Жанр: Фантастика
Тевтонский крест 2. Тайный рыцарь
...ился Бурцев. Двигался короткими перебежками -
держась в тени, хоронясь за убогими лачугами беженцев. Впрочем, особо таиться было не от
кого: селение опустело, обезлюдело. Похоже, все пруссы от мала до велика собрались под
крышей своего святилища.
Лишь двое с факелами, копьями и в волчьих - как у дядьки Адама - тулупах ходили
кругами по плотно утоптанному снегу возле храма. Охрана? Бурцев укрылся за пустующим
домом кунинга, пропустил факельщиков, тенью метнулся к молельному сараю. Успел добежать
незамеченным, нырнул за огромную - чуть не до самой крыши груду дров. Поленья, бревна и
сухие ветки тут были навалены кучей, абы как - удобно прятаться.
- Вацлав... - Приглушенный голос позвал откуда-то из-под дровяных развалов. - Я
здесь.
Аделаида! Жива!
Девушка забилась в неприметной норке между поленницей и обмазанной глиной стеной
сарая. Бурцев с трудом - не по его габаритам такое убежище - протиснулся к жене.
- Какого... ты тут делаешь?
- Прости, Вацлав, я... я посмотреть хотела.
- Что?! Что посмотреть?
Она хлюпала носом, мазнула слезы по щекам.
- Этот твой дядька Адам говорил, что будет интересно.
Ну, дуреха! Неужели так сильно по развлечениям соскучилась?
- А о том, что это опасно, дядька Адам не говорил?
- Так я же только одним глазком взглянуть хотела. Издалека.
- Ничего ж себе издалека. Сюда-то зачем забралась?
- Загнали меня...
Слезы лились уже нескончаемым потоком.
- Ты уснул, а мне скучно стало. И обидно - до слез. Ну, я и открыла дверь, выглянула, а
вокруг - никого. Выхожу - и снова ни одной живой души. Подумала - не страшно, раз так.
А чуть отошла от дома - шум-гам поднялся. Вижу - пруссы идут, тащат кого-то в мешке, а
впереди жрец их окаянный - главный идолопоклонник с во-о-от таким посохом. Возвратиться
назад я уже не могла - заметили бы. Ну, и побежала прочь. Хотела сначала в доме Глянды
спрятаться, да страшно стало. Там ведь столько дней покойник без погребения лежал. И земле
его не предали, а сожгли по бесовскому обряду. В общем, здесь укрылась. А пруссы как раз
сюда все и шли. И как пришли - так уж никуда от них не сбежишь. Тебя вот я ждала, Вацлав.
А тебя почему-то не было. Долго не было...
Хм, она еще его упрекает! Ну, княжна!
- И язычники эти с факелами и копьями туда-сюда ходят - сторожат. И страшно -
жуть! Вдруг правда поймают да в жертву идолам своим поганым принесут, душу бессмертную
сгубят.
Он вовремя прикрыл жене рот ладонью - мимо как раз прохрустели снегом "язычники с
факелами". Да, уходить с девчонкой будет непросто. Ни бегать по-спринтерски, ни ползать
по-пластунски Аделаида не обучена. Вырубить факельщиков? Но получится ли быстро и без
шума? Может, да, а может, и нет. И потом, портить отношения с пруссаками тоже не хотелось
бы. Так что драку оставим на крайняк. Пока есть возможность, лучше не рисковать. Переждать
лучше.
Они прижались друг к другу, согреваясь. В стене - как раз на уровне носа дочери Лешко
Белого - обнаружилась щель с выкрошившейся меж жердей глиной. Широкая такая, удобная
щелочка. Хотела развлечений, Аделаидка, - получай. Княжна сама уже не рада была безумной
своей выходке, но и бороться с любопытством, что выгнало полячку на улицу, оказалось выше
ее сил. Трясясь от холода и страха, девушка прильнула к отверстию. Вуайеристка, блин!
Как выяснилось, подглядывание обладает неслабым терапевтическим эффектом. Слезы на
девичьем лице высохли мгновенно. Тело полячки перестало содрогаться от сдерживаемых
рыданий. Там, в храмовине, происходило нечто настолько захватывающее, что Аделаида вмиг
позабыла обо всех своих бедах. Бурцев тоже не удержался - глянул внутрь чужого святилища.
