Чистовик
...само слово "Россия" здесь не имело никакого смысла. Здесь нет России. А также Англии, Германии, США, Китая... Это мир городов-государств, лоскутных территорий, которые никогда не объединяются в империи. Каким-то образом функционалы задержали его в феодализме, в тех временах, когда "мы псковские" или "я казанский" значили куда больше, чем "я русский" или "я татарин". Все те же самые народы носились по Европе и Азии; энергично совокуплялись; завоевывали, уничтожали и ассимилировали друг друга; меняли веру, имена... Мало кто знает, что предки чеченцев, к примеру, были христианами, что татары - никакие не татары, а булгары, взявшие название племени татар, истребленных монголами еще во времена Чингисхана. История - дама ветреная и веселая, пусть даже ее юморок - большей частью черный.
Так что самую первую и самую бульварную ассоциацию "я попал в Россию, где у власти исламисты" можно смело отбросить. Я попал в город Орысалтан, существующий на месте Москвы в мире под названием Вероз. На месте Стокгольма там город Кимгим, на месте Киева - какая-нибудь Абабагаламага, вместо Парижа - тоже какой-нибудь Дыр-Бул-Щыл. (Наверное, только польский город Щецин, страшный своим названием для любого народа, пишущего латиницей, своего названия не сменил.)
А русских здесь нет и не было. И немцев. И тунгусов, и коряков, и татар, и башкир. Это - другой мир, только отчасти похожий...
С этой твердой мыслью я и вышел из таможни Николая Цебрикова. Оглянулся - и хмыкнул.
Из Орысултана таможня выглядела как... как склеп?
Как мавзолей?
Да, скорее - как мавзолей. Не тот, коммунистический, с мумией Ленина, что стоит на Красной площади, а как обычный восточный мавзолей: высокий сводчатый проем, в котором прячется небольшая дверь из резного дерева, купол над маленьким, три на три метра, строением из белого камня...
- Мама родная, - пробормотал я. - Так... я же на кладбище!
Таинственные сооружения вокруг сразу обрели смысл. Мавзолеи, усыпальницы. Восточное кладбище. А каким еще оно может быть в этом городе?
Но интересный же человек Цебриков, если его таможня "проросла" на кладбище...
Я шел вдоль мавзолеев, вглядываясь в надписи над дверями. Опять же странно - надписи были на русском. Да и русские имена встречались часто:
"Петра сына, Василия, место погребения. Да будет милость Аллаха над ним милостью щедрою! Именем Бога милостивого, милосердного. Каждая душа вкусит смерть, после вы вернетесь к нам!"
Или такая:
"Эй, приверженцы истинной веры! Будьте едины! Тогда вас ждет благоденствие! Сын Равиля, Искандер, покоится здесь".
Некоторые надписи ставили меня в тупик, еще раз напоминая, что я не на Земле:
"Нет Тенгри, кроме Аллаха. Мухаммед - посланник его!"
Большинство надписей украшала богатая резьба - цветы, геометрические узоры. Фотографий не было, но это вроде и в нашем мире у мусульман не принято.
Очень часто могильные надписи походили на философские или богословские изречения:
"Только с божьей помощью можно порвать со злом и стать достойным человеком! На примере меня, презренного, судите об этом!"
А потом я наткнулся на маленький мавзолей (дверка, похоже, там была так, для проформы), надпись над которым заставила меня вздрогнуть:
"В раю я, ласкает гурия меня. Но безутешен, вот и плачу, не мама мне она, не мама мне. Подходит ангел, дает игрушку. Но безутешен я и плачу: не папа мне он, знаю я".
Вся экзотика, все странности и чуждости этого мира вдруг стали совершенно не важными. Я стоял у детской могилы, и во что бы ни верили родители ребенка - в Христа, Аллаха, Тенгри или теорию эволюции Дарвина, - их горе было самым обычным и настоящим.
Я поежился, и вовсе не от ветра. Обхватил плечи руками и постоял, глядя на чужую могилу в чужом мире.
