Жанр: Фантастика
Уст твоих бурный ветер (делай что должно 2)
...кие дружины. Он не пролил
ни капли крови, но его голос звучит в сердце любого последователя Колесованной
Звезды. Уверен ли ты в том, что нет другого пути? Может, лучше сохранить мир?
- Да как? - вскочил на ноги князь. - Грязные дикари не понимают слов.
Предложение мира для них - лишь признание нашей слабости. Мы лишь подтолкнем их
на решительные действия. Нет, мы должны пройти по их землям огнем и мечом.
Только тогда они снова начнут уважать нас.
- Нападать всегда труднее, чем обороняться, - возразил брат Прашт. - Не проще
ли укрепиться в своих землях и позволить мятежникам обломать свои зубы о
неприступные стены городов?
- Но в Тапаре нет укрепленных городов, если не считать Саламира! - Дзергаш
посмотрел на Настоятеля как на идиота. - Дикари захватят его с налету и окажутся
у наших границ. Они выжгут деревни и погосты по всей земле, а ведь скоро
посевная! Нет посевов - нет урожая, а последние годы и так случились голодными.
Ха! Прятать голову в скорлупу - удел улиток. Мы должны действовать!
- Ну а от меня-то ты что хочешь? - устало спросил старик. - Я войско точно не
поведу. Годы мои не те.
- Мне нужны деньги. Мне не на что содержать войско. Еда вздорожала, а грабить
своих же смердов в походе не дело. Нужно поднимать ополчение, а моя казна пуста.
- Деньги... хм... - брат Прашт задумчиво побарабанил по столу. - Ты думаешь,
у меня денег больше? Верные не слишком-то охотно жертвуют Храму в последнее
время. - Он помолчал, поглаживая седую бороду. - Впрочем, я посмотрю, что можно
сделать. Не скрою, твои слова разумны, да и братья из других княжеств давно
подталкивают меня на решительные деяния. Не нравится мне затея, совсем не
нравится, Дзергаш, мой мальчик, но я помогу тебе. Но вряд ли я наскребу денег
больше, чем на прокорм войска. А вооружишь его ты чем? Дубинами да шестами?
- Уж найду чем, - хищно ухмыльнулся князь. - Значит, по рукам? Не волнуйся,
дядюшка, верну я тебе все долги, да еще и с лихвой.
Он встал и в возбуждении заходил по комнате.
- Мы поставим в песках новые храмы! - его глаза горели лихорадочным блеском.
- Язычники с ярмом на шее склонятся перед невиданным доселе сиянием Колесованной
Звезды! Мы захватим рабов, много рабов, они возделают нам новые поля, и призрак
голода отступит навсегда! Вече выкликнет меня князем до конца моей жизни, потому
что еще никогда в Типеке не сидел такой хозяин, как я! Значит, я пришлю казначея
обговорить детали. Суммы там, сроки. Лады? Только помни - до поры до времени -
никому. Иначе найдется немало трусов, которые постараются помешать мне...
Брат Прашт утвердительно качнул головой и незаметно нажал ногой на скрытую
кнопку. Спустя несколько мгновений в дверь тихо вошел послушник.
- Проводи нашего гостя тем же путем, - приказал Настоятель. Когда князь,
махнув на прощание рукой, вышел в коридор, брат Прашт щелкнул пальцами в
воздухе. Книжные полки отъехали в сторону, и из ниши вышел секретарь.
- Ты все слышал. Отправишь сообщение Комексию и Семлемену, - сухо сказал брат
Прашт. - Князь рвется воевать, но требует денег. Они кашу заварили, им и деньги
добывать. Нет, все-таки не нравится мне это дело, - добавил он вслух, когда
секретарь, поклонившись, вышел. - Ох, не нравится...
Когда Дзергаш спустился в подвал своего загородного владения, Клатт сидел на
пятках и медитировал. Он открыл свои желтые крокодильи глаза и медленно обвел
ими помещение.
- Я слышу твои шаги, князь, - негромко сказал он. - Зажги свет. Ты
договорился со своим шаманом?
- С монахом, сколько раз тебе говорить! - князь стукнул кремнем по кресалу,
поджигая трут. - С монахом! У орков шаманы, а у нас монахи!