Глава 11
В молельном сарае пылали огни: огромный костер, разложенный на земляном полу, и
факелы на стенах давали возможность разглядеть убогий интерьер в мельчайших деталях.
Вдоль стены напротив их наблюдательной позиции тянулся длинный дощатый настил.
Невысокий, голый, и не понять: то ли стол, то ли лавка, то ли полати. По обе стороны от него
стояли вместительные крынки. В крынках белело. Пузырчатая пена норовила перевалить через
выщербленные края и стечь по стенкам пузатых сосудов. "Скисшее молоко, - догадался
Бурцев. - Прусский кумыс"
Сверху свисало, отсекая от людских взоров солидный угол храма, широкое полотнище.
Тряпица шевелилась от сквозняков, и казалось, будто кто-то огромный и бесформенный лениво
ворочается за ней.
На ритуальной занавеске Бурцев различил изображения трех человеческих фигур:
могучий бородач, седовласый старик и юнец. Вероятно, главные божества пруссов. Как их там?
Перкуно, Патолло и Потримпо, кажется.
Меж костром и занавесью на утрамбованной земляной куче стоял прусс неопределенного
возраста в длинном балахонистом одеянии. На переносице - шрам, левый глаз отсутствует, и
не понять: то ли высечен веткой, то ли выбит стрелой, то ли выцарапан лесным зверем. В руках
пруссак держал крепкий и увесистый кривой посох.
Судя по всему, обладатель посоха являлся жрецом-вайделотом - таинственным гостем из
Священного леса, приглашенным специально для проведения общинных молений. У ног
священнослужителя зияла яма. Перед ямой застыли двое. Впереди - мужчина, за ним -
женщина. Бородатый, заросший чуть ли не по самые брови мужик вцепился в веревку,
привязанную к рогам черного козла. Жертвенная животина ошалело мотала головой и тихонько
блеяла.
- Козел! - в ужасе ахнула Аделаида. - Черный! Да это же не просто язычники. Там
дьяволова поклонники какие-то собрались! И зверя адского с собой привели! Вацлав, мне
страшно!
И она еще сильнее прильнула к смотровой амбразуре. Теперь любопытную княжну за уши
не оттащишь, блин!
Женщина, стоявшая позади бородача, держала на деревянном подносе квашню. Тесто
было сырым, адский зверь - напуганным, мужик с бабой - худющими и изможденными.
Бурцев ничуть не удивился бы, если б узнал, что в дар богам предназначался последний
козленок и последняя мера муки обедневшего рода Глянды.
За парой с подношениями плотным полукругом толпилась вся община. Гомон
человеческих голосов уже стих. Люди молча внимали жрецу. Даже дети, приведенные на
моленье, словно прониклись важностью момента: не слышно было ни всхлипа, ни плача.
Жрец говорил. Делал он это громко, долго и вдохновенно, словно читал заунывным
речитативом бесконечную героическую сагу. Вайделот то простирал руки над трепещущей
паствой, то склонялся в поклонах перед обрядовым полотнищем. С древнепрусским у Бурцева
было не ахти. Хоть и улавливало ухо порой в словах оратора славянские корни, общий смысл
сказанного все же остался за пределами понимания.
Жрец наконец закончил вступительную речь. Кивок - и бородатый мужик подтащил
козла поближе. Священнослужитель возложил длань на рога упирающемуся животному,
затянул что-то по новой. Насколько понял Бурцев, в этот раз звучало не эпическое
повествование, а торжественное перечисление. Похоже, вайделот взывал ко всем
многочисленным богам и божкам прусского пантеона. Первыми прозвучали знакомые уже
имена Перку, Потримпо и Патолло.
Жрец умолк. Боги призваны? Недолгая - в полсекунды пауза и... Словно по команде,
пруссы разом бухнулись на колени. Заголосили, заканючили, завизжали, завопили наперебой -
Аделаида под боком Бурцева аж вздрогнула от неожиданности. Но наблюдения не прервала.
А в сарае творился полнейший бедлам. Кто-то бил себя кулаками в грудь, кто-то катался в
пыли, кто-то рвал собственные волосы и бороду. Так, значит, это и есть общинное покаяние?!
