Жанр: Фантастика
Песнь льда и пламени 1-7.
... Я ничего не чувствую.
- Что не чувствуешь, Норби?
- Ногу. Смешно, она застряла, и я не могу ее вытащить, но совсем не
чувствую. Знаете, как будто ее там нет.
Холли похолодела, услышав эти слова. В ее голове промелькнула страшная
картина. Может быть, ничего
страшного и не случилось, нога просто окоченела, но необходимо спешить, иначе
остановится кровообращение.
Под креслами было слишком тесно, чтобы Холли могла протиснуться вперед
и освободить ребенка. Вместо того
она перекатилась на спину, согнула ноги в коленях и уперлась подошвами в кресла.
- Спокойно, дружок. Сейчас я выпрямлю ноги, постараюсь сдвинуть эту
штуку на несколько дюймов. Как
почувствуешь, что она пошла вверх, сразу вытаскивай ногу.
Кольца серого дыма выплыли из темноты за спиной Норби и зазмеились
перед лицом мальчика. Он закашлялся и
сказал:
- Здесь м-м-мертвые.., со мной рядом.
- Ничего, Норби, ничего, - успокоила его Холли, напрягая мышцы и
пробуя, насколько тяжелый вес ей нужно
сдвинуть. - Немного потерпи. Сейчас я тебя вытащу.
- За моим креслом еще кресло и за ним мертвые, - голос Норби дрожал.
Кто знает, как долго будут мучить мальчика кошмарные воспоминания о
случившемся. Может быть, эти минуты
наложат отпечаток на всю его дальнейшую жизнь.
- Давай, - скомандовала она, выпрямляя согнутые колени.
Тяжелая гора кресел, вещей и тел не поддавалась. Мешал искореженный
потолок, придавивший ее своей тяжестью.
Холли собрала все силы, стальной пол, покрытый тонкой ковровой дорожкой, больно
врезался ей в спину, но - все напрасно.
Она невольно застонала. Затем, придя в бешенство от собственного бессилия,
повторила попытку с еще большей энергией,
потом еще раз, еще и...
Кресло сдвинулось.
На какую-то долю дюйма.
Холли усилила нажим, обнаружив в себе резервы, о которых даже не
подозревала. Боль в ногах пересилила боль в
спине. Стальные пластины провисшего потолка со скрипом выгнулись. Сначала на
дюйм, потом еще на два... Кресло
сдвинулось...
- Не могу, - жалобно сказал мальчик. Из темноты, окружавшей ребенка,
расползались кольца бледно-серого дыма.
Холли заметила, что дым темнее, чем раньше, жирный, с новым отвратительным
запахом. Она молила Бога, чтобы огонь не
перекинулся на чехлы кресел, образовавших вокруг мальчика подобие кокона.
От перенапряжения мускулы ног сводило судорогой. Боль в спине
отдавалась в груди. Каждый удар сердца,
каждый вдох становились настоящей пыткой.
Еще миг - и она не выдержит. Но последнее усилие сдвинуло кресло еще на
дюйм и...
Норби взвизгнул от боли, но тут же восторженно закричал:
- Отпустил, отпустил!
И пополз навстречу ей.
Холли обессиленно вытянулась на полу. Она поняла: Норби подумал, что
его нога была зажата в холодной
железной руке лежащего под креслами мертвеца. Будь она на месте пятилетнего
мальчишки, попавшего в такую переделку,
ей, возможно, пришла бы в голову точно такая же мысль.
Она отодвинулась в сторону, и Норби вылез из западни. Они присели в
узком пространстве между завалами и
прижались друг к другу.
- Холли! - раздался крик Джима неподалеку от них.
- Я его нашла.
- Здесь женщина, я вынесу ее наружу.
- Хорошо! - крикнула она в ответ. Сирены на улице звучали не так
пронзительно, как раньше, и наконец стихли.
Прибыли команды спасателей. Несмотря на черноватый дым, идущий из-под кресел,
под которыми она нашла Норби,
Холли задержалась, чтобы осмотреть мальчика. Нога была сломана в лодыжке, и
ступня неестественно болталась, точно у
старой тряпичной куклы. Она распухала прямо на глазах, и Холли поспешно стянула
с ребенка ботинок. Белый носок
потемнел от крови. Но на коже оказалось только несколько царапин и порезов.