- Неважно, князь, - Клатт оскалил свои зубы в полуусмешке. - Мне не интересны
ни люди, ни орки. Народ ходил по земле задолго до них и останется здесь еще
долго после того, как младшие расы исчезнут. Ты не ответил на вопрос.
- Все в порядке, вот привязался! - огрызнулся князь. - Как припекать стало,
так сразу к людям прибежали, словно к мамочке. Тролли, одно слово...
- Если ты еще раз назовешь меня троллем, я вырву тебе глотку! - Клатт
невесомо вскочил на ноги и глыбой навис над отшатнувшимся князем. - Я уже
предупреждал тебя, что ваше слово оскорбительно для Народа. Я пришел сюда через
силу, и если ты продолжишь оскорблять меня и дальше, я крепко задумаюсь, кому
предложить помощь Народа - тебе или твоим врагам!
- Ну ладно, ладно, прости, - отмахнулся ничуть не впечатленный князь. - Я
забыл. В общем, Настоятель пообещал мне денег, но я знаю старого скупердяя.
Монеты лишней не даст. Так что с тебя твой клад, или что ты там имел в виду. Да,
и все-таки лучше бы ты прислал сотню своих тр... э-э-э, сотню своих парней на
подмогу.
- Я же сказал, что обдумаю твое предложение, - надменно заявил тролль. -
Почему вам, людям, все нужно повторять по нескольку раз?
- Ну ладно, ладно, - проворчал князь. - Слышал. Уж и спросить нельзя. Так что
насчет клада?
- Ты получишь драгоценности моего клана через шесть дней, считая от
сегодняшнего. Но помни - твои люди и близко не подойдут к нашим скалам, даже
если вас начнут жрать живьем ваши злые духи. Наши границы неприкосновенны! Не
вздумай нарушить обещание - иначе ты и в самом деле узнаешь, на что способны
воины Народа. На своей шкуре узнаешь. - Он снял с пояса маленькую глиняную
бутылочку и глотнул из нее резко пахнущей жидкости. - Прощай, князь.
Тролль мягким шагом поднялся по лестнице и неслышно выскользнул в темноту.
- Ишь ты, на своей шкуре... - пробормотал князь, глядя ему вслед. - Чешуя ты
лысая, людоед поганый... Погоди, доберемся мы еще до твоих потрохов, дай только
срок. Ладно, с орками за оружие я расплачусь, и за то спасибо...
Зубень сидел под забором и старательно изображал пьяного. Откупоренная
баклага с дрянным вином валялась рядом, щедро оросив содержимым полынь и
чертополох. Соглядатай настороженно вглядывался в щели высокой ограды, но
безуспешно. Несмотря на добрую порцию ночного настоя, он не мог разобрать ни
зги. То ли настой оказался некачественный, то ли выпил он его слишком рано, то
ли тролличьи составы и в самом деле не подходили для людей, но только зеленый
туман скрывал все на расстоянии уже десятка шагов. Оставалось надеяться, что
тайный гость выйдет тем же путем. Если только уже не вышел, днем да через
главные ворота. Но зачем тогда пробираться сюда тайно?
Зубень в очередной раз пожалел, что не захватил с собой сумеречного настоя
предыдущей ночью. По крайней мере, он знал бы, кого или чего ожидать. Сейчас же
оставалось лишь сидеть и надеяться на удачу.
Удача не подвела. Вскоре он различил тихие шаги и насторожился. Соглядатай
вглядывался во тьму, стараясь не шевелиться. Не ровен час, заинтересуются, что
пьянчуга делает под забором княжеского поместья. Но когда фигура появилась в его
поле зрения, он едва заглушил изумленное восклицание. Тролль! Настоящий тролль -
здесь? Невероятно! Тролль, да еще и, судя по повадкам, настоящий мастер Пути.
Зубень жадно смотрел, впитывая в себя все мелочи. Вот огромная фигура почти
бесшумно приближается к забору, перемахивает его одним прыжком и приседает на
корточки, замерев и оглядываясь. Судя по уверенным движениям, ночной гость тоже
испробовал ночного зелья. Во всяком случае, традиционной для троллей куриной
слепотой он не страдал. Если он заметит чужого здесь и сейчас, он, пожалуй,
свернет ему шею. Просто на всякий случай... Соглядатай вжался в заросли полыни,
прекратив дышать.
