Жанр: Фантастика
Темная башня 1-4.
...х подошел, нагнулся, подобрал золотой и прищурился, глядя на
стрелка. Ему на глаза попались портупеи, и он кисло кивнул.
- Ты хочешь, чтоб я приютил его. Надолго?
- На ночь. Может быть, на две. Может, больше.
- Сдачи с золотого у меня нету.
- Я и не прошу.
- Тридцать сребреников, - пробурчал конюх.
- Что?
- Ничего. - Конюх подцепил уздечку и повел мула в сарай.
- Почисти его! - крикнул стрелок. Старик не обернулся.
Стрелок вышел к мальчишкам, сидевшим на корточках вокруг кольца для
игры в шарики. Весь процесс мены они пронаблюдали свысока, с презрительным
интересом.
- Как играется? - общительно спросил стрелок.
Никто не ответил.
- Вы здешние, городские?
Ответа не было.
Один из мальчишек вынул изо рта загнутую под безумным углом
самокрутку, свернутую из кукурузного султана, крепко зажал в руке зеленый
шарик с черными прожилками - "кошачий глаз" - и пустил его в очерченный на
земле круг. Шарик ударил по "ворчуну" и выбил его за черту. Подобрав
"кошачий глаз", мальчишка приготовился бить снова.
- Есть в этом поселке харчевня? - поинтересовался стрелок.
Один из ребят, самый младший, поднял голову и посмотрел на него. В
углу рта у мальчугана красовалась огромная лихорадка, а глаза еще не
утратили простодушия. Их до краев заполняло потаенное, смешанное с
интересом удивление - это было трогательно и пугало.
- У Шеба можно съесть кусок мяса.
- В вашем трактире?
Мальчонка кивнул, но ничего не сказал. Глаза его товарищей сделались
недобрыми, враждебными.
Стрелок коснулся полей шляпы.
- Весьма признателен. Приятно знать, что в этом поселке у кого-то еще
хватает мозгов, чтоб говорить.
Он прошел мимо них, взобрался на тротуар и двинулся в сторону центра,
к заведению Шеба. За спиной раздавался чистый презрительный голос другого
мальчишки - еще совсем детский дискант: "Травоед! Давно трахаешь свою
сестру, Чарли? Травоед!"
Перед заведением Шеба подмаргивали три яркие лампы - одна была
прибита над перекошенными двустворчатыми дверями, две других располагались
по обе стороны от них. Припев "Джуда" мало-помалу затих, на пианино
забренчали другую старинную балладу. Голоса шелестели невнятно, как
рвущиеся нити. Стрелок на миг задержался у дверей, заглядывая внутрь.
Посыпанный опилками пол, возле столов на шатких ножках - плевательницы.
Дощатая стойка на козлах для пилки дров. Захватанное липкое зеркало за
стойкой отражало тапера - вертящаяся табуретка придавала его спине
неподражаемую сутулость. Переднюю панель пианино убрали, так что можно
было смотреть, как во время игры на этом новейшем техническом достижении
вверх и вниз ходят соединенные с деревянными клавишами молоточки. За
стойкой стояла трактирщица, светловолосая женщина в грязном синем платье.
Одна бретелька была заколота английской булавкой. В глубине помещения вяло
выпивали и играли в "Глянь-ка" человек шесть городских. Еще с полдюжины
местных неплотной кучкой сгрудились у пианино. Четверо или пятеро - у
стойки. И рухнувший лицом на стол у двери старик с буйной седой шевелюрой.
Стрелок вошел.
Головы повернулись. Стрелка и его оружие осмотрели. На мгновение
воцарилась почти полная тишина - лишь равнодушный ко всему тапер, не
обращая внимания на вновь прибывшего, легко касался клавиш. Потом женщина
вытерла стойку, и все вернулось на круги своя.
- Глянь-ка, - сказал в углу один из картежников, подкладывая в пару к
червонной тройке четверку пик. Больше карт у него на руках не было. Тот,
кто положил червонную тройку, выругался и передал ему свою ставку, после
чего настала очередь следующего игрока.
Стрелок приблизился к стойке.
- Тут можно разжиться мясцом? - спросил он.