Вот только мир как-то сразу перестал быть чужим. Превратился из лаковой открытки, из эксперимента арканских естествоиспытателей в живую вселенную - ибо только в живой вселенной люди умирают.
- Не надо плакать, - сказал я вполголоса чужой могилке. И тихо пошел дальше по каменным дорожкам между мавзолеями, уже не заглядывая на надписи.
Интересно, а есть ли дети у функционалов?
Я вдруг всерьез задумался об этом. Только ли свобода передвижения - плата за способности функционала? Только ли поводок - оковы? Человек, в сущности, легко смиряется со своей несвободой и даже находит в ней выгоды, декабрист Николенька тому пример. А вот ради любимой, ради детей - способен сорваться с любой цепи и пойти на верную смерть.
Секс для большинства функционалов был любимым развлечением.
А вот семьи они, как правило, не имели...
Уже на выходе с кладбища, у высокой, с человеческий рост, каменной ограды, я встретил первых жителей Орысултана. Действительно, похожие на татар два немолодых уже человека. Одежда, впрочем, ничего этнического в себе не несла: ботинки, брюки, пальто...
Мы коротко раскланялись друг другу и разошлись, не проронив ни слова.
Что ж, первое испытание я прошел, удивления своим видом я у местных не вызываю...
Храм Исы-пророка, вызвавший бы гневный вопль протеста у любого московского священника, карикатурно походил на храм Христа Спасителя. Хотя прямой связи тут, наверное, не было - история наших миров слишком уж различалась, развилка была скрыта где-то во тьме веков. И стоял храм совсем в другом месте, где-то в районе нашей Маяковки - конечно, если хотя бы Кремль стоял там же, где и у нас. И похож он был лишь на первый взгляд. Купол похож, да. Зато имелись два минарета, вырастающие прямо из купола, облицованные голубой плиткой пилоны, отсутствие крестов и наличие богатой узорчатой вязи (кстати, только здесь я и встретил витиеватую арабскую письменность).
Сам город Орысултан, он же Орызалтан, вызывал легкую оторопь. Кимгим выглядел чем-то игрушечно-святочным, но, несомненно, европейским. Не то немецким городком времен Гофмана, не то английским времен Диккенса. Что-то в нем было знакомое и приятное, то ли из книг, то ли из кино. А вот Орысултан не походил ни на что. Ни на Турцию - шумную и безалаберную, как я подсознательно боялся, ни на более экзотические Египет или Эмираты.
Здесь и впрямь был Кремль. На башнях вместо звезд или орлов были водружены золотистые треугольники. Честное слово, я бы обрадовался хоть арабским полумесяцам, хоть иудейским шестиконечным звездам - это было бы понятно. А треугольники? Масонская пирамида? Ага, только перевернута основанием вверх. Символ троицы? Да уж, с тем же резоном можно решить, что это призыв сообразить на троих...
Брусчатая мостовая имелась только в двух переулках, которыми я прошел, да и то - это был явный новодел. Сами переулки производили впечатление туристических - куча лавочек, где продавали сувенирные сабли и шлемы, ароматические палочки и кальяны, лапти и разноцветные свечи, берестяных птиц и пряники вроде тульских, часы с кукушкой (только внутри сидела не кукушка, а деревянная иссиня-черная ворона) и большие, грубовато раскрашенные литографии. Кстати, запрета на изображение людей здесь не было либо его соблюдали лишь верующие: я прошел мимо двух картинных галерей и одного магазина ковров, где рекламировали: "Лучший подарок любимой - ее лицо на ковре!"
Уверенность ковродела я не вполне разделял, все-таки в нашем мире на коврах ткали портреты разве что президентов и диктаторов. Но выставленный в витрине маленький коврик с вытканным на нем лицом рыжеволосой конопатой девчонки и впрямь выглядел симпатично. Совсем не парадно и при этом не пошло.
Была тут и целая череда ресторанчиков и кафе. В совсем крошечной забегаловке - два столика внутри, два снаружи - я купил пиалу чая и два здоровенных шипящих беляша. Сел снаружи - у входа стоял грибок газового нагревателя, подключенного к баллону, дышала теплом шипящая решетка каталитической горелки, заставляя таять случайные снежинки и высушивая камни под ногами.