Кровотечение ему не угрожает, но очень
скоро шок пройдет и мальчик почувствует мучительную боль в сломанной ноге.
- Пойдем отсюда, - сказала она Норби.
Она собиралась пуститься в обратный путь, но тут ее внимание привлекла
трещина в стене, которая тянулась из-за
переборки, отделявшей салон от кабины пилотов, и заканчивалась всего в
нескольких футах от Холли. Щель была во всю
стену от пола до потолка. Из нее торчали клочья внутренних панелей, изоляции,
выглядывали развороченные опоры
каркаса. Холли увидела, что они с мальчиком могут протиснуться в образовавшееся
отверстие.
Когда они выглянули наружу, внизу появился спасатель. До земли
оставалось около двенадцати футов, и он
вытянул руки, чтобы принять мальчика.
Норби прыгнул. Мужчина поймал его и отступил назад.
Холли прыгнула следом и упала на вспаханную землю.
- Ваш ребенок? - спросил ее спасатель.
- Нет. Я услышала, как он плачет, и вытащила его. У него сломана нога.
- Я был с дядей Фрэнком, - сказал Норби.
- Вот как... - Мужчина попытался ободрить мальчика, - сейчас найдем
твоего дядю.
- Дядя Фрэнк умер, - отозвался Норби безжизненным голосом.
Мужчина взглянул на Холли, словно она должна была знать, что говорить в
таких случаях.
Она потрясение молчала, не в силах смириться с мыслью, что на долю
пятилетнего ребенка выпали такие тяжелые
испытания. Ей хотелось обнять мальчика, покачать его на руках, сказать, что все
в этом мире будет хорошо.
Но в этом мире есть зло и смерть. Адам нарушил запрет, вкусив от плода
познания, и Бог решил показать ему
темные и светлые стороны вещей. Дети Адама научились охотиться, выращивать хлеб,
спасаться от зимних холодов и
готовить пищу на костре. Они узнали, как делать орудия и строить жилища. А Бог,
желая дать людям разностороннее
образование, открыл им миллион способов смерти и страдания. С помощью Всевышнего
люди овладели языком, чтением и
письмом, проникли в тайны биологии, химии, физики и генетики. И он же обрушил на
них чудовищные ужасы и заставил
страдать от мозговой опухоли, дистрофии мускулов, бубонной чумы, рака и -
авиакатастроф. Хотите познания -
пожалуйста. Бог оказался учителем-энтузиастом, охваченным демонической жаждой
просвещения. Он взваливает на плечи
учеников неимоверный вес, который нередко расплющивает их в лепешку.
Спасатель подхватил Норби и через поле понес его к белым машинам
"скорой помощи", стоящим у края бетонной
полосы. Отчаяние Холли сменилось гневом. Впрочем, что толку, ведь сердиться
можно только на Бога, а этим все равно
ничего не изменишь. Господь не избавит человечество от проклятия смерти только
из-за того, что Холли Торн считает
смерть огромной несправедливостью.
Она осознала: ее охватила ярость, схожая с теми чувствами, которые
движут поступками Джима Айренхарта.
Вспомнила, как они спорили яростным шепотом и она хотела заставить его спасти не
только Дубровеков, а всех пассажиров
246-го рейса. Он тогда сказал: "Я ненавижу смерть. Ненавижу, когда люди
умирают!" Холли врезался в память рассказ
Виолы Морено о глубокой непроходящей печали в сердце Джима. Возможно, она
появилась с тех пор, как он в
десятилетнем возрасте потерял родителей. Из-за самоубийства Ларри Какониса
Айренхарт бросил работу, отказался от
любимого дела. Все его усилия и труды оказались напрасными. Раньше Холли думала,
что такая реакция чрезмерна, но
теперь она хорошо понимала Джима. Она почувствовала потребность отказаться от
рутины будничной жизни и сделать чтото
настоящее. Вступить в борьбу с судьбой, ухватиться за саму материю Вселенной
и, вопреки планам Всевышнего,
изменить картину мира Холли стояла посреди поля Айовы, пряча лицо от
омерзительного запаха дыма и глядя вслед
спасателю, который нес найденного ею ребенка. В этот миг она чувствовала
необыкновенную близость между собой и
Джимом Айренхартом. Такого чувства она не испытывала ни к одному человеку.