Бедные прусские небожители! Вряд ли даже им под силу разобрать хоть что-либо в этом
многоголосом оре кающихся грешников.
Самоуничижительные возгласы как-то незаметно перешли в песнопения. Люди один за
другим поднимались с колен. Двое или трое подхватили несчастного козла, оторвали истошно
мекающую животину от земли, протащили вокруг костра. И вновь опустили перед жрецом.
Стало тихо. Только жалобно блеял черный козел, да что-то втолковывал своей пастве
кривой вайделот. Видимо, теперь речь шла о жертвоприношении. И правда - под козлиной
бородкой в багровых отблесках костра вдруг блеснул изогнутый нож с широким лезвием.
Агонизирующего козла держали за изогнутые рога над ямой в земляном полу. Туда и
сливалась кровь из перерезанных артерий. Кровь била струей. Кровь пенилась. Кровь
дымилась. Козел затихал.
В благоговейной тишине жрец опустил в кровавую ванну деревянную чашу, зачерпнул
теплой темной жидкости, брызнул вокруг. Алый крап остался на закопченных стенах сарая,
несколько капель попало в костер. На углях зашипело. Приподняв полотнище, вайделот щедро
плеснул и туда. Затем накапал красного в крынки со скисшим молоком. Забормотал молитву,
провел над сосудами руками, освящая так любимый пруссами напиток. Бурцев поморщился.
Забродившее кобылье молоко с козлиной кровью, сдобренное к тому же вайделотской магией...
Забористое должно получиться питье!
Пруссы подтягивались к своему священнослужителю. Каждому тот давал отхлебнуть
малую толику густой липкой жидкости из ямки. И каждого метил козлиной кровью. Красные
отпечатки жреческой длани оставались на лицах отходивших в сторону. Лица светились
счастьем. Измазанные кровью губы делали собравшихся похожими на вампиров.
- Иезус Мария! - тихо выдохнула Аделаида.
От дальнейшего просмотра, однако, она по-прежнему не отказалась.
А мертвого козла в сарае уже рубили и разделывали начасти. Мясо огромными кусками
бросали на плоские камни очага и прямо в горящие поленья. Вскоре из щели потянуло
дразнящим ароматом жаркого.
Готовили женщины. Управлялись прусские бабы и девки с мясом быстро, молча и без
особых кулинарных изысков. Не готовили даже, а так - вываляв в углях, едва обжаривали
слегка и поверху, а затем бросали полусырые дымящиеся шматы на длинные доски, прибитые
вдоль стены.
"Все-таки это стол", - отметил про себя Бурцев. Потом настал черед приготовления
обрядовых хлебцев. Тоже любопытный ритуальчик... Занятнее даже свистопляски с черным
козлом. Женщины лепили из теста небольшие колобки, по форме и размерам напоминавшие
снежки, и осторожно передавали их мужчинам. Те, чуть пританцовывая и бубня под нос
заклинания, кидали шарики из теста друг другу - прямо через костер. Хлебцы летали над
пламенем туда-сюда и постепенно твердели, покрывались коркой. Прусские "жонглеры"
обжигали пальцы о горячее тесто, дули на ладони, размахивали руками. И пасовали друг другу
все быстрее, все яростнее, доводя себя до исступления.
Порой летающие колобки не удавалось поймать вовремя. Они падали на землю,
откатывались в сторону, иногда - в огонь. Их тут же подхватывали и, даже не сдув пыль-золу,
вновь отправляли в полет. Толком испечь хлебцы таким образом, конечно, наука мудреная, но,
похоже, доводить поварскую работу до конца под сенью сарая-храмовины вообще не принято.
Едва куски теста затвердевали и наливались слабым румянцем, их укладывали на доски рядом с
дымящимся мясом.
Бурцев был озадачен. Опять намечается пирушка? А как же кара за грехи? После
общинного покаяния должно же ведь последовать хотя бы символическое наказание?
Наказание последовало. И отнюдь не символическое.
Когда недожаренное козлиное мясо и недопеченная сдоба лежали на досках, пруссы вновь
всей толпой рухнули на пол. Стоять остался лишь один вайделот. Одноглазый жрец воздел к
плоской крыше сарая свой посох, что-то рявкнул - громко, но неразборчиво. Размахнулся от
души и с силой опустил кривую палку на чью-то согбенную спину. И на другую. И на третью...