Беляши были вкусные и сочные, набитые больше мясом, чем луком. И чай хороший, крепкий, только зря в него сразу, не спросив меня, бухнули две ложки сахара.
Головой все-таки во многом управляет желудок. Я подумал об Орысултане с неожиданной симпатией. Какой все-таки хороший мир - Вероз! Может, и впрямь стоило остановить развитие цивилизации в девятнадцатом веке? Ну, не остановить совсем, а затормозить, чтобы технический прогресс не обгонял моральный?
Я прошелся вдоль храма Исы-пророка, пока не обнаружил парадный вход. Встал спиной к храму у широкой улицы, по которой довольно активно курсировали экипажи - от маленьких двуколок до огромных фаэтонов. Саней, кстати, не было совсем. Видимо, обилие дворников на улицах не оставляло санному транспорту никакого шанса.
Так... и где здесь искать десять-одиннадцать часов, чудную башенку с часами, птичкой и лавчонкой?
Искать долго не пришлось. Я понял, что имел в виду под "десятью-одиннадцатью часами" Цебриков, одновременно с тем, как увидел башню над часовым магазином. Не башню, а именно башенку.
Старик скаламбурил.
Во-первых, он явно имел в виду направление - "смотри на десять часов" означало "смотри вперед и чуть левее". Во-вторых - там и правда был десяток крупных часов, не то работающих вразнобой, не то показывающих время в разных городах. Маленький двухэтажный домик вообще не имел окон на втором этаже - только циферблаты.
Ну а главные часы были на небольшой башенке на крыше. Циферблат метра полтора, не меньше. И прямо на моих глазах из лючка выскочила деревянная ворона и проорала:
- Кар! Кар! Кар! Кар! Кар! Кар! Кар! Кар! Кар! Кар!
Я пожал плечами.
Каждый сходит с ума по-своему. Цебриков чатится в сетях с энтузиазмом неофита. Кто-то заводит рыбок, а кто-то - часовой магазин.
Одно дело функция, а другое - хобби.
Вот только с чего у них вороны заняли место кукушек?
Подождав, пока поток экипажей рассосется, я перешел улицу. Ни светофоров, ни "зебр" здесь не наблюдалось, впрочем, движение позволяло такую расхлябанность.
Двери в магазинчик были не заперты. Я толкнул их - звякнул колокольчик. Впрочем, хозяин магазина был на месте, за прилавком - дружелюбно улыбающийся толстяк в очках, вполне европейского вида. Одет он был в цветастый халат - белые узоры по зеленой ткани, что придавало его облику изрядный комизм.
- Андрюша? - спросил я.
- Ассалям Алейкум, дорогой. - Толстяк вышел из-за прилавка, обеими руками взял и потряс мою ладонь. На ногах у него оказались пышные шаровары темно-зеленого цвета и мягкие кожаные туфли. - Будь гостем в моей маленькой лавке, незнакомец. Не все... не все ее замечают, ослепленные величием храма Исы... да простится муслимам неправильная оценка его роли в истории!
На шее у таможенника (а я четко ощущал, что передо мной - функционал) висела цепочка. Проследив мой взгляд, Андрюша распахнул ворот халата и продемонстрировал крестик.
- Храню истинную веру, - гордо сказал он. - Нет, я не экстремист, разумеется! Христианство на самом деле миролюбивая религия, призывающая к любви и духовному совершенствованию. "Не мир пришел я дать, а меч" - образная цитата, никоим образом...
- Я тоже... как бы вроде христианин, - пробормотал я. - Православный.
- А! Здравствуй, брат! Извини, родной! Привык с муслимами спорить, а они вечно христиан в агрессивности упрекают, даже самые интеллигентные... Так что вам нужно, радость моих очей?
- Почему у вас нет часов с кукушкой? - спросил я.
Андрюша прищурился.
- Так... - задумчиво сказал он. - "Андрюша", "кукушка", "православный". Все ясно. Ты из Москвы? Верно? От Кости?
