Жанр: Фантастика
Темная башня 1-4.
...орами. Ни
у него, ни у мальчика не было средств определить время, поэтому минуты и
часы перестали что-либо значить. В определенном смысле Роланд с Джейком
находились вне времени. День мог оказаться неделей, неделя - днем. Ходьба,
сон, скудная еда. Единственным их спутником был неумолчный рев стремнины,
бурившей в камне свою штольню. Они шли вслед за потоком, пили из
безвкусной минеральной глубины. Временами стрелку казалось, будто под
поверхностью проплывают беглые ускользающие огни, похожие на корпусные, но
он полагал, что это лишь картины, рожденные его мозгом, который еще помнил
свет. Все же он предостерег мальчугана, чтобы тот не ступал в воду.
Дальномер в голове у Роланда неуклонно вел их вперед.
Прибрежная тропинка (да, это была ровная, слегка просевшая желобком
тропинка) шла все время вверх, к истоку реки. Через одинаковые промежутки
попадались закругленные каменные столбы с ввинченными в них обвисшими
кольцами - возможно, когда-то здесь привязывали скот или перекладных. На
каждом в плоской стальной фляге торчал электрический факел, но ни в одном
не было ни света, ни жизни.
Во время третьего привала перед ночлегом Джейк убрел чуть в сторону.
К стрелку долетал негромкий разговор камешков, шуршавших под ногами
осторожно ступающего мальчика.
- Аккуратней, - предостерег он. - Тут не видно, где идешь.
- Я ползу. Это... ну и ну!
- Что там? - стрелок пригнулся, коснувшись рукоятки револьвера.
Недолгое молчание. Роланд тщетно напрягал глаза.
- По-моему, это железная дорога, - с сомнением произнес мальчик.
Стрелок выпрямился и медленно пошел на звук голоса Джейка, ощупывая
ногой почву впереди - нет ли ям.
- Сюда. - Лица стрелка мягко коснулась протянутая рука. Джейк
великолепно ориентировался в темноте, лучше, чем сам стрелок. Зрачки
мальчика расширились настолько, что радужка словно бы исчезла: стрелок
увидел это, когда высек скудное пламя. В этой каменной утробе не было
ничего, что могло бы гореть, а принесенное с собой быстро обращалось в
золу. Иногда желание зажечь огонь бывало весьма близко к ненасытному.
Мальчик стоял у закругленной каменной стены, расчерченной уходившими
во мрак параллельными металлическими опорами. Все они были усеяны черными
выпуклостями, которые когда-то, возможно, служили проводниками
электричества. А рядом с этими опорами, внизу, всего в нескольких дюймах
от каменного пола блестели рельсы из светлого металла. Когда-то по ним
проносилось... что? Стрелок мог только воображать, как сквозь царящий
здесь вечный мрак вслед за тревожными глазами прожекторов летят движимые
электричеством черные пулевидные корпуса. Роланд никогда не слышал о таких
вещах. Однако в мире существовали не только демоны, но и скелеты. Однажды
ему повстречался отшельник, получивший полурелигиозную власть над жалкой
толпой скотоводов оттого, что владел старой бензоколонкой. Распластавшись
рядом с насосом и собственнически обхватив его рукой, этот "святой
человек" взахлеб, исступленно читал мрачные, зловещие проповеди. Порой он
помещал между ног соединенное с прогнившим резиновым шлангом, еще не
успевшее потускнеть стальное сопло. Совершенно четкие (хоть и забитые
ржавчиной) буквы на насосе складывались в полную неизвестного смысла
надпись: АМОКО. БЕСПЛАТНЫЙ СВИНЕЦ. Амоко превратился в тотем бога грома, и
Ему поклонялись, совершая полубезумное заклание овец.
Остовы, подумал стрелок. Бессмысленные остовы кораблей в песках,
некогда бывших морями.
А теперь железная дорога.
- Пойдем по ней, - решил он.
Мальчик ничего не сказал.