Она решила его разыскать.
На поле возле обломков "ДС-10" царил настоящий хаос. То и дело
подъезжали пожарные машины. Над горящим
самолетом изгибались белые струи пены, которая стекала по фюзеляжу на землю, и
под ее клочьями исчезали языки
пламени, плящущие на облитой керосином траве. Из всех щелей и разбитых окон
средней части валил густой дым. Порывы
ветра раскачивали над полем черный балдахин, который закрывал полуденное солнце
и отбрасывал на поле жуткие,
постоянно меняющиеся тени. Это зрелище напоминало Холли мрачный калейдоскоп,
состоящий из одних серых и черных
стекол. Немногочисленные спасатели и медики занимались поисками уцелевших, но
одним профессионалам такая
огромная задача была не под силу, и некоторые смельчаки взялись им помочь.
Остальные пассажиры стояли в стороне.
Молчали, нервно переговаривались. Ждали микроавтобусов, чтобы уехать в Дубьюк.
Одним повезло, и они выглядели так,
как будто только что приняли душ и оделись для выхода в свет. Другие, черные от
сажи, кутались в грязные лохмотья.
Треск коротковолновых раций и голоса спасателей придавали зрелищу катастрофы
необходимую законченность.
В поисках Джима Холли столкнулась со стройной женщиной лет двадцати,
одетой в узкое желтое платье. Взглянув
в ее фарфоровое лицо, обрамленное каштановыми локонами, Холли поняла, что, хотя
незнакомка выглядит целой и
невредимой, ей требуется немедленная помощь. Женщина стояла возле дымящегося
хвоста самолета и с азартом
выкрикивала охрипшим голосом: "Кении! Кении! Кении!"
Холли положила ей руку на плечо.
- Кого вы ищете?
Та подняла на Холли остекленевшие глаза, голубые, точно глициния.
- Вы видели Кении?
- Кто такой Кении?
- Мой муж.
- Как он выглядит?
Женщина ошеломленно посмотрела на Холли.
- У нас медовый месяц.
- Я помогу вам его найти.
- Нет.
- Идемте, все будет в порядке.
- Я не хочу его искать, - сказала женщина. Уступая Холли, она
повернулась к самолету спиной и пошла к
санитарным машинам. - Я не хочу его видеть. Таким. Мертвым, изломанным,
обгорелым.
Шагая по мягкой, рыхлой пашне, Холли подумала, что в начале зимы на
этом месте будут сеять, а весной взойдут
нежные зеленые ростки. К этому времени все следы смерти исчезнут, и природа
восстановит иллюзию вечной, никогда не
прерывающейся жизни.
Глава 5
Что-то очень серьезное происходило в душе Холли. Она не понимала сути
этого явления и не догадывалась, что ее
ждет впереди, но чувствовала, что жизнь ее изменилась и она никогда не будет
прежней Холли.
В ее внутреннем мире царил такой хаос, что у нее не нашлось сил для
борьбы с миром внешним, и она вместе с
остальными приняла участие в стандартной программе, предназначенной для
реабилитации людей, переживших
авиакатастрофу.
Эмоциональная, психологическая и чисто практическая помощь, оказанная
пассажирам с 246-го рейса, произвела
на нее глубокое впечатление. Персонал Дубьюка был готов к подобным экстренным
случаям и действовал быстро и четко.
Не прошло и нескольких минут после прибытия в аэропорт, как перед пассажирами
появились психологи, католические
священники, пасторы и раввин. Всех провели в большой зал, предназначенный для
особо важных персон, и усадили в
мягкие синие кресла. На столы из красного дерева поставили около десятка
телефонов, которые сняли с рабочих линий
аэропорта. Несколько девушек в униформе помогали людям связываться с родными.