Я кивнул.
- Как прозвище у Кости?
- Котя...
- А что он мне передал, о друг моего друга?
- Письмо, - чувствуя себя уж совсем дураком, сказал я. Надо же, сам его так и не прочитал, застеснялся.
Андрюша быстро читал письмо. Я осматривался. Лавочка небольшая, да еще и разделенная прилавком посередине. Со стороны входа - дверь, окно и парочка потертых кресел. Через прилавок - дверь во внутренние помещения, а вся стена увешана часами.
- Кукушки, значит... - пробормотал Андрюша, читая. - Так нет у нас кукушек, дорогой. Не создал Господь. Может, и есть такая злая птица, что свои яйца в чужие гнезда подсовывает, только не кричит она "ку-ку", и в часах ее не селят. А ворон... ворон птица умная, хитрая, с чувством юмора, с чувством меры, с пониманием своей ответственности перед стаей. Достойная птица! И крик у нее пронзительный, хорошо слышимый.
Сложив письмо, он спрятал его куда-то под прилавок. Посмотрел на меня совсем другим, серьезным взглядом.
- Как тебя зовут, гость нежданный?
- Кирилл.
- Очень приятно. А меня - Андрей. Близкие друзья из Москвы зовут Андрюшей, но, если говорить откровенно, в нашем мире это не принято. Так... один болтун почему-то всех таможенников кличет ласковыми именами.
Я покраснел. "Николенька", "Андрюша" - все понятно. Котя и сам предпочитал называться уменьшительно-ласкательным прозвищем, и окружающих так звал без разбора.
- Очень приятно, Андрей.
Мы снова пожали друг другу руки.
- У нас нет кукушек, - снова повторил Андрей. - Нет страусов. Нет некоторых видов рыб, насекомых и млекопитающих. Зато есть гигантские спруты в морях, динозавры в Африке...
- Динозавры? - в полном восторге воскликнул я.
- Ну да. Два десятка видов, кажется. В основном мелкие, из больших только тираннозавр. Но он в Красной Книге, их осталось-то около полусотни... - Андрей помолчал и удивленно добавил: - Нет, ну почему демосов это всегда удивляет?
- Кого?
- Людей из твоего мира, сын наивности! Того, где Москва. Наш мир вы называете Вероз, а мы ваш - Демос.
- Почему?
- У вас везде демократия - ну, такой древний общественный строй.
- Он не древний! - возмутился я. - Вот у вас феодализм, так?
- Угу, - подтвердил Андрей. - Более прогрессивный строй. Демократия у нас существовала в древности.
- И у нас тоже, в Афинах, - блеснул я эрудицией. - В Древней Греции.
- Я знаю вашу историю, - кивнул часовщик. - Ну так вот! Демократия - это древняя форма политического правления, неразрывно связанная с рабовладением и уравнивающая в правах мудреца и идиота, бездельника и мастера, опытного старца и сопливого юнца. Ну и что хорошего в такой уравниловке?
- А у вас?
- А у нас прогрессивная референдумная система. Каждый гражданин, в зависимости от суммы денег на его счете в городском банке, обладает тем или иным коэффициентом значимости, который и определяет вес его голоса на референдумах по важнейшим вопросам.
- И что честного в такой системе? - возмутился я. - Кто богаче, тот и...
- Э нет! - Андрей погрозил мне пальцем. - Вот смотри. Деньги должны лежать в городском банке. Таким образом они работают на благо города, общества. Если ты крутишь их в своем личном деле или держишь в кубышке, то ты не заботишься об окружающих, и твой коэффициент значимости низкий. Это раз. Референдумы проходят ранним утром каждую субботу. Если ты пришел, пожертвовал сном - то, опять же, это показатель твоей ответственности, твоего личного интереса к решаемому вопросу. Это два. Если ты не умеешь зарабатывать, то ты либо еще молод и не имеешь жизненного опыта, либо выбрал неправильную специальность, и тогда ты глуп либо транжира и мот - опять же, с чего доверять тебе решение важных вопросов?