- А как же. - Женщина взглянула ему в глаза. Должно быть, когда-то
она была хороша, но теперь лицо стало бугристым, а по лбу змеился
сине-багровый шрам. Она густо запудривала его, но это скорее привлекало к
шраму внимание, нежели маскировало его. - Правда, задорого.
- Представляю. Дай-ка три порции да пива.
Снова неуловимая перемена в общей атмосфере. Три порции мяса. Рты
наполнились слюной, языки заворочались, медленно и сладострастно подбирая
ее. Три порции.
- Это обойдется тебе в пять зелененьких. Вместе с пивом.
Стрелок выложил на стойку золотой.
Все взгляды обратились к монете. За стойкой, слева от зеркала, стояла
жаровня с медленно тлеющими углями. Женщина скрылась в небольшой
комнатушке позади нее и вернулась с листом бумаги, на котором лежало мясо.
Не слишком щедрой рукой она отрезала три ломтя и бросила на огонь. От
жаровни поднялся умопомрачительный запах. Стрелок стоял, сохраняя
бесстрастное равнодушие и лишь краешком сознания отмечая, что пианино
запинается, картежники сбавили темп, а завсегдатаи заведения бросают на
него косые взгляды.
Заходящего со спины мужчину стрелок заметил на полпути, в зеркале.
Тот был почти абсолютно лыс и сжимал рукоять громадного охотничьего ножа,
на манер кобуры прикрепленного петлей к поясу.
- Иди сядь, - спокойно сказал стрелок.
Мужчина остановился. Верхняя губа непроизвольно вздернулась, как у
пса, и на миг стало тихо. Потом он двинулся обратно к своему столику.
Восстановилась прежняя атмосфера.
Пиво подали в высоком стеклянном бокале с трещиной.
- Сдачи нету, - задиристо объявила женщина.
- Я и не жду.
Она сердито кивнула, словно такая, пусть даже выгодная ей,
демонстрация толстого кошелька разгневала ее. Однако золотой взяла, и
минутой позже на мутной, плохо вымытой тарелке появились еще сырые по
краям ломти мяса.
- Соль у вас водится?
Пошарив под стойкой, женщина выдала ему соль.
- Хлеб?
- Нету.
Стрелок знал, что это неправда, но не стал развивать тему. Лысый
пялил на него синюшные глаза. Лежавшие на треснувшей, выщербленной
столешнице руки сжимались и разжимались. Ноздри мерно раздувались.
Стрелок степенно, почти ласково принялся за еду. Он кромсал мясо,
отправляя куски в рот, и старался не думать о том, что говядину удобнее
резать, добавив к вилке кое-что еще.
Он почти все съел и уже созрел для того, чтобы взять еще пива и
свернуть папиросу, когда на плечо ему легла рука.
Стрелок вдруг осознал, что в комнате снова стало тихо, и различил
вкус сгущавшегося в воздухе напряжения. Обернувшись, он уперся взглядом в
лицо того человека, который спал у двери, когда он заходил. Лицо это было
ужасно. От него исходили отвратительные прогорклые миазмы - запах
бес-травы. Глаза были глазами проклятого - остекленелые, неподвижные и
сверкающие глаза человека, который смотрит и не видит; глаза, вечно
обращенные внутрь, в бесплодный ад неуправляемых грез, грез, спущенных с
привязи, поднимающихся из зловонных трясин подсознания.
Женщина за стойкой издала негромкий стон.
Потрескавшиеся губы покривились, раздвинулись, обнажили позеленевшие
замшелые зубы, и стрелок подумал: "Да он не курит. Он ее жует. Ей-богу,
жует". И тут же, следом: "Это мертвец. Он, должно быть, мертв уже год". И
сразу: "Человек в черном".
Они не сводили друг с друга глаз - стрелок и человек, шагнувший за
грань безумия.
Старик заговорил, и ошарашенный стрелок услышал, что к нему
обращаются Высоким Слогом:
- Сделай милость, дай золотой. Один-единственный. Потешиться.
Высокий Слог. На миг рассудок стрелка отказался постичь услышанное.
Прошло столько лет - века, Боже правый, тысячелетия! Никакого Высокого
Слога больше не было, он остался один - последний стрелок. Остальные...
