямую, по большей части через половцев и полян, голос Дивного д
...Закладка в соц.сетях