Я махнул рукой.
- Хорошо, верю. Это очень прогрессивно и круто. Один банкир все свои деньги кладет на счет - и решает за всех.
- Как это? Коэффициент, понимаешь? Один человек - один голос. И вот эта единица умножается либо на нуль - если денег в банке нет вообще, либо на цифру, по экспоненте стремящуюся от нуля к единице. Но выше единицы не прыгнешь. Голоса двух обычных средних торговцев перевесят голос самого богатого банкира.
- Все равно это мне не нравится, - возразил я. - Покупать право голоса за деньги...
- Ой, брат простодушия! А у вас голоса не покупают? - Андрей засмеялся. - Хорошо еще, когда деньгами платят. Обычно-то в ходу обещания...
Я замотал головой.
- Стоп. Я не спорю. Если честно, то мне все равно - демократия, феодализм...
- Вот потому, что вам все равно, у вас жизнь никак и не наладится, - наставительно сказал Андрей.
Хотелось возразить. Но как-то у меня язык не поворачивался отстаивать преимущества нашего мира. Демос... выдумали же.
- А что за строй в Тверди?
- О, отец любознательности! - Часовщик улыбнулся. Похоже, политические разглагольствования были у него любимым занятием. Жил бы у нас, стал бы политиком или журналистом. - Там теократия. Но не просто теократия, а схоластическая теократия дарвинистского толка.
- Это как? - То ли остатки таможенных знаний, то ли прочитанные когда-то книжки позволили мне понять... в целом. - Как-то оно все не очень совместимо.
- Еще бы! - Андрей хихикнул. - Власть там религиозная, все на свете выводит из Библии. Но - в свое время появился в Тверди такой человек, Чарльз Дарвин. У вас он тоже знаменит, верно?
- Верно. А у вас?
- Погиб при путешествии на корабле. Вероятно - атака гигантского спрута. Ничем прославиться не успел.
Я мрачно кивнул.
- Так вот, - как ни в чем не бывало продолжил Андрей. - Дарвин создал теорию, которая рассматривала эволюцию растений и животных как проявление Божьей воли. Позже, вместе с монахом Менделем, с которым Дарвина связывала нежная и преданная дружба, они заложили основы практической генетики, научились видоизменять божьих тварей к вящей славе и радости Творца.
Говорил он серьезно, но вот в уголке губ пряталась улыбка.
- К вящей славе и радости? - уточнил я.
- Так было решено Святым Конклавом после тридцатилетнего обсуждения вопроса. Созданный по образу и подобию Божьему человек хоть и тварь дрожащая, но, однако, может служить инструментом в руках Господа. Биология и генетика в Тверди развивались семимильными шагами. Труды святого Дарвина и святого Менделя продолжил великий русский подвижник, тоже после смерти причисленный к святым...
- Мичурин, - мрачно сказал я.
- Правильно! - Андрей захохотал. - Иван Мичурин.
- Как погиб? - спросил я. - Полез на яблоню за арбузом, тут-то его вишней и придавило?
- Какой ужас! - Андрей не понял юмора. - Нет, сын красноречия! Мичурин погиб во время эксперимента вместе с персоналом своей лаборатории, виварием и опытной делянкой. Эксперименты с геномом - они, знаешь ли, опасны...
Я не знал. Но верил на слово.
Подождав несколько мгновений, Андрей вздохнул. Видимо, он был бы не прочь еще поговорить - о демократии, религии, геноме и святом Дарвине.
- У меня очень удачный выход на Твердь. Большая часть выходов закрыта их властями, некоторые расположены в глухих местах. А мой, так уж сложилось, используется для контактов. Дело в том, что он выходит прямо во двор Конклава в Ватикане.
- Конклава?
Андрей вздохнул.
- Ты в курсе, что там христианство, внук просвещенности? Так вот христианство это не такое, как у вас или у нас. Никакого Папы Римского, да к тому же непогрешимого, у них нет. Есть Конклав Кардиналов - шесть кардиналов... Пойдем, друг мой!