Он потрясенно полез в нагрудный карман и извлек золотую монету.
Растрескавшаяся исцарапанная рука потянулась за ней, обласкала, подняла
кверху, чтобы в золоте отразилось яркое коптящее пламя керосиновых ламп.
Посланница цивилизации, монета, гордо заблестела - золотисто-красноватый,
кровавый отблеск.
- Ахххххх... - Невнятный удовлетворенный звук. Покачиваясь, старик
развернулся и двинулся назад к своему столику, держа монету на уровне
глаз, поворачивая то так, то эдак, пуская зайчики.
Заведение быстро пустело. Створки дверей бешено ходили туда-сюда.
Тапер громко захлопнул крышку инструмента и, словно персонаж комической
оперы, широченным шагом вышел следом за остальными.
- Шеб! - пронзительно крикнула ему вслед женщина. В ее тоне смешались
страх и сварливость. - Шеб, вернись! Да будь оно все проклято!
Тем временем старик вернулся за свой столик и волчком закрутил монету
на выщербленных досках, не спуская с нее бессмысленного завороженного
взгляда безжизненных глаз. Он запустил ее второй раз, третий, и его веки
отяжелели. Четвертый - и голова старика пристроилась на стол раньше, чем
монета остановилась.
- Вот так вот, - тихо и яростно проговорила женщина. - Ты выжил мне
всех клиентов. Доволен?
- Они вернутся, - сказал стрелок.
- Нет, нынче вечером их уж не жди.
- Кто он?.. - Стрелок указал на травоеда.
- Поди и... - Она завершила команду описанием невероятного способа
мастурбации.
- Я должен знать, - терпеливо проговорил стрелок. - Он...
- Занятно он с тобой толковал, - перебила она. - Норт отродясь так не
говорил.
- Я ищу одного человека. Ты должна бы его знать.
Женщина уставилась на него. Гнев утихал, уступая место сперва
догадкам, потом - сильному влажному блеску, который стрелок уже видел.
Шаткое строение задумчиво потрескивало. Вдалеке истошно залаяла собака.
Женщина поняла, что он знает, и блеск сменился безнадежностью, тупым,
безгласным желанием.
- Мою цену ты знаешь, - сказала она.
Стрелок не сводил с нее глаз. Темнота скрыла бы шрам. Женщина была
довольно худа, и сделать дряблым все ее тело не сумела ни пустыня, ни
песок, ни тяжелая однообразная работа. А когда-то она была хорошенькой,
может быть, даже красивой. Не то, чтобы это было важно. Все равно, пусть
даже в сухой черноте утробы этой женщины устроили бы гнездо
жуки-могильщики. Все было предначертано.
Женщина вскинула руки к лицу и оказалось, что в ней еще довольно
жизненных соков - на слезы хватило.
- Да не пялься ты на меня! Нечего так подло смотреть!
- Прости, - сказал стрелок. - Я не нарочно.
- Все вы не нарочно! - крикнула женщина ему в лицо.
- Погаси лампы.
Она всхлипнула, пряча лицо в ладонях. Не из-за шрама - из-за того,
что это возвращало ей если не девственность, то пору девичества. Булавка,
удерживавшая бретельку, поблескивала в свете коптящих ламп.
- Погаси лампы и запри дверь. Он ничего не украдет?
- Нет, - едва слышно выговорила она.
- Тогда гаси свет.
Женщина не отнимала рук от лица, покуда не оказалась у стрелка за
спиной. Она гасила лампы одну за другой, прикручивая фитили и вслед за
этим дыханием задувая пламя. Потом в темноте она взяла его за руку, и рука
эта оказалась теплой. Женщина отвела его наверх. Там не было света, чтобы
укрывать от него соитие.
6
Стрелок свернул в темноте две папиросы, раскурил и одну передал
женщине. Комната хранила аромат хозяйки - трогательный свежий аромат
сирени. Запах пустыни забивал его, уродовал, калечил. Он был словно запах
моря. Стрелок понял, что боится пустыни, которая ждала его впереди.