Вайделот скакал и крутился в безумном шаманском экстазе. Жреческий балахон
развевался подобно крыльям чудовищной птицы, кривой клюв ритуального посоха поднимался
и опускался. Одноглазый лупил несчастных соплеменников направо и налево. Не пропускал
никого - ни старых, ни малых. А удары, между прочим, беснующийся священнослужитель
наносил умело и болезненно, со знанием дела. Такими ударами и такой дубинкой запросто
можно было и изувечить человека.
Дикий вой и душераздирающие крики наполнили сарай, вырвались наружу, встревожили,
разогнали тишину ночи... Покаявшиеся грешники расплачивались за все свои проступки разом.
Расплачивались собственными боками, хребтом и шкурой.
Избиение продолжалось долго - до тех пор, пока свою порцию не получил каждый.
Потом жрец устал. И все кончилось. И началось заново.
На этот раз уже сам вайделот, отбросив посох, упал возле ямы с козлиной кровью,
скорчился, прикрыл голову руками. Его мгновенно обступили и - Бурцев не поверил своим
глазам - набросились всей толпой. Женщины дергали и щипали священнослужителя.
Мужчины били кулаками и пинали под ребра. Не в полную силу, конечно, - не так, как давеча
жрец охаживал дубиной их самих, иначе коллектив попросту размазал бы одиночку по всей
храмовине. Но все равно ощутимо. Если судить по количеству доставшихся на долю вайделота
тумаков - более чем ощутимо. Кажется, за свои грехи на общинном покаянии должны держать
ответ все без исключения участники молений. Бурцев возблагодарил судьбу за то, что пруссы
не имеют обыкновения приглашать гостей на свои тайные обряды.
- Что они делают?! - изумилась Аделаида.
- Сама не видишь, что ли? Бьют своего священника. Он ведь тоже человек. Значит, не
безгрешен.
- Варвары! Язычники! Идолопоклонники богопротивные!
- Ну, по крайней мере, они равны перед своими богами, - заметил Бурцев. -
Любимчиков у прусских небожителей нет. Согласись, редкая религия может похвастаться такой
беспристрастностью.
К жрецу тем временем приложился последний малец. Затем битая паства осторожно
подняла избитого пастуха, усадила на земляной холмик. Самая неприятная часть покаянного
собора осталась позади. Начиналась самая приятная.
Молитвословие и исповедальные речи, чередовавшиеся с кулинарными экспериментами и
лупцеванием по принципу "один на всех и все на одного", подошли наконец к логическому
завершению. Пруссы повалили к столу - за подостывшим уже мясом и колобками .
Ели все. Ели жадно, как и полагается голодным, уставшим, освободившимся от тяжких
грехов людям. Хватали руками, до чего дотягивались. Рвали зубами полусырое козлиное мясо.
Вгрызались в хрустящую корочку обрядовых хлебцев, под которой густой липкой тянучкой
белело непропеченное тесто.
- До чего же все это противно, - кривила губки Аделаида. - Свиньи! Звери!
Ей-то что. Княжна, небось, отужинать уже успела, а вот он, Бурцев, - ни фига: уснул на
голодный желудок. Пруссы же так аппетитно уплетали свои полуфабрикаты - слюнки текли...
Бурцев вздохнул. Он бы тоже не отказался сейчас ни от козлиного бифштекса с кровью, ни от
непропеченного калача. Да кто ж ему предложит...
Заурчало в животе. Заныло под ложечкой.
А потом заскрипел снег. Сзади - за спиной! Не там, в отдалении, где бродили часовые с
факелами, а вот здесь - совсем рядом, возле их с Аделаидой убежища. Меж поленьями видно
немного. Но Бурцев разобрал, как к куче дров шагнул человек. Без факела. В прусском волчьем
тулупчике. С лисьей тушкой на плече. При чем тут лисица-то?