Стрелок потушил огонь, и они уснули. Когда стрелок проснулся,
вставший раньше него мальчик сидел на рельсе, незряче глядя из темноты.
Точно слепцы, они двинулись по полотну железной дороги - стрелок
впереди, мальчик следом, опять-таки как слепые не отрывая ног от рельса.
Их сопровождал слышный с правой стороны далекий ровный шум стремительно
катившей свои воды реки. Путники шли молча. Так продолжалось в течение
трех периодов бодрствования. Никакой потребности связно мыслить или
строить планы стрелок не ощущал. Спал он без сновидений.
Во время четвертого периода бодрствования, шагая по полотну, они
буквально споткнулись о дрезину.
Стрелок налетел на нее грудью, а мальчик, который шел с другой
стороны, ударился лбом и с криком упал.
Стрелок немедленно высек огонек.
- С тобой все в порядке? - Слова прозвучали резко, почти зло, и
Роланд поморщился.
- Да. - Неуверенно державшийся за голову мальчик встряхнул ею -
убедиться, что не солгал. Они обернулись посмотреть, на что наткнулись.
На рельсах безмолвно стояла плоская металлическая площадка. Посреди
площадки торчал рычаг. Смысл увиденного стрелок уловил не сразу, зато
мальчик мигом понял, что к чему.
- Это дрезина.
- Что?
- Дрезина, - нетерпеливо повторил Джейк. - Как в старом кино.
Смотрите.
Он подтянулся, влез на тележку и пошел к рукоятке. Ему удалось отжать
рычаг книзу, но оказалось, что нужно налегать на него всей тяжестью. Джейк
коротко охнул. Дрезина бесшумно, словно время не коснулось ее,
продвинулась по рельсам на фут.
- Тяжеловато идет, - сказал мальчик таким тоном, словно извинялся.
Стрелок тоже забрался на платформу и толкнул рукоять вниз. Дрезина
послушно двинулась вперед, потом остановилась. Под ногами ощутимо
поворачивался приводной вал. Операция доставила Роланду удовольствие -
после колонки с постоялого двора дрезина была первым виденным им за долгие
годы дряхлым механизмом, который и по сию пору работал исправно, - но
одновременно встревожила. Дрезина настолько быстрее доставила бы их к
месту назначения... "Опять поцелуй-проклятье", - подумал стрелок и понял:
то, что они найдут эту дрезину, тоже входило в намерения человека в
черном.
- Ловко, а? - сказал мальчик полным отвращения голосом.
- Что такое кино? - снова спросил стрелок.
Джейк по-прежнему не отвечал. Они стояли в черной тишине, словно в
склепе, которого бежала жизнь. Стрелок слышал только, как трудятся внутри
его тела органы, да дыхание мальчика. Больше ничего.
- Вы станете с одной стороны. Я - с другой, - сказал Джейк. - Пока
она не покатит как следует, вам придется качать самому. Потом я смогу
помогать. Сперва качнете вы, потом я. Так и поедем. Понятно?
- Понятно, - ответил стрелок. Его руки были беспомощно сжаты в
кулаки: отчаяние и безысходность.
- Но, пока она не покатит как следует, вам придется качать одному, -
повторил мальчик, глядя на него снизу вверх.
Стрелку вдруг живо представился Большой Зал год спустя после
Весеннего Бала, после мятежей, гражданской войны, вторжения - абрис
горбатых развалин, громадные остовы разбитых и раздробленных стен,
обломки. Следом пришло воспоминание об Элли из Талла: пули швыряли женщину
со шрамом из стороны в сторону, разрывали тело, отнимая жизнь. Потом
возникло посиневшее в смерти лицо Джейми, искаженное и залитое слезами
лицо Сьюзан. Все мои старые друзья, подумал стрелок, и его губы тронула
отталкивающая улыбка.
Набрав скорость - ведь больше не нужно было искать дорогу ощупью -
они катили сквозь тьму. Стоило только согнать с дрезины неповоротливость,
обретенную за эпоху забвения, и тележка пошла плавно, как по маслу.