Служащие Объединенных авиакомпаний работали без отдыха. Они помогали
советом, устраивали желающих в
местные гостиницы, сажали их на ближайшие рейсы, разыскивали родственников и
друзей, попавших в больницы, и
успокаивали тех, кто оплакивал погибших. Их горе и ужас, казалось, были так же
велики, как если бы они сами пережили
катастрофу. Они точно чувствовали ответственность и угрызения совести из-за
того, что это случилось с самолетом их
авиакомпании. Холли увидела, как молодая женщина в униформе резко повернулась и
в слезах выбежала из зала.
Другие, и мужчины и женщины, ходили с бледными лицами, у некоторых
дрожали руки. Ей захотелось их
утешить, похлопать по плечу, сказать, что даже самые лучшие и надежные машины
рано или поздно ломаются,
человеческое знание несовершенно, а над миром распростерла свои крылья тьма. В
этой критической ситуации, где
проявились мужество, достоинство и сострадание людей, шумное появление
представителей средств массовой информации
вызвало у Холли бурю негодования. Она знала, что достоинство окажется первой
жертвой беспардонных репортеров. Если
судить объективно, эти люди просто делали свою работу, и она хорошо знала, чего
стоит их нелегкий труд. Но, к сожалению,
процент по-настоящему талантливых репортеров не выше, чем процент компетентных
сантехников или плотников,
способных поставить идеальную дверную раму. Разница лишь в том, что равнодушный
и бесцеремонный репортер может
нанести огромный вред чужой репутации, а это куда страшнее, чем капающий кран
или перекошенная дверь.
Теле - и радиорепортеры, журналисты всех мастей разбежались по зданию
аэропорта и скоро проникли даже в
служебные помещения, куда посторонним вход воспрещен. Некоторые из них, видя
эмоциональное и душевное состояние
пострадавших, вели себя довольно сдержанно, но большинство атаковало служащих
Объединенных авиакомпаний
бесцеремонными вопросами, в которых постоянно звучали слова "ответственность" и
"моральные обязательства". Стремясь
пощекотать нервы своим зрителям, слушателям и читателям, они беззастенчиво
вытягивали из пассажиров страшные
подробности случившейся катастрофы.
Хотя Холли знала все их трюки и умела отваживать нескромных репортеров,
в течение пятнадцати минут ей шесть
раз задали один и тот же вопрос: "Что вы чувствуете?", "Что вы чувствовали,
когда узнали о приближении катастрофы?",
"Что вы чувствовали, когда поняли, что можете погибнуть?", "Что вы чувствовали,
видя, как вокруг вас умирают люди?"
В конце концов она взорвалась и, прижатая к большому окну, из которого
открывался вид на летное поле,
высказала ретивому репортеру из "Си-эн-эн" все, что она о нем думала. Этого
обладателя дорогой прически звали Энлек, и
он никак не мог взять в толк, что она не в восторге от его внимания.
- Спрашивайте меня, что я видела или что я думаю, - выпалила она ему в
лицо. - Спрашивайте, кто, что, где и как,
но. Бога ради, не спрашивайте, что я чувствую. Если в вас осталось что-нибудь
человеческое, вы должны понимать, что я
сейчас чувствую. Поставьте себя на мое место!
Энлек и его оператор попятились и двинулись к новой жертве. Холли
знала, что люди в переполненном зале
оборачиваются на шум, стремясь понять, что случилось, но ее понесло, и она не
могла остановиться. Этому Энлеку не
удастся так легко от нее отделаться.
- Вам не нужны факты. Вам подавай драму, кровь и ужасы... Хотите, чтобы
люди обнажали перед вами свои души,
а потом вырезаете все, что не понравится, искажаете смысл. Это своего рода
изнасилование, черт вас возьми!
Она осознала, что охвачена яростью, какую испытала на месте катастрофы,
и ее бессильный гнев обращен не
столько против Энлека, сколько против самого Бога. Просто репортер оказался
более удобной мишенью, чем Всевышний,
прячущийся в темных закоулках своего небесного царства. Она думала, что уже
успокоилась, и новая вспышка черной
ярости привела ее в замешательство.