Человеческая фигура приблизилась почти вплотную, склонилась, заглядывая в их
убежище. Бурцев отвел назад руку с обнаженным мечом. Для хорошего замаха и приличного
рубящего удара - слишком тесно. Отправить прусса в нокаут тоже - никак. Не развернешься
ведь в этой дровяной норе... Любое резкое движение обрушит всю поленницу. Грохот услышат
в сарае. Придется просто заколоть, нанизать не в меру любопытного пруссака на клинок
прежде, чем тот поднимет тревогу. Нехорошо, конечно, с союзниками этак-то. А что делать,
если Аделаиде грозит смерть от рук фанатиков? С фанатиками ведь не договоришься. Тут уж
выбирай: или - или. Бурцев выбрал Аделаидку.
Обнаженный меч задел обледеневшее полено. Чуть слышно звякнуло.
- Не надо, Вацлав, - тихо произнесла темная фигура голосом дядьки Адама.
У него отлегло от сердца. Пронесло... Хотя пронесло ли? Меча Бурцев не выпустил.
- Как ты... сюда...
- Решил проверить, вняла ли твоя женщина моему совету. Извини, у меня были
сомнения на этот счет. Вижу теперь, что не напрасные. Вылезайте оттуда. Оба. Быстро. Бегите
за дом Глянды и возвращайтесь к себе.
- Но охрана...
- Охрана сейчас у ворот - ждет своей доли жертвенного мяса и хлеба, освященного
храмовым огнем.
- Аделаида может не успеть добежать.
- Успеет. Если потребуется, я отвлеку сторожей. Меня не тронут. Я принадлежу к другой
общине, но не к другому народу. Меня здесь не считают чужеверцем. В храм, конечно, сейчас
не впустят, но кто воспрепятствует мне, пользуясь случаем, передать жрецу-вайделоту
приношение для наших богов? Вот специально подстрелил вчера после скачек.
Пожилой прусс кивнул на свою пышнохвостую ношу. Мертвая лисица скалилась в
темноте. Маленькие остренькие зубки хищницы белели в разинутой пасти. Зловеще зияла
пустая глазница. Пушистая, еще по-зимнему рыжая шкурка не подпорчена: прусская стрела
вошла зверю точно в глаз.
- А вот с вами тут никто церемониться не станет - это уж вне всякого сомнения, -
продолжал дядька Адам. - Скоро трапеза закончится, и остатки священной пищи будут
погребены здесь - под стенами храма, дабы ни птица, ни зверь не добрались до еды,
принадлежащей богам. Вас найдут в два счета, так что поторопитесь.
- Спасибо, дядька Адам!
Бурцев вышел из укрытия первым. Не пряча меча, глянул по сторонам. Чисто... Позвал:
- Аделаида!
Княжна выбралась из-под дровяного развала надутая и недовольная. Одарила прусса
недружелюбным взглядом. Даже не кивнула в знак признательности. Теперь, после
подсмотренного языческого обряда, добрая католичка Агделайда Краковская прониклась к
местным идолопоклонникам еще большей неприязнью, чем прежде. Хреново... Ну, да ладно,
сейчас не до разборок.
- Бежим! - Бурцев уже тащил жену за собой. Она не особенно-то упиралась. Оставаться
возле опасного сарая Аделаида больше не желала и резво перебирала стройными ножками.
Дядька Адам смотрел им вслед, пока беглецы не скрылись за пустующим домом мертвого
кунинга. Потом вздохнул, переложил мертвую лису на другое плечо и направился к воротам
храма. Оттуда к нему бежали двое с факелами и копьями.
- Подношение богам Священного леса! - крикнул по-прусски лучник, предостерегающе
поднимая руку.
Те признали дядьку Адама, замедлили шаг.
- Твое подношение будет передано, - сдержанно и не очень дружелюбно ответил страж
постарше. - Оставь его здесь, а сам ступай прочь, человек из другой общины.
Рыжая одноглазая лисица, предназначавшаяся для одноглазого вайделота, легла на
грязный снег. Дядька Адам неторопливо удалился.
Бурцев с женой были уже далеко.
К себе они добрались благополучно, без приключений.
Бурцев поплотнее прикрыл дверь, повернулся к жене:
- Аделаида, разговор есть. Когда начнем - сейчас или завтра?