- Его звать Норт, - сказала женщина. Ее голос не утратил ни капли
прежней резкости. - Просто Норт. Он умер.
Стрелок ждал.
- Его коснулась рука Господа.
Стрелок сказал:
- Я еще ни разу Его не видел.
- Сколько себя помню, все он здесь обретался... Норт, я хочу сказать,
а не Господь. - Она пьяно расхохоталась в темноте. - Одно время был
тутошним золотарем. Стал пить. Траву нюхать. Потом курить ее. Ребятня
начала таскаться за ним повсюду, науськивать собак. И ходил он в старых
зеленых штанах, от которых воняло. Понимаешь?
- Да.
- Он начал жевать траву. Под конец уж просто сидел тут у нас и ничего
не ел. В мыслях-то он, может, королем себя видел. Может, мальчишки были
его шутами, а их собаки - принцессами.
- Да.
- Он помер прямо перед нашим заведением, - продолжала она. - Явился,
топоча по тротуару как слон - ходил-то он в саперных башмаках, таким сносу
нет, - а за ним хвостом ребятня да собаки. И похож он был на клубок
проволочных одежных вешалок, коли их перекрутить да завернуть все вместе.
В глазах адские огни горели, а он знай себе скалился - точь-в-точь такие
ухмылки детишки вырезают тыквам в канун Дня всех святых. Разило от Норта
грязью, гнилью и травой: она стекала из углов рта, как зеленая кровь. Я
думаю, он хотел зайти послушать, как Шеб играет на пианино. Прямо перед
дверью Норт остановился и вскинул голову. Мне было его видно, и я
подумала, что он услышал дилижанс, хоть никакого дилижанса мы не ждали.
Тут его вывернуло таким черным, там было полно крови, и все это лезло
прямо сквозь его ухмылку, точно сточные воды сквозь решетку. Воняло так,
что рехнуться можно было. Норт поднял руки и просто повалился. И все. Умер
с этой своей ухмылкой на губах, в собственной блевотине.
Женщина подле него дрожала. Снаружи без умолку тонко скулил ветер и
где-то вдалеке хлопала дверь - звук был таким, будто его слышишь во сне.
За стенами бегали мыши. В дальнем уголке сознания стрелка промелькнула
мысль, что это, вероятно, единственное заведение в городе, процветающее
настолько, чтобы прокормить мышей. Он положил руку женщине на живот. Она
сильно вздрогнула, потом расслабилась.
- Человек в черном, - напомнил он.
- Обязательно надо все выспросить, да?
- Да.
- Ладно. Расскажу. - Она обеими руками вцепилась ему в руку и
рассказала.
Он появился на склоне того дня, когда умер Норт. Буянил ветер: сдувая
верхний рыхлый слой почвы, он гнал по улицам завесу песка и крутящиеся
ветряками кукурузные стебли. Кеннерли повесил на двери конюшни замок,
прочие же немногочисленные лавочники закрыли витрины ставнями и заперли
ставни доской. Небо было желтым, как лежалый сыр, и тучи летели по нему
столь стремительно, будто в бесплодных просторах пустыни, где побывали так
недавно, увидели нечто ужасающее.
Он приехал на шаткой повозке, обвязанной мелко рябившей под ветром
парусиной. За его появлением следили, и старик Кеннерли, лежавший у окна с
бутылкой в одной руке и горячей, рыхлой грудью своей второй по старшинству
дочки в другой, решил: если этот человек постучится, его нет дома.
Но человек в черном проехал мимо, не крикнув тянувшему повозку
гнедому "Тпрру!". Колеса крутились, взбивая пыль, и ветер с готовностью
подхватывал ее цепкими пальцами. Возможно, человек этот был монахом или
священником: он был в припорошенной светлой пылью черной рясе, а голову
покрывал просторный, затенявший лицо капюшон, который рябил и хлопал на
ветру. Из-под облачения выглядывали тяжелые башмаки с пряжками и
квадратными носами.
Остановившись перед заведением Шеба, человек в черном привязал
лошадь. Гнедой опустил голову к земле и шумно фыркнул. Человек в черном
обошел повозку, отвязал сзади один клапан, нашел выцветшую под солнцем и
ветрами седельную сумку, забросил за плечо и вошел в трактир.