Пронесло. Не заметив его, тролль выпрямился и размашистым скользящим шагом
двинулся прочь, в глубину леса. Выждав, Зубень осторожно двинулся в
противоположную сторону. Отойдя на сотню шагов, он не выдержал и опрометью
бросился в деревню.
Влетев в избу, он прижался спиной к двери и какое-то время тяжело дышал,
успокаивая колотящееся сердце. Потом, не зажигая света, откинул тяжелую крышку и
осторожно спустился в подполье. Тихий щелчок выключателя, и тусклая лампа
осветила передатчик, заботливо укутанный мешковиной. Зубень щелкнул тумблером,
включая связь, потом склонился к микрофону и тихо, но отчетливо заговорил:
- Ласточка вызывает Обрыв. Ласточка вызывает Обрыв...
Брат Прашт, кряхтя, поднялся с молитвенного коврика. Измученное лицо Пророка
глядело на него со смертного колеса. Неведомый резчик искусно передал не только
боль и страдание, но и непоколебимую убежденность. В темноте глаза Пророка чуть
светились.
- Я выполню Твою волю, о посланник всеблагого Отца-Солнца, - грустно
пробормотал Настоятель. - Моя душа стонет, предчувствуя смерть и кровь, но я не
смею противиться твоей воле. Я сделаю для князя все, что могу.
Глаза Пророка вспыхнули чуть ярче.
- Я знаю, что ты Мой верный сын, - печально произнес образ, и неизъяснимая
прелесть звучала в его голосе. - Бывают времена, когда приходится действовать
вопреки своим чувствам. Я благословляю тебя на подвиг. Иди, и да пребудет с
тобой Мой Свет!
Я уже потерял счет дням, которые мы провели в лесах, на болотах и прочих
малопригодных для жизни местах. По-зимнему мокро, иногда сыплет дождик с мелким
влажным снегом. В те дни, когда почти как весной пригревает солнце, просыпаются
комары. Меня они почему-то не трогают, но Вишка с Кочергой ругаются на чем свет
стоит. Их лица опухают от укусов. Впрочем, они и так опухшие - от скудной
водянистой пищи. Кочерга все время кашляет - он простыл с месяц назад и до сих
пор не может оправиться. Иногда он впадает в жар, и в такие дни мы сидим на
месте, а Вишка поит его какими-то отварами из подножных корней. Если костер
развести не удается из-за сырости, то Кочерга корни просто жует.
Мы опять уходим на юг. Подают неохотно - ближе к весне амбары пустеют.
Взгляды поселян становятся подозрительными - не украли бы мы что. Видно, что
когда-то деревеньки относились к зажиточным, но сейчас ребятишки смотрят на нас
голодными глазами. Мужчин мало - говорят, местный князь объявил сбор ополчения и
сулит хорошие деньги. Говорят также, что воевать собираются весь Сураграш, и что
Четыре княжества уже обновили старые военные союзы. Камуш пока колеблется.
Монахи-храмовники проповедуют на улицах, коричневые рясы истрепаны ветром, в
глазах - фанатичный блеск. Большой войны не миновать, ее предчувствие носится в
воздухе.
Однажды вечером мы останавливаемся в трактире. Я, как всегда, иду колоть
дрова, Вишка с Кочергой возятся по хозяйству. Равнодушный хозяин, до глаз
заросший густой черной бородой, пообещал накормить. Хорошо бы не обманул. С
такого станется заявить, что в первый раз нас видит, и расплатиться тумаками.
Несмотря на вечерний туман и промозглую прохладу, мне быстро становится жарко. Я
сбрасываю зипун, рубаху, но пот все равно струйками катится по спине. Когда
последний чурбак разлетается на части, я выпрямляюсь и вытираю пот со лба,
тяжело отдуваясь. Из-за плетня за мной наблюдает какой-то незнакомый человек. Он
одет по-военному - легкая кольчуга с бляшками поверх толстой стеганой куртки, на
голове стеганый же подшлемник (шлем он держит под мышкой), у бедра болтается
прямая сабля в потертых ножнах.
- Притомился, парень? - не то спрашивает, не то утверждает он. - Ты кто
таков? Что-то я тебя не припомню.