Мальчик силился внести свою лепту, и стрелок позволял ему ненадолго
сменять себя, но главным образом качал сам, размашисто поднимая и опуская
руки, так, что тянуло грудные мышцы. Попутчицей им была река; шум воды,
доносившийся справа, то приближался, то отдалялся. Один раз он превратился
в оглушительный, громоподобный гул, точно поток пронес свои воды через
притвор доисторического собора. Один раз почти полностью пропал.
Скорость и ветер в лицо, рожденный движением, словно заменили зрение
и вновь поместили путников в рамки времени и предметных связей. По оценке
стрелка дрезина делала примерно от десяти до пятнадцати миль в час, все
время по полого, почти незаметно идущему в гору склону, который
предательски измотал его. Когда они сделали остановку, Роланд уснул как
убитый. Провизии опять почти не осталось, но ни стрелка, ни мальчика это
не тревожило.
Напряженность надвигающейся кульминации была для стрелка такой же
неощутимой, но такой же реальной и так же нарастающей, как усталость от
того, что он гнал дрезину вперед. Близилось завершение начала. Роланд
чувствовал себя актером, помещенным на главную сценическую площадку за
считанные минуты до подъема занавеса: он занял свое место, держа в голове
первую реплику, и слышал, как хрустит программками и устраивается в
креслах невидимая аудитория. Он жил с тугим аккуратным мячиком жуткого
ожидания в животе и приветствовал занятие, которое позволяло ему забыться
сном.
Мальчик разговаривал все меньше и меньше, но на привале, за один
период сна до нападения Мутантов-Недоумков, с изрядной долей робости
спросил у стрелка, как тот стал взрослым.
Зажав в зубах самокрутку, сократившую и без того тающий запас табака,
стрелок налегал на рычаг. Когда мальчик задал свой вопрос, Роланд вот-вот
готов был соскользнуть за грань сна, как обычно, бездумного.
- Почему тебе хочется это знать? - спросил он.
Тон мальчика был странно упрямым, словно скрывал смущение.
- Просто так. - И, помолчав, Джейк добавил: - Мне всегда было
интересно, как становишься взрослым. Почти все это враки.
- Не то чтобы я рос-рос и вырос, - сказал стрелок. - Я не вымахал во
взрослого сразу, в один миг. Я взрослел понемножку, нынче здесь, завтра
там. Однажды я видел повешение. И в этот миг чуть-чуть повзрослел, хотя
тогда не понял этого. Двенадцать лет назад в местечке под названием
Кингстаун я бросил девушку. Вот тебе еще один такой миг. Но случалось это
всегда без моего ведома - я понимал, что стал взрослее, только потом. - Он
с некоторой тревогой понял, что уклоняется от ответа, и без особой охоты
продолжил: - Полагаю, что посвящение в мужчины тоже было лишь одним из
таких мгновений. Формальностью. Можно сказать, стилизацией, как танец. -
Роланд отталкивающе рассмеялся. - Как любовь. Вся моя жизнь была любовь и
угасание.
Мальчик ничего не сказал.
- То, что ты мужчина, требовалось доказать в бою, - начал стрелок.
Лето и зной.
Август, явившийся в этот край любовником-вампиром, губил землю и
урожаи фермеров-арендаторов, обращая нивы города-замка в белые, бесплодные
пространства. Несколькими милями дальше, на западе, близ границ, где
кончался цивилизованный мир, уже начались бои. Все сводки были плохими,
однако все они бледнели перед жарой, опустившейся на столицу. В загонах на
скотных дворах лежали, лениво развалясь, коровы с бессмысленными глазами.
Свиньи апатично похрюкивали, забыв о подступающей осени и уже наточенных
ножах. Люди, как водится, сетовали на налоги и воинскую повинность, но под
равнодушно-страстной игрой политиков таилась пустота. Центр износился
будто тряпичный коврик, по которому ходили, который вытряхивали, стирали,
развешивали и сушили. Шнуры и ячейки сети, удерживавшей на груди мира
последний самоцвет, расползались. Все разваливалось. Тем летом, летом
грядущего затмения, земля затаила дыхание.