Холли совершенно вышла из себя и потеряла всякий контроль над своими
словами. Но вдруг до нее дошло, что
команда "Си-эн-эн" работает в прямом эфире. Предательский блеск глаз и ирония на
лице Энлека подсказали ей, что его не
слишком трогают ее обвинения. Она исполняла перед ним первоклассную красочную
драму, и репортер не мог удержаться,
чтобы не воспользоваться моментом, хотя сам оказывался в довольно неблаговидной
роли. Потом он, конечно,
великодушно извинится перед зрителями за ее поведение, с сочувствием упомянет
перенесенный ею эмоциональный стресс
и останется в их глазах бесстрашным и сострадательным репортером.
Разозлившись на себя за то, что оказалась вовлеченной в игру, в которой
победа заранее отдана репортеру, Холли
отвернулась от камеры и услышала последние слова Энлека: "...и мы должны
отнестись к этому с пониманием. Только
представьте, что перенесла эта бедная женщина".
А что, если вернуться и врезать негодяю по физиономии? Может, ему это и
понравится?
- Что с тобой, Торн? - спросила она себя. - Ты никогда не проигрывала.
Никогда. А сейчас тебя разбили в пух и
прах.
Стараясь избегать встреч с репортерами и подавляя проснувшийся интерес
к самоанализу, она отправилась на
поиски Айренхарта. Однако ей опять не повезло. Среди последней группы прибывших
с места катастрофы его тоже не
оказалось. Служащие авиакомпании не смогли разыскать его имя в списках
пассажиров. Впрочем, последнее не слишком
удивило Холли.
Она решила, что он все еще на поле. Помогает спасателям.
Ей не терпелось его увидеть, но она решила быть терпеливой. Хотя после
нападения на Энлека некоторые
репортеры обходили ее стороной, Холли знала, как обращаться с собратьями по
перу. Прихлебывая из чашки горький
черный кофе - кофеин ей требовался для поддержания сил, - она шла по залу и, не
раскрывая своей принадлежности к
профессии, выуживала из коллег крупицы полезной информации. Среди прочего ей
удалось узнать, что спаслось не менее
двухсот человек, а число погибших не превышает пятидесяти, что само по себе
можно назвать чудом, учитывая, что самолет
переломился пополам и сгорел. Выходит, вмешательство Джима позволило экипажу
спасти больше человеческих жизней,
чем было предназначено свыше. Ей бы обрадоваться этому известию, а она
опечалилась, вспомнив тех, кто погиб, несмотря
на все усилия.
Кроме того, Холли узнала, что члены экипажа, среди которых не погиб ни
один человек, разыскивают пассажира,
оказавшего им неоценимую помощь. Его описывали так: "Зовут Джим, фамилия
неизвестна, похож на Кейвина Костнера, с
ярко-голубыми глазами". Поскольку прибывшие в аэропорт представители федеральных
властей тоже пожелали увидеть
неизвестного Джима, на поиски пропавшего героя бросились вездесущие средства
массовой информации.
Постепенно Холли стало ясно: Джим захочет избежать шумихи вокруг своего
имени. Он исчезнет, как делал всегда
после своих подвигов, и на его след не удастся напасть ни репортерам, ни
авианачальникам. Кроме имени, они ничего не
знают, а это слишком мало.
Она единственный свидетель, которому Джим Айренхарт назвал свою
фамилию. Осознав это, Холли нахмурилась,
спрашивая себя, почему для нее было сделано исключение.
Возле дверей ближайшей дамской уборной она встретила Кристин Дубровек.
Та вернула Холли кошелек и спросила
о Стивене Хэркмене. Для нее это имя не имело никакого отношения к загадочному
Джиму, о котором говорили все вокруг.
- Сегодня вечером ему во что бы то ни стало нужно быть в Чикаго. Он
взял машину напрокат и уехал, - солгала
Холли.
- Я хотела его поблагодарить, - сказала Кристин. - Но, видно, придется
обождать, пока мы оба не вернемся в ЛосАнджелес.