Она не ответила. Демонстративно улеглась на тесные полати, зарылась в шкуры,
повернулась к стене. Не желаешь ничего обсуждать, милая? Что ж, он не возражает. Он готов и
подождать. Пускай девчонка успокоится, выспится, поостынет малость. А утро - оно вечера
мудренее...
На следующий день разговор состоялся. Серьезный разговор.
И начала его сама княжна.
Он проснулся от немилосердной тряски. Лицо Аделаиды, склонившееся над ним, горело.
- Увези меня отсюда, Вацлав! Слышишь, немедленно увези!
- В чем дело? - Рука метнулась к мечу. - Что случилось?
- Какой-то прусский гаденыш приходил. Мальчишка лет десяти - то ли отрок, то ли
слуга чей-то. Разносил по домам кобылье молоко - ну, кислятину, что пьют татары и пруссы.
И нам тоже миску притащил. А в миске вместе с молоком кровь плескалась. Я сразу смекнула:
это ж то самое пойло, над которым колдовали ночью идолопоклонники на своих бесовских
молениях!
- Ну и что за беда? Поблагодарила бы да слила где-нибудь тайком, коли брезгуешь.
- Благодарить?! За сатанинское подношение?! Да в своем ли ты уме, Вацлав?!
- Послушай, Аделаида...
Слушать его она, однако, не хотела.
- А вдруг и на пиру у Глянды нас пытались опоить таким же колдовским зельем?
Бурцев пожал плечами. Могли вообще-то. Только вряд ли со злым умыслом.
Исключительно из уважения к дорогим гостям. Но вообще-то, насколько он помнил, крови в
пиршественном кумысе не было.
- Тебя вон, я смотрю, точно опоили, - неистовствовала княжна. - Иначе с чего ты так
ласков к прусским язычникам?!
- Ласков? Отнюдь. Просто корректен и толерантен.
- Что?! Вацлав, да ты уже заговариваться начал!
- Ладно, не бери в голову. Расскажи лучше, что ты сделала с тем злополучным кровяным
кумысом?
- Да выплеснула эту гадость в рожу прусскому выродку и вышвырнула дьяволенка за
дверь. А что, по-твоему, я должна была делать? Пить языческое пойло?!
Бурцев тяжело вздохнул:
- Ох, напрасно ты так... Разве княжон не учат соблюдать хотя бы элементарные нормы
приличия? Особенно в гостях? Давно нам пора поговорить с тобой на эту тему.
Вот тут княжна взбеленилась по-настоящему:
- Ты, Вацлав, меня не покупал, как эти язычники пруссы покупают себе жен. Поэтому не
смей меня поучать! Слава богу, до сих пор мне своего ума хватало!
- Милая, я только рад за тебя, если это так, хотя, сдается мне... А впрочем, забыли. Я
ведь тебя люблю и лишь поэтому...
- Зато я тебя не люблю, Вацлав!
Сказала, как отрезала. Как кувалдой по башке... Бурцев опешил: раньше у них до такого
не доходило.
- Что?
- Да-да-да! Если хочешь знать, давно уже ты мне не люб! Ты противен мне, Вацлав!
Про-ти-вен! Пан Освальд - и тот гораздо милее моему сердцу. Он хотя бы настоящий рыцарь
при каком-никаком замке, у него нашлось золото для моей подвески, и он знает, как следует
вести себя со знатными дамами. Да что там Освальд! Я уж начинаю жалеть, что не стала женой
Казимира.
Врала, конечно, по глазам видно, что врала...
- Когда я была пленницей куявского князя, он держал себя со мной более почтительно и
достойно, чем ты сейчас!
Да, она врала, но накручивала себя своим враньем. И его, между прочим, тоже
накручивала. А ведь есть предел, в конце концов, любому терпению.
- У Казимира целое княжество было. И замки были, и имения. И с
дьяволопоклонниками, пьющими кровь черных козлов, Казимир Куявский не путался.
- Хочешь сказать...
- Я, Вацлав, хочу сказать, что лучше мне быть куявско-тевтонской шлюшкой, чем твоей
женой...
Врала... Ведь врала же и даже в запале не верила собственным речам. И все же его рука
поднялась для удара. Сама поднялась.
До сих пор Бурцев не бил любимую супругу. Нет, не ударил и теперь. Но сам по себе этот
жест - угрожающий, обидный, оскорбительный, оказался хуже и жгучей пощечины, и
тяжелого нокаутирующего удара.