Мальчик лениво шел по верхнему коридору каменной резиденции - своего
родного дома, - не понимая, но чувствуя, что происходит. Он тоже был
опустошен и опасен.
С тех пор, как повесили повара - того, что всегда умел найти для
голодных ребятишек кусок-другой, - прошло три года, и мальчик вырос. Ему
сравнялось четырнадцать. Сейчас, когда его тело прикрывали лишь выгоревшие
штаны из грубого хлопка, было заметно: мальчик уже так широк в плечах и
длинноног, что еще совсем немного, и он достигнет пропорций
Роланда-взрослого, Роланда-мужчины. В постель с женщиной он еще не
ложился, но две младшие замарашки купца из Вест-Тауна уже строили ему
глазки. Не оставшись к этому равнодушным, мальчик еще сильнее ощутил в
себе этот отклик теперь. Даже в прохладе коридора Роланд чувствовал, что
весь в поту.
Впереди находились покои матери. Роланд равнодушно приблизился к ним,
намереваясь попросту пройти мимо и подняться на крышу, где его ожидали
слабый ветерок и наслаждение, сокрытое в собственной руке.
Он уже миновал дверь, когда чей-то голос окликнул:
- Эй, ты. Мальчик.
Мартен, чародей. Подозрительная небрежность, с которой он был одет,
вывела мальчика из равновесия: черные штаны из плотной тяжелой ткани,
тесные почти как лосины, расстегнутая до середины груди белая рубашка,
взъерошенные волосы.
Мальчик молча поглядел на него.
- Заходи, заходи! Не стой в коридоре! Твоя матушка хочет говорить с
тобой. - Губы Мартена улыбались, но в чертах лица сквозило более глубокое,
более сардоническое веселье. Под ним же была лишь холодность.
Но мать как будто бы не хотела видеть мальчика. Она сидела в кресле с
низкой спинкой у большого окна в центральной гостиной своих покоев, той,
что выходила на накаленный пустой камень центрального внутреннего двора, и
была в свободном домашнем платье. На сына она взглянула только раз -
быстрая, мерцающая, печальная улыбка, подобная осеннему солнцу на воде
ручья. Во время дальнейшего разговора она внимательно изучала свои руки.
Теперь Роланд редко виделся с ней, призрак колыбельных песенок почти
изгладился из памяти. Мать была чужой - но возлюбленной чужой. Он испытал
неопределенный страх, а следом родилась чистой воды ненависть к Мартену,
правой руке отца (или наоборот?).
И, разумеется, уже пошли пересуды, пустая болтовня, к которой, как
честно думал мальчик, он оставался глух.
- Как ты? Все в порядке? - тихо спросила мать, разглядывая свои руки.
Мартен стоял рядом (тяжелая рука у соединенья белоснежной шеи с
белоснежным плечом вызывала чувство неловкости) и посмеивался над обоими.
От этой улыбки его карие глаза потемнели до черноты.
- Да, - ответил мальчик.
- Учеба идет хорошо?
- Стараемся, - сказал он. И мать, и сын знали: он не блещет умом, как
Катберт, и даже не так смышлен, как Джейми. Роланд соображал туго и брал
не сметкой, а упорством.
- А Давид? - Она знала, как сын привязан к соколу.
Мальчик поднял глаза на Мартена, который по-прежнему наблюдал за
происходящим с отеческой улыбкой.
- Он миновал пору расцвета.
Мать, кажется, поморщилась; лицо Мартена на мгновение словно бы
омрачилось, пальцы крепче сжали ее плечо. Потом мать устремила взгляд в
знойную белизну дня, и все стало, как прежде.
Шарада, подумал мальчик. Игра. Кто играет с кем?
- У тебя на лбу шрам, - проговорил Мартен, продолжая улыбаться. -
Собираешься стать бойцом, как отец, или попросту неповоротлив?