Вслед за ним я прошел за прилавок, Андрей открыл узенькую дверку в стене и бочком туда протиснулся.
Вот это уже больше походило на жилище функционала, причем старого, обжившегося и обустроившегося. Большая зала с витражными, как в соборе, окнами на все четыре стороны. Сразу в два противоположных друг другу окна било солнце. Точнее - солнца двух миров Веера...
- Ага, - сказал Андрей, заметив мой взгляд. - Там - Твердь. А там - Янус.
- Бывал, - кивнул я. - Знаешь таких таможенниц - Василису и Марту?
- Из вашего мира?
- Да. Их двери выходят на Янус... я прошел от Василисы к Марте.
- В какое время года?
- Недавно. Там ранняя весна была.
- Значит, их выходы далеко от моего. Там, куда выходит моя дверь, сейчас лето... глянь.
Я с любопытством последовал за ним. Янус оставил у меня не только самые отвратительные впечатления, но и гордость: я все-таки выжил в этом негостеприимном мире.
Под витражным окном, бросавшим на пол блики оранжевого и зеленого света, была простая деревянная дверь с мощным засовом. Похоже, открывался засов нечасто - Андрей крякнул, отодвигая его. Потом распахнул дверь и отошел в сторону, предлагая мне полюбоваться результатом.
Я молча остановился на пороге.
За дверью расстилалось желтое песчаное море. Дул горячий сухой ветер, выглаживая равнину, не было ни барханов, ни камешка на песке. Единственное, что радовало взгляд, - небо. Ослепительно синее, чистое, ясное, с сияющим солнечным диском.
- Можно? - спросил я.
- Конечно. Загляни.
Я осторожно вышел за порог, огляделся. Жара мгновенно навалилась на меня. Я обернулся - здесь таможня выглядела старым зданием из обветрившегося песчаника с совершенно неуместным витражным окном наверху. Чуть в сторонке стояли два вкопанных в песок столба, между которыми болталась на ветру веревка.
- Поначалу пытался тут белье сушить, - сказал из дверей Андрей. - Но пересыхает, да и песком пахнет. А вот мясо вялить тут удобно. Мух нет, погода летом всегда ясная. Такой хамон получается - пальчики оближешь!
Кивнув, я вернулся в таможню.
- Ну что, пошли в Твердь, - запирая дверь, сказал Андрей. - С Божьей помощью... - Он перекрестился.
Я, на всякий случай, тоже. Спрашивать про другие миры я не стал.
Дверь в Твердь явно использовалась чаще. Андрей приоткрыл ее. Постоял. Потом начал открывать - медленно, с опаской. Сказал:
- Сам понимаешь... это, по сути, единственный открытый проход в их мир. Все остальные они замуровывают наглухо. А мой - под наблюдением...
За дверью оказался маленький дворик, обнесенный высокой белой стеной. Земля была выложена брусчаткой. В стене - еще одна дверь. И - множество крошечных отверстий, не то амбразур, не то бойниц. Сразу возникло неприятное ощущение, что в отверстия смотрит множество недоброжелательных глаз. И не просто смотрит, но и нацеливает какое-то оружие.
- Добрый день! - громко выкрикнул Андрей. - С миром, во славу Господа!
Дверь в стене открылась. Хорошая охрана, постоянно настороже...
А дальше во дворик вышла самая необычная процессия, которую я мог себе представить.
Я знал, что на нашей Земле Папу Римского охраняют швейцарские гвардейцы в ярких, как клоунские одежды, мундирах - в синие, оранжевые, красные, желтые полосы, идущие с головы до ног. Многие думают, что эти мундиры придумал Микеланджело, другие уверяют, что мундирам всего сто лет, а их автор - капитан швейцарских гвардейцев. На самом деле правы и те, и другие - вояка с задатками модельера опирался на старые эскизы Микеланджело, в свое время отвергнутые консервативными католиками. И когда в дверях замелькали яркие разноцветные костюмы - я не удивился.
Вот только надеты мундиры были не на крепких швейцарских парней, пренебрегших изготовлением часов, шоколада и перочинных ножиков ради чести охранять Папу Римского... ну ладно, в данном случае - Конклав.