Княжна побледнела. Княжна пошла пятнами. Губы дрогнули от едва сдерживаемого
гнева.
- Бить? Меня? - Она уже не говорила, она шипела змеей. - Ты смеешь поднимать руку
на дочь Лешко Белого, вонючий выскочка, мужлан, нацепивший рыцарские шпоры, но не
обретший рыцарской чести?
Все было как раньше, как в день их первого знакомства в глуши силезского леса. Только
злее теперь от ненависти, горящей в очах полячки, казалось, вот-вот расплавятся кольчужные
звенья на его груди.
- Чего ты хочешь, Аделаида?
Она фыркнула:
- Или мы уезжаем отсюда, или...
Какова была альтернатива, Бурцев так и не услышал. Хлопнула дверь. На пороге стоял
дядька Адам. Хмурый и нелюдимый, как обычно. Ну, какая нелегкая его принесла?! И до чего
же, блин, не вовремя! И почему пруссы не приучены стучать, прежде чем войти?
- Послушай, - начал Бурцев. - С пацаненком вашим недоразумение вышло. Мы
извиняемся, но давай об этом чуть позже, ладно?
Дядька Адам махнул рукой:
- Пустое. Это наша вина. Надо было толково объяснить парню, кому здесь освященное
молоко предлагать, а кому - не стоит. Я к тебе по другому делу, Вацлав. По делу срочному и
неотложному. Дозоры, наблюдающие за Наревским замком, заприметили шевеление у
тевтонов. Немцы снимают со стен знамена и, похоже, готовятся к походу. Не желаешь сам
поговорить с дозорными?
Немцы готовятся к походу? Это серьезно. Это значит, что скоро замок опустеет и некому
будет преградить путь в Литву, а оттуда и на Русь. Было бы неплохо, совсем неплохо. И в
первую очередь для Аделаиды, которой никак не терпится сменить обстановку.
- Сейчас, дядька Адам, иду...
Он шагнул к двери.
- Идешь? - взвилась полячка. - Вот как?! Сначала распускаешь руки, а потом
бросаешь жену и бежишь к своим разлюбезным пруссам?! Что, так не терпится гореть с ними в
геенне огненной? А не боишься, что я тоже вот так же убегу?
- Замолчи! - рявкнул он, не сдержавшись. - Я скоро вернусь.
Она не ответила. Лишь разъяренной волчицей прорычала что-то нечленораздельное. И
хлопнула об пол очередную миску.
Дядька Адам деликатно притворил за собой дверь. Бурцев сплюнул, вышел вслед за
пруссом. Шибанул в сердцах дверью так, что вздрогнули стены. Фу-у-ух, - утер пот со лба.
Ну, и стервоза же эта княжна, если рассудить. И угораздило же его влюбиться в такую по уши!
Прусский лучник глядел сочувственно и понимающе. Бурцев вздохнул:
- Пусть Аделаиду пока не подпускают к лошадям, а то мало ли... И знаешь что, дядька
Адам, сходи, попроси кого-нибудь присмотреть за ней. Пока меня нет, лучше бы ей не
отлучаться из дома.
Он и не подозревал, что притихшая полячка уже прильнула всем телом к двери. Аделаида
прекрасно расслышала слова, не предназначенные для ее ушей. Домашнего ареста дожидаться
она не стала. И к лошадям не пошла.
Слезы так и брызгали из глаз княжны. Слезы ярости, обиды и злости. В таком состоянии
оскорбленной Агделайде Краковской, дочери Лешко Белого, лошади ни к чему. В таком
состоянии ей страх - не страх и любые сугробы - по колено. Дрожащими руками полячка
нацепила на шею подвеску, которую Бурцев терпеть не мог, - "шмайсеровскую" гильзу в
золотой оправе, подарок пана Освальда. Специально нацепила, сознательно. Сейчас это был ее
флаг, ее вызов и объявление войны.
Она уходила пешком. Выскочила из дома, прошествовала - стремительная, гордая,
раскрасневшаяся - мимо неказистых прусских лачуг и грязных землянок, вышла за частокол,
ускорила шаг, обходя
...Поділитися у соцмережах