На сей раз мать действительно поморщилась.
- И то, и другое, - ответил мальчик. Он уверенно взглянул на Мартена,
и на губах заиграла неприятная улыбка. Даже здесь, в покоях, было очень
жарко.
Мартен вдруг перестал улыбаться.
- Теперь можешь идти на крышу, мальчик. Мне кажется, у тебя там дела.
Но Мартен неправильно понял, недооценил. До сих пор они говорили на
низком наречии, пародии на непринужденность. Теперь же мальчик блеснул
Высоким Слогом:
- Матушка еще не отослала меня, смерд!
Лицо Мартена перекосилось, словно от удара арапником. Мальчик услышал
как мать страшно, горестно ахнула. "Роланд!"
Но обидная улыбка удержалась. Он шагнул вперед.
- Выкажи мне свою верность, как подобает вассалу пред господином,
смерд! Именем моего отца, коему ты служишь!
Мартен, не отрывая от Роланда взгляда, в котором читалось явное
недоверие, ласково проговорил:
- Ступай. Ступай, дай волю руке.
Улыбаясь, мальчик вышел.
Затворив дверь и отправляясь обратно той же дорогой, что пришел, он
услышал причитания матери. Словно рыдал баньши.
Потом послышался смех Мартена.
Шагая на испытание, Роланд продолжал улыбаться.
Вернувшийся от торговок Джейми, увидев пересекающего тренировочный
плац мальчика, побежал пересказать ему самые последние сплетни о
кровопролитии и беспорядках на западе, но отступил в сторону, так и не
проронив ни слова. Джейми и Роланд знали друг друга с пеленок. Бывало
всякое: и подначки "на слабо", и беззлобные потасовки, а уж исследовать
стены, в которых родились, мальчишки пускались добрую тысячу раз.
Мальчик, неприятно усмехаясь, широким шагом прошел мимо. Незрячие
глаза неподвижно смотрели в одну точку. Роланд направлялся к хижине Корта,
где задернутые шторы отражали натиск свирепого послеполуденного зноя.
После обеда Корт, старый кот, ложился вздремнуть, чтобы вечером можно было
в полной мере насладиться набегом на лабиринт грязных борделей в той части
города, где жил простой люд.
Внезапный сполох интуиции - и Джейми понял. Он понял, что должно
произойти, и, объятый страхом и исступленным восторгом, разрывался, не
зная, следовать ли за Роландом, или бежать за остальными.
Потом транс Джейми прервался, и мальчуган бегом кинулся к главному
зданию, пронзительно крича: "Катберт! Аллен! Томас!" На жаре его крик
казался жалким, тонким. Все они давным-давно знали (ничем, впрочем, своего
знания не выдавая, как это умеют мальчишки), что первым рискнет Роланд. Но
так скоро? Это было слишком.
Страшная ухмылка Роланда заводила Джейми гораздо сильнее любых вестей
о войнах, мятежах и колдовстве. Это было больше, чем слова, вытолкнутые из
беззубого рта над засиженными мухами кочешками салата.
Роланд прошел к хижине своего учителя и пинком распахнул дверь. Та со
стуком отлетела, ударилась о простую грубую штукатурку стены и отскочила
обратно.
Ему еще не доводилось бывать здесь. Вход открывался в аскетически
простую кухню, прохладную, небеленую. Стол. Два стула с прямыми спинками.
Два шкафа со множеством дверок и ящиков. На полу - выцветший линолеум;
черные дорожки тянутся от вделанного в пол ледника к столу и к высокой
разделочной стойке, где висят ножи.
Вот оно, уединенное прибежище государственного мужа. Последний оплот
сгинувшей трезвости не знающего удержу полночного гуляки - мальчишек трех
поколений дарил он суровой, без сантиментов, любовью, а кое из кого даже
сделал стрелков.
- Корт!
Роланд пнул стол. Пролетев через кухню, тот врезался в разделочную
стойку. Висевшие на специальной доске ножи посыпались со стены и легли
сверкающими бирюльками.