Вы, наверное, знаете, он работает вместе с моим мужем.
Маленькая Кейси жалась к матери. Ее лицо было умыто, волосы причесаны.
Девочка жевала шоколадку, но без
особого удовольствия.
Улучив удобный момент, Холли извинилась и вернулась в зал для особо
важных персон, где в углу Объединенные
авиакомпании развернули центр срочной помощи жертвам катастрофы. Она решила
попасть на ближайший рейс в сторону
Лос-Анджелеса, намереваясь улететь этой же ночью, даже если придется сделать
несколько пересадок. Но Дубьюк все-таки
не центр Вселенной, и до Южной Калифорнии не нашлось ни одного билета. В
результате Холли пришлось примириться с
мыслью, что утром она вылетит в Денвер, а оттуда днем - в Лос-Анджелес.
Авиакомпания заказала для нее номер в гостинице, и ровно в шесть Холли
очутилась в чистой, но мрачной комнате
мотеля с длинным названием "Лучший приют на Среднем Западе". Вообще-то комната
не была такой уж мрачной. Просто
Холли находилась в таком состоянии, что вряд ли оценила бы и самые роскошные
апартаменты.
Она позвонила родителям в Филадельфию сказать, что с ней все в порядке.
Они могли увидеть свою дочь по "Сиэн-эн"
или встретить ее имя в списке пассажиров 246-го рейса, опубликованном в
утренних газетах. Но родители пребывали
в счастливом неведении. Потрясенные, они потребовали от Холли подробного отчета
о случившемся, перемежая охами и
ахами ее волнующий рассказ. И вышло так, что ей пришлось успокаивать их, вместо
того чтобы самой выслушивать
утешения. Это было очень трогательно, потому что показывало, как сильно они ее
любят. "Не знаю, какое там у тебя
задание, - сказала мать, - но остаток пути можно проехать на автобусе и на
автобусе вернуться домой".
И все-таки этот разговор с родными не улучшил настроения. Хотя на
голове у нее было черт знает что и вся одежда
пропиталась запахом дыма, Холли отправилась в ближайший торговый центр. Там,
предъявив кредитную карточку "Виза",
она купила чулки, белье, синие джинсы, белую блузку и легкую джинсовую куртку.
Кроме того, будучи не в силах
избавиться от подозрения, что пятна на ее кроссовках остались от следов крови,
Холли выбрала новую пару "рибок".
Она вернулась в мотель и, забравшись под душ, скребла и терла себя до
тех пор, пока кусок гостиничного мыла не
превратился в тоненький жалкий обмылок. Никогда в жизни Холли не мылась так
долго, но ощущение чистоты не
появилось. В конце концов она осознала, что пытается отмыть нечто, находящееся
внутри нее, и выключила воду.
Холли заказала ужин, но, когда в комнату принесли бутерброды, салат и
фрукты, она даже не притронулась к еде.
Села на кровати и уставилась в стену.
Телевизор включать она не осмелилась. Боялась, что наткнется еще на
одно сообщение о катастрофе.
Окажись у нее возможность позвонить Джиму Айренхарту, она бы
незамедлительно это сделала. Звонила бы
каждые десять минут, пока бы он не приехал домой и не снял трубку. Но номер
Джима не указан в телефонном
справочнике.
В конце концов Холли спустилась в бар и заказала пиво - весьма опасный
шаг, если учесть ее предшествующий
опыт потребления алкоголя. Бутылка пива, выпитая на голодный желудок, может
уложить ее в горизонтальное положение
до самого утра.
Приезжий бизнесмен из Омахи попытался завязать с ней разговор. Холли не
хотелось морочить голову этому
симпатичному сорокалетнему мужчине, и она довольно мягко объяснила ему, что
пришла в бар не для того, чтобы ее ктонибудь
снял.
- Так ведь и я не за этим, - улыбнулся он в ответ. - Просто не с кем
поговорить.