Я пожимаю плечами и машу рукой. Я тоже его не помню, но молчу ведь. Мало ли
кто где встретится...
- Я ответа не слышу! - кажется, он начинает сердиться. - Кто таков? Ну?
- Эй, Беспамятный! - Вишка высовывается из-за угла и машет мне рукой. - Подь
сюды! Хозяин, вишь-ка, лопать зовет. Завтра доколешь.
Я киваю, прислоняю топор к стенке и оглядываю двор. Темнеет. Собирать дрова в
потемках не хочется, и я быстро складываю их в поленницу. Когда я появляюсь на
кухне, Вишка и Кочерга уже приканчивают скудный ужин. Моя долю, однако, они
честно сохранили. Я присаживаюсь на скамью и неторопливо хлебаю жидкую кашу,
заедая ее черствым куском хлеба. Очаг уже почти потух, но от него все еще веет
приятными домашним теплом.
Вскоре в кухню заглядывает хозяин. За ним маячит давешний военный дядька. Они
перебрасываются несколькими словами, потом дядька входит к нам. Он присаживается
на край лавки и молча сопит.
- Ну что, орлы! - наконец произносит он. - Бродяжничаете, значит. Не надоело,
бродяжничать-то?
- Да мы, вишь-ка, всегда по свету бродим, - поясняет Вишка. Он тщательно
вытирает миску куском хлеба и засовывает его в рот, отчего его речь становится
немного невнятной. - А где, мил человек, у нас дом-то? Что не сгорело - быльем
поросло, полынью покрылось. Такая, вишь ты, жисть.
- Жисть, говоришь... - бурчит дядька. - Ну-ну. А мне вот сдается, что просто
ленитесь вы, от работы бегаете. Брюхо на дармовщинку вам набить, и ладно. А
посадские да холопы спины от утра до вечера ломают, гроши вышибают... Ну ладно,
не о том я. Я к чему - денег хотите подработать?
- Как? - настораживается недоверчивый Кочерга. - Че делать-то надо?
- Да ничего особенного, - словоохотливо поясняет дядька. - Тут мы южан
воевать идем, так людишек треба. Они, южане, трусы, от одного нашего вида
разбегаются, вот и надо за ними гоняться, веревками вязать. А за двумя дикарями
погонишься, как известно, ни одного не поймаешь! - он смеется своей шутке. - Вот
и зовем, кто хочет себе в хозяйство работничков на дармовщинку заиметь. Вам это
без надобности, да у них и животы, сказывают, ничего себе. У кого седло серебром
отделано, у кого золотишко припрятано. Да и платит князь воям денежки ой даже
какие неплохие. Ну, не хотите с нами? Вы, я вижу, парни отчаянные, просто орлы.
Представьте, как девки за вами бегать будут, а?
- Не, не надобно, - отрицательно мотает головой Кочерга. - Мы люди мирные, а
дикари, чай, тоже не на дороге свое золотишко нашли. Не по-людски нажитое
отнимать. Так что вы уж без нас как-нибудь, дядя, лады?
- Во-во! - поддерживает Вишка. - Сунет еще такой дикарь ножик в ребра - и
поминай как звали. Да меня и не вспомнит никто, вишь-ка. Не-ет, я уж как-нибудь
и так обойдусь, без седла серебряного.
- Ну, как знаете, - пожимает плечами дядька. - О вас же пекусь. А ты, молчун,
чего в сторону глядишь?
Это он мне. Я и в самом деле гляжу в сторону. Чувствую - Вишка и Кочерга ему
без надобности. Его взгляд, на удивление тяжелый для напускного добродушия, то и
дело задерживается на мне. Я упорно отвожу глаза.
- А он у нас, вишь-ка, по голове стукнутый, - охотно поясняет Вишка. - Мы
его, вишь-ка, посередь обоза разгромленного подобрали. По голове ему, вишь ты,
попало, вот и молчит. Беспамятным, вишь-ка, его кличем, бо ничего не помнит - ни
кто, ни откуда, ни как в обоз попал...
Во мне растет настойчивое желание заткнуть Вишке его говорливую пасть.
Почему-то мне очень не нравится пристальное внимание военного дядьки. Но
отвязаться надо.
- Не хочу! - ворчу я, отправляя в рот последнюю ложку каши. Пришлый какое-то
время смотрит на меня, потом кивает:
- Ну, не хотите - как хотите.