В другой комнате послышалось неясное шевеление, кто-то полусонно
откашлялся. Мальчик не входил, зная, что это притворство, что Корт в
соседней комнате проснулся сразу же и сейчас, блестя единственным глазом,
стоит у двери, поджидая незваного гостя, чтобы сломать опрометчивому
визитеру шею.
- Корт! Ты мне потребен, смерд!
Теперь мальчик говорил Высоким Слогом, и Корт широко распахнул дверь.
Он был в одних трусах из тонкой ткани - приземистый мужик с ногами
колесом, от темени до пят изрытый шрамами, сплошь покрытый жгутами мышц.
Выпирал круглый живот. Мальчик по собственному опыту знал, что это -
упругая сталь. Под лысым, испещренным вмятинами, шишковатым черепом
сердито сверкал единственный зрячий глаз.
Мальчик церемонно отсалютовал.
- Довольно ты учил меня, смерд. Сегодня я дам тебе урок.
- Ты поспешил, плаксивое отродье, - небрежно ответил Корт, однако
тоже Высоким Слогом. - По моему сужденью, на пять лет. Я спрошу лишь
единожды. Отступишься?
Мальчик только улыбнулся все той же страшной, неприятной улыбкой. Для
Корта, двунадесять раз видавшего улыбки под алыми небесами залитых кровью
полей чести и бесчестья, такого ответа было довольно - возможно, иному он
бы не поверил.
- Увы, - рассеянно произнес учитель. - Ты был самым многообещающим
моим учеником... что скрывать, лучшим за четверть века. Печально будет
увидеть тебя сломленным, зашедшим в тупик. Впрочем, мир сдвинулся с места.
Черные дни уже в седле.
Мальчик опять ничего не сказал (потребуйся сейчас сколько-нибудь
вразумительное объяснение, он не сумел бы его дать), но жуткая улыбка
впервые немного смягчилась.
- Но все ж, - угрюмо проговорил Корт, - кровное родство есть кровное
родство, творятся на западе бунты и колдовство или нет. Я твой раб, отрок.
Признаю тебя господином и всем сердцем покоряюсь, пусть даже в первый и
последний раз.
И Корт, который потчевал Роланда тумаками, зуботычинами, пинками,
избивал в кровь, бранил, осмеивал и обзывал "сущим сифилисом", опустился
на одно колено и склонил голову.
Мальчик с удивлением коснулся загрубелой, уязвимой плоти его шеи.
- Поднимись, смерд. В любви.
Корт медленно встал - возможно, бесстрастная маска крупных черт
скрывала обиду.
- Пустая трата сил. Отступись, отрок. Я нарушаю собственный зарок.
Отступись и жди!
Мальчик ничего не сказал.
- Куда как славно. - Тон Корта стал сухим и деловитым. - Час сроку.
Оружие по твоему выбору.
- Ты принесешь свой посох?
- Как всегда.
- Многих ли посохов тебя уже лишили, Корт? - Это было равносильно
тому, чтобы спросить, сколько мальчиков, вступив на квадратный двор за
Большим Залом, вернулось новоиспеченными стрелками.
- Сегодня и одного не лишат, - медленно промолвил Корт. - Сожалею.
Расплата для излишне нетерпеливого и для недостойного одна. Разве не
можешь ты повременить?
Мальчик вспомнил, как стоял над ним Мартен, высокий, точно горы.
- Нет.
- Прекрасно. Какое оружие ты изберешь?
Мальчик ничего не сказал.
Улыбка Корта обнажила неровный ободок зубов.
- Довольно мудро для начала. Через час. Понимаешь ли ты, что по всей
вероятности не увидишь более ни прочих, ни отца, ни сего замка?
- Мне ведомо, что значит изгнание, - тихо сказал мальчик.
- Ступай же.
Мальчик ушел, не оглядываясь.
В промозглом подвале под овином царила обманчивая прохлада и пахло
паутиной и грунтовыми водами. Освещенный вездесущим солнцем, он не впитал
ни капли дневной жары. Здесь мальчик держал своего сокола, и птице,
кажется, было довольно удобно.