Она ему поверила и оказалась права. Они посидели в баре еще пару часов,
болтая о фильмах, телешоу, комиках,
певцах, погоде и еде. Их разговор ни разу не коснулся политики, авиакатастроф
или проблем мирового значения. К своему
удивлению, она выпила три стакана пива и не почувствовала ничего, кроме приятной
легкости в голове.
- Хоуви, - серьезно сказала она, поднимаясь из-за, стола, - я буду вам
благодарна до конца жизни.
Вернувшись в пустую холодную комнату, Холли разделась и забралась в
постель. Едва ее голова коснулась
недушки, как она стала быстро погружаться в сон. Она завернулась в одеяло,
прячась от холодного кондиционированного
воздуха, и голосом, в котором больше чувствовалась усталость, чем хмель,
невнятно пробормотала: "Полезай скорей в мой
кокон, бабочкой взлетишь высоко". Откуда это взялось, и что бы это могло
значить? С этой мыслью она и заснула.
Ссшш, ссшш, ссшш, ссшш..."
Она снова очутилась в комнате с каменными стенами, но на этот раз все
было не так, как раньше. Слепота прошла.
На голубом блюдце стояла толстая желтая свеча, и ее колеблющееся пламя
выхватывало из темноты мощные известняковые
стены, узкие, точно бойницы древней крепости, окна, ось, уходящую вниз сквозь
отверстие в деревянном полу, и тяжелую,
окованную железом дверь. Каким-то образом Холли узнала, что находится на чердаке
старой мельницы и что странный
свист исходит от огромных деревянных крыльев, режущих свирепый ночной ветер. Она
также хорошо представляла, что,
если открыть дверь, за ней окажутся крутые каменные ступеньки, ведущие в главное
помещение мельницы. Неожиданно
все изменилось, и Холли увидела, что уже не стоит на полу, а сидит. Причем не на
обычном стуле, а в кресле самолета. Она
повернула голову влево и встретилась глазами с Джимом, который так же, как и
она, сидел пристегнутый ремнями к креслу.
- Эта старая мельница не дотянет до Чикаго, - услышала она его
серьезный голос.
Ей вовсе не казалось странным, что они летят на этой каменной
конструкции и огромные деревянные лопасти,
точно пропеллеры или реактивные двигатели, держат их в воздухе.
- Но ведь мы не погибнем, правда? - спросила она.
Неожиданно Джим исчез, и его место занял десятилетний мальчик. Сперва
Холли поразила произошедшая
перемена, но потом, взглянув на густые каштановые волосы и ярко-синие глаза
мальчика, она поняла, что перед ней Джим,
каким он был в детстве. Сны лишены жестких правил, и в превращении нет ничего
удивительного, скорее даже в этом есть
своя логика.
- Мы спасемся, если не появится он, - сказал ей мальчик.
- О ком ты говоришь? - спросила она.
- Он - это Враг, - ответил мальчик. Казалось, мельница услышала его
слова. Каменные стены зашевелились,
задвигались и стали пульсировать, как живая плоть. Точно так же прошлой ночью
ожила зловещая стена в комнате мотеля
в Лагуна-Хиллз. Холли почудилось, что известняк приобретает черты
отвратительного монстра.
- Сейчас мы умрем, - прошептал мальчик. - Сейчас мы все умрем, -
повторил он, словно приветствуя чудовище,
которое пыталось выбраться из стены.
Ссшш...
Холли вскрикнула и очнулась. Так просыпалась она уже третью ночь
подряд. Но на этот раз кошмар не последовал
за ней в реальный мир, и она не испытывала прежнего ужаса. Страх остался, но не
слишком сильный. В прошлую ночь она
была на грани истерики, а сейчас только испытывала неприятное беспокойство.
И, что еще важнее, она проснулась с чувством вновь обретенной свободы.
Сна как не бывало. Холли села,
прислонившись к спинке кровати, и скрестила руки на обнаженной груди. Она
дрожала, но не от страха или холода, а от
возбуждения.
Несколько часов назад, проваливаясь в сон, она произнесла непонятные
слова: "Полезай скорей в мой кокон,
бабочкой взлетишь высоко". Теперь Холли знала, что они означали, и понима
...Закладка в соц.сетях