Он грузно поднимается с лавки, но у двери останавливается и оборачивается.
- Вы это... подумайте ночь-то. Мы с парнями тут переночуем, а завтра с
утречка - в дорогу.
Вербовщик, неожиданно вспоминаю я вертящееся на языке слово. Вербовщик.
Пьяный хохот в таверне, веселая компания, талер на дне винной кружки, повязанный
бедолага, теперь уже рекрут поневоле...
Что такое талер?
Что такое рекрут?
Не знаю.
Эпизод приходит в голову, как пузырь болотного газа всплывает на поверхность
- тихо и неожиданно. Картинка тут же смазывается и пропадает, взамен снова
возникает ощущение потери. Найти... Найти... что-то? Или кого-то? В затылке
возникает тупая боль, я обхватываю голову руками, сжимаю виски. Неожиданно все
проходит, и перед глазами возникает образ.
Мужчина, высотой в пять с половиной локтей или около того. Волосы темные, но
не черные, короткие, по-бабьи безусое и безбородое молодое лицо. Непроницаемый
безразличный взгляд, в глубине зрачков мерцают холодные искорки. Он делает шаг,
другой, быстро, но плавно разворачивается на месте, вскидывает руки - не то
защищается, не то нападает. Еще разворот, молниеносный удар кулаком, и тут же
отступление, кувырок через голову... В голове возникают голоса, отдаленные,
странные, словно искаженное эхо в пещере, они произносят знакомые слова,
складывающиеся в незнакомые фразы. Что-то про птиц - ворон, ласточек, воробьев.
Я чувствую, что еще немного - и вспомню все, и вдруг наваждение пропадает. Перед
глазами - снова грязная кухня придорожного трактира, за окном сгущается ночная
темнота, а Вишка с Кочергой озабоченно смотрят на меня.
- Слышь, паря, ты как? - озабоченно спрашивает Кочерга. - Что-то вид у тебя,
словно Пророка вживую увидел. В голове треснуло?
- Ничего... - мучительно произношу я сквозь сжатые зубы. Теперь у меня есть
цель. Я узнаю этого человека в любом обличье, и моя задача - найти его. Найти
как можно быстрее, пока не случилось что-то непоправимое. Завтра утром я должен
уйти на юг, к тем самым дикарям, которых хочет воевать странный дядька-вербовщик
в нечищеной кольчуге. Уйти на юг - мысль бьется в голове, пока я не проваливаюсь
в тяжелый сон, наполненный странными видениями. Утром я попрощаюсь с товарищами,
и уйду в Сураграш. Уйду...
Выполнить задуманное не удается.
Чувство опасности выдергивает меня из сна, но слишком поздно. Тяжелые руки
хватают меня, спеленывают веревками, суют в рот грязный кляп. Рядом, извиваясь,
мычат связанные Вишка и Кочерга.
- Тихо, тихо, парни, - успокаивающе произносит знакомый голос. - Ничего,
переживете. Чем шляться без толку по свету, повоюете немного во славу Типека.
Ты, молчун, воин прирожденный, я тебя насквозь вижу. Грех такой талант в землю
зарывать. Распробуешь воинское дело - потом сам меня поблагодаришь. Ну-ка,
выноси их!
Те же руки грубо подхватывают меня и товарищей, чуть ли не сбрасывают с
сеновала, швыряют в телегу. В светлеющих сумерках видно, как вербовщик
расплачивается с хозяином. Тот равнодушно поглядывает на телегу. Я лежу молча,
не шевелясь. Порвать веревки все равно невозможно, да и испытываю я лишь свое
обычное безразличие. Вчерашняя вспышка чувств прошла бесследно. Больше всего
меня сейчас волнует забившаяся за ворот соломинка. Она колет, а избавиться от
нее я не могу.
Следующие два дня мы трясемся в телеге. Солдаты, сопровождающие вербовщика,
относятся к нам так же безразлично, как и я к ним. Кляпы изо рта вынули и даже
развязали ноги, но бежать все равно не получится. Солдаты зорко следят за нами с
высоты своих коней. Говорливого Вишку несколько раз огрели кнутом - без злобы,
чтобы знал свое место, - и он тоже понял, что пока лучше заткнуться. Кормят
скудно, черствыми пресными лепешками, живот подводит от голода.