Давид состарился и больше уже не охотился в небе. За три года его
оперение утратило сияющую звериную яркость, но глаза по-прежнему
оставались такими же неподвижными и пронзительными, как всегда. Говорили,
будто с соколом нельзя подружиться - разве что ты и сам сокол, временный
гость на земле, одинокий, не имеющий друзей и не нуждающийся в них. Сокол
не платит нравственности никакой монетой.
Теперь сокол Давид был стар. Мальчик надеялся (или для того, чтобы
надеяться, ему недоставало воображения? Возможно, он просто знал?), что
сам он - молодой сокол.
- Хэй, - негромко позвал он и протянул руку к насесту, от которого
тянулась привязь.
Сокол ступил на руку мальчика и стал без движения. Он был без
клобучка. Свободной рукой мальчик полез в карман и выудил кусочек сушеного
мяса. Проворно выхватив угощение из пальцев мальчика, сокол заставил мясо
исчезнуть.
Мальчик принялся осторожно гладить Давида. Если бы Корт увидел это,
то скорее всего, не поверил бы... но Корт не верил и тому, что время
мальчика пришло.
- Наверное, сегодня ты умрешь, - сказал Роланд, продолжая поглаживать
птицу. - Ты, наверное, станешь жертвой, как все те птахи, на которых мы
тебя натаскивали. Помнишь? Нет? Неважно. С завтрашнего дня сокол - я.
Давид стоял у него на руке - безмолвный, немигающий, равнодушный к
своей жизни и смерти.
- Ты стар, - задумчиво проговорил мальчик. - И, возможно, не друг
мне. Даже год назад ты предпочел бы этому кусочку мяса мои глаза, разве не
так? Корт, небось, будет смеяться... Но если сойтись достаточно близко...
ну, что, птица? Годы или дружба?
Давид не отвечал.
Мальчик надел на Давида клобучок, нашарил захлестнутые петлей за край
насеста путы и с соколом на руке вышел из овина.
Двор за Большим Залом был, собственно, вовсе не двором, а лишь
зеленым коридором, стены которого образовывали хитросплетения сильно
разросшейся живой изгороди. Для обряда посвящения в мужчины он
использовался с незапамятных времен, задолго до Корта и его
предшественника, принявшего здесь смерть от колотой раны, нанесенной не в
меру рьяной рукой. Многие мальчики покидали коридор мужами, через
восточный выход, откуда всегда появлялся учитель. Этой своей оконечностью
двор выходил прямо на Большой Зал, в мир света со всеми его интригами и
достижениями цивилизации. Многие же - таких было гораздо больше - избитые
и окровавленные, крадучись, убирались прочь через западный вход, откуда
надлежало заходить юнцам. Им предстояло навеки остаться отроками. Западный
выход смотрел на лачуги поселенцев и горы, за которыми лежали непроходимые
варварские леса, а дальше - пустыня. Ставший мужчиной мальчик продвигался
от тьмы и невежества к свету и грузу ответственности. Побежденный же мог
только во веки веков отступать. Коридор был ровным и зеленым, как игровое
поле. Точно пятьдесят ярдов длиной.
Обычно оба входа бывали забиты взбудораженными зрителями и
родственниками, поскольку посвящения вычислялись заранее, как правило, с
большой точностью: чаще всего совершеннолетие приходилось на восемнадцать
лет (тот, кто не прошел своего испытания к двадцати пяти годам, обычно
соскальзывал в безвестность и становился свободным землевладельцем, не в
силах взглянуть в лицо жестокой - "все-или-ничего" - реальности поля и
испытания). Но в тот день там были только Джейми, Катберт, Аллен и Томас.
Не пряча испуга, они, разинув рты, сгрудились у входа для мальчиков.
- Оружие, балбес! - страдальчески прошипел Катберт. - Ты забыл
оружие!
- Оно при мне, - от
...Поділитися у соцмережах