Во двор стремительной легкой походкой вбежали молодые девушки - в той самой полосатой форме, в цветных беретиках на голове, с легкими пиками в руках. А у ноги каждой девушки бежала маленькая собачка с длинной шелковистой шерсткой и бантиком на голове!
- Йоркширские терьеры? - воскликнул я.
Гламурная стража остановилась, окружив нас четким полукругом.
- Да, - напряженным голосом ответил Андрей. - Йоркширские терьеры, верные псы кардиналов, собаки-убийцы...
Я захохотал. Представить йорка в виде собаки-охранника было просто невозможно. Любимцы богемной публики, карманные собачки светских дам с Рублевки и подчеркнуто маскулинных актеров вроде Бельмондо - и это собаки-убийцы?
Девушки продолжали смотреть на нас с каменным выражением на лицах. Собаки виляли коротенькими хвостиками.
- Мне нужно поговорить с парламентером! - сказал Андрей, выходя из дверей.
Девушки молчали. Впрочем, обращался Андрей явно не к ним, а к кому-то, оставшемуся за стеной. Прошло с полминуты. Я переминался с ноги на ногу, не переступая на всякий случай порога. Часовщик-таможенник всем своим видом выражал готовность ждать хоть до морковкина заговенья.
Из дверей вышел еще один человек. На сей раз мужчина, и одетый вовсе не в клоунский костюм. Средних лет, немногим старше меня, аккуратный, в цивильной одежде - темные брюки, светлая рубашка, серый шерстяной джемпер. В общем-то его можно было представить хоть на улицах Москвы, хоть в Кимгиме, хоть в Орысултане - он бы нигде и ничем не выделялся.
- Андрей... - Мужчина с дружелюбной улыбкой двинулся к таможеннику.
Похоже, Андрей тоже расслабился. Шагнул навстречу, они пожали друг другу руки и обнялись.
- Рад тебя видеть, мой бедный заблудший друг. - Мужчина засмеялся, как бы призывая не принимать его слова совсем уж всерьез. - Что-то случилось?
- И я рад тебя видеть, Марко. Меня попросили организовать встречу с тобой.
- Кто попросил?
- Знакомый с Демоса. Видимо, уважаемый там человек.
Марко посмотрел на меня, дружелюбно улыбнулся:
- Вы и есть тот уважаемый человек с Демоса?
- Нет, я посланник, - торопливо ответил я. - Меня попросили провести переговоры.
- Переговоры - это хорошее дело, - сказал Марко серьезно. - Слово способно остановить вражду, укрепить дружбу, породить любовь. Слова даны нам, чтобы мы понимали друг друга - даже если это очень трудно... Как вас зовут, юноша?
Я поморщился. Вообще-то меня давно уже не называли юношей.
- Кирилл.
- Очень хорошо. Вы христианин?
- Да.
- Еще лучше. И... вы бывший функционал? - Марко улыбнулся.
Как он это понял?
- Да.
- Очень, очень занятно... Андрей, от имени Конклава я гарантирую посланнику Кириллу безопасность и радушный прием в нашем мире. Как только он выскажет пожелание вернуться, его проводят к вашим дверям.
- Спасибо, Марко, - с явным облегчением сказал Андрей. - Проходи, Кирилл. Успеха тебе в твоих делах, конечно, если они законны и богоугодны!
Он быстренько юркнул за мою спину, что, если честно, не прибавило уверенности в моей безопасности на Тверди.
- А как я их буду понимать? - спросил я, не оборачиваясь.
- Ну, ты же сейчас их понимаешь?
- Сейчас - да, а когда выйду из таможни? Они по-итальянски говорят?
- Никогда не задумывался. - Андрей нахмурился. - Странные вещи говоришь, пасынок предусмотрительности! Проходя через таможню в новый мир, ты получаешь знание языка, это всем известно.
- Ага. - Теперь я понял, что имел в виду Цебриков, говоря, что я "иду через таможню". Так мо
...Закладка в соц.сетях