К вечеру второго дня добираемся до большого села. Здесь нас заковывают в
железные ошейники, зато развязывают руки. Путы уже не нужны - ошейники с головой
выдадут нас, как беглых рабов. Кто угодно сдаст нас ближайшему стражнику за
мелкую денежку. Почему-то мне кажется, что взять на улице человека и вот так
запросто превратить в раба - неправильно. Но вдруг здесь так принято? Что я
помню после того злосчастного удара по башке? Да и был ли удар? Может, я такой
всегда - хмурый, неразговорчивый, беспамятный. Я видел на улицах убогих и
юродивых. Люди относились к ним с почтением, но никто не удивлялся их безумию и
уродствам. Вдруг я такой же юродивый, только что босиком по навозу не бегаю?
После кузницы вербовщик сдает нас другому, хмурому детине с бритым
подбородком, но длинными, в пядь, усами. Он оценивающе оглядывает нас,
задерживается на мне, потом одобрительно кивает вербовщику.
- Не поминай лихом, молчун, - хлопает тот меня по плечу и уходит.
Нас помещают в большой сарай, где уже томится с полтора десятка таких же
бедолаг. После заката нас скудно кормят совсем уж жидкой овсяной кашей. До ветра
не выпускают, люди справляют свои нужды прямо здесь, в сарае. Вонь стоит жуткая.
Общительный Вишка успевает завязать знакомства сразу со всеми. Я вяло лежу в
углу, слушая нехитрые разговоры. У собранных здесь схожие судьбы. Кто попал в
кабалу за неуплату, кто бежал от непосильной жизни в посаде, кого просто вервь
выдала как самого никчемного и бедного члена общины. За последние месяцы я
навидался таких. Многолетний голод множит ряды бедняков и нищих просто в
геометрической прогрессии. Похоже, связанные с Выпадением перестройки континуума
ударили по Неожиданности куда сильнее, чем предполагалось, и неприятности с
геотектоникой - не самое худшее, чего можно ожидать от грядущего. Экономические
проблемы усиливают политические, а те, в свою очередь, еще более ухудшают
положение в экономике. Остатки агонизирующих регуляторов, основанных на
стремительно тускнеющей пятой силе, тоже не улучшают ситуацию. Замкнутый круг.
Другого метода решения, кроме хаотизации базы и первичного формирования, я не
вижу. И тот человек, что привиделся мне два дня назад, тоже, наверное, не видит.
Но найти его я должен.
Незнакомые слова, сами собой всплывающие в голове, уже не удивляют - я
начинаю привыкать к своим странностям. У меня возникает настойчивое ощущение,
что такое уже случалось и раньше. Вспоминать, однако, не хочется - что-то в
глубине сознания настойчиво удерживает от самокопаний. Я лишь знаю, что рано или
поздно все разъяснится.
Утром нас выстраивают шеренгой и продевают цепь через ушки ошейников. Усач
произносит короткую речь, в которой описывает наши действительные и воображаемые
недостатки. Многие его слова мне незнакомы, но по тому, как морщится Кочерга, я
понимаю, что звучат явно не похвалы. В конце речи усач заявляет, что если кто в
следующую неделю сбежит, он лично найдет беглеца и спустит с него всю шкуру.
Значит, нам идти неделю. Куда? Надеюсь, что на юг. Южане там, а нас гонят на
войну. Или нет?
Перевет тяжело спрыгнул с седла и невольно поморщился. Боль в пятке отдалась
во всем натруженном ездой теле. Он бросил отроку поводья и заковылял к высокому
резному крыльцу. Кумбален, как он заметил краем глаза, за ним не спешил, хмуро и
подозрительно оглядывая двор с высоты конской спины.
Перевет еще не успел дойти до ступеней, а дверь уже распахнулась, явив свету
дородную фигуру Тоймы. Князь Камуша невесело поприветствовал новоприбывших
поднятой рукой и, развернувшись, ушел вглубь дома. Перевет последовал за ним в
большую, но бедно обставленную горницу. Похоже, владение забросили уже давно, и
перед встречей лишь наспех подмели и помыли комнаты. Прибирались явно не
женщины, пыль небрежными полосами лежала тут и там, являя отвращение уборщиков к
своему занятию. И то - заставь гридней пол подметать...
- Садись, княже, - Тойма кивнул на лавку напротив стола. - Сейчас перекусить
принесут, чего ярило послало. Небогато оно нам нынче посылает, но уж не
обессудь.
Тарален - пожилой воин рядом с князем мог быть только Тараленом - крякнул и
отвернулся к тусклому окошку. Сквозь бычий пузырь сочился бледный предвечерний
свет.
- Ничего, - проворчал Перевет. - Небось не оголодаем. Я тож кой-чего с собой
привез, так что до завтра доживем. Ну что, друг, я слыхал, плохи у тебя дела...
- Да и у тебя не лучше! - огрызнулся Тойма. - Словно урожаи у нас по-разному
родятся! Где там твой Кумбален?
Скрипнула дверь, и тушерский воевода бочком протиснулся в комнату.
- Здесь я, - буркнул он. - Авось не потеряюсь в трех соснах.
Он отошел к дальней стене и плюхнулся на лавку. Перевет озадаченно посмотрел
в его сторону, но к себе звать не стал.
- У меня не лучше, Той, - мрачно сказал он. - Если и в этом году неурожай
случится - все, хана Тушеру. На последнем держимся, веничком по амбарам
подметаем. Ладно, весна на носу, мужики как-нибудь выкрутятся. Только бы семена
жрать не начали...
- Так ты объяви, что за такое не только шкуру спустишь - еще и голову
снимешь, - посоветовал Тойма. - Чай, не малые дети, поймут.
- Уже, - отмахнулся куарский князь. - Да толку-то! За всеми не уследишь.
Отсыплют старосте чуток, а потом заявят, что амбар сгорел. Поди проверь! Ну да
недолго сталось продержаться, пару седмиц, не больше. Весну нынче приметы
обещают теплую, можно и раньше сажать начать.
- Ну да, а потом прихватит поздними заморозками, и все. Поминай урожай как
звали...
- Не каркай. Давай лучше к делу. Подкатывались к тебе храмовники? Ну, насчет
войны?
- Ах, вот ты зачем меня сюда дернул... - камушский князь помрачнел еще
сильнее. - Подкатывались, вестимо. Вон, Викена возьми - и от меня не вылазит, и
к Таралену с Сайпаком все время людей подсылает. Несколько дней назад вообще
Таралену предложил против меня пойти. Дескать, князь глуп и своей выгоды не
понимает, а как бы ты умно стал править! Дурак! Мы с Сайпаком с трех лет в одной
компании водимся...
- С четырех, - криво ухмыльнулся Тарален. - Со мной - с трех, а он позже
прибился.
- Ты еще скажи - как сейчас помнишь! - ответно усмехнулся князь. - Ладно, не
о том речь. Прижать дурака-Настоятеля можно, да толку-то. Вон, уже белая сотня
волноваться начала. Смерды потихоньку бунтуют с голодухи. Из посадов мастера
бегут, купцы товар припрятывают, Храм вообще зерно из амбаров куда-то вывез, и
ведь даже не спросишь - куда. Скажу я тебе, братец, много воли мы Храму дали,
ой, много... Помнится, Грет его в кулаке держал, Настоятелей казнил, коли что. А
сейчас поди вздерни Викена! Еще неизвестно, кто кого вздернет...
- Не главная Храм заноза, Той, - поморщился Перевет. - Совсем не главная.
Переживем неурожаи - разберемся и с Храмами. Не переживем - и разбираться некому
будет. Пока же о другом речь. Значит, и к тебе, и ко мне подъезжали насчет
войны. Видно, крепко у храмовников дурость в башке засела. И что делать думаешь?
Так и откажешься?
- Не знаю, Перик, - исподлобья взглянул на него Тойма. - Душа у меня не лежит
воевать, особенно сейчас. Народная война - она тогда хороша, когда мужик видит -
за что. Ежели, скажем, харазги набег устроят, все окрестные села в погоню
подымутся. А так вот, с бухты-барахты, да еще где-то далеко на юге... Боюсь,
разбегутся еще до того, как первые степи увидят.
- Ну, ты совсем на задворках живешь, - Перевет пожевал
...Поділитися у соцмережах