Алиса с любопытством следила за ним, но больше его прибытия никто не
заметил. Все прочие были пьяны, как сапожники. Шеб играл на манер рэгтайма
методистские гимны, а седые бездельники, явившиеся рано, чтобы укрыться от
бури и попасть на поминки по Норту, уже успели допеться до хрипоты. Пальцы
упившегося почти до бесчувствия Шеба, который испытывал сладострастное
упоение от того, что его существование еще длится, порхали над клавишами с
горячечной быстротой перелетающего от игрока к игроку волана, сновали,
точно челнок ткацкого станка.
Хриплые, визгливые голоса и зычные вопли не могли заглушить ветра,
хоть иной раз как будто были готовы потягаться с ним. В углу Захария,
забросив юбки Эйми Фелдон ей на голову, малевал на коленках девицы знаки
зодиака. По комнате крутилось еще несколько женщин. Их щеки горели жарким
румянцем. Сочившееся в двери заведения предгрозовое зарево словно бы
передразнивало их.
Норта положили на два стола в центре комнаты. Его башмаки сложились в
мистическое V. Ослабшая челюсть отвисла в ухмылке, однако глаза ему кто-то
закрыл, положив на веки по пуле. Руки Норта с веточкой бес-травы были
сложены на груди. От него шла несусветная вонь.
Человек в черном откинул капюшон и подошел к стойке. Алиса глядела на
него, ощущая трепет, смешанный с таившимся у нее внутри знакомым желанием.
Никаких религиозных символов на человеке не было, хотя само по себе это
ничего не значило.
- Виски, - сказал он. Голос был негромким и приятным. - Хорошего
виски.
Она полезла под стойку и выставила бутылку "Звезды". Алиса могла бы
всучить ему местную самогонку, как лучшее, что у нее есть, но не сделала
этого. Она наливала, а человек в черном наблюдал за ней. У него были
большие, светлые, блестящие глаза, но слишком густой полумрак не позволял
точно определить, какого они цвета. Желание Алисы усилилось. Крики и
гиканье позади не утихали. Шеб, никудышный мерин, заиграл "Рождественских
солдат", и кто-то уговорил тетушку Миль спеть. Ее искаженный до
неузнаваемости голос прорезал стоявший в комнате гомон, точно тупой топор
- мозг теленка.
- Эй, Элли!
Обиженная молчанием незнакомца, возмущенная бесцветностью его глаз и
ненасытностью своего лона, она отошла, чтобы отпустить пива. Алиса
страшилась своих желаний. Они были непостоянны, переменчивы и
неуправляемы. Что, если они означали климакс, который, в свою очередь,
предвещал подступающую старость - в Талле, как правило, недолгую и
горькую, точно зимний закат.
Алиса цедила пиво, покуда бочонок не опустел, и сама почала другой,
хорошо зная, что звать Шеба бессмысленно. Он прибежал бы весьма охотно,
как пес - да он и был псом, - и, если бы не отрубил себе пальцы, то залил
бы пеной все вокруг. Пока она двигалась подле бочонка, незнакомец
неотступно наблюдал за ней - Алиса чувствовала на себе его взгляд.
- Оживленно у вас, - сказал он, когда она вернулась. К виски он еще
не притронулся и просто перекатывал стакан в ладонях, чтобы согреть.
- Поминки, - откликнулась Алиса.
- Я заметил покойного.
- Все они бездельники и любители поживиться на чужой счет, - с
неожиданной ненавистью сказала она. - Все любят дармовщинку.
- Их это возбуждает. Он мертв. Они - нет.
- Когда он был жив, над ним насмехались все, кому не лень.
Несправедливо, если и сейчас он будет посмешищем. Это... - Она осеклась,
не в состоянии выразить, каково это или насколько оно непристойно.
- Травоед?
- Да! Что ему оставалось?
Тон был обвиняющим, но незнакомец не опустил глаз, и она ощутила, как
кровь бросилась ей в лицо.
- Прошу прощенья. Вы священник? Должно быть, вас от такого с души
воротит.
- Я не священник, и с души меня не воротит. - Он аккуратно опрокинул
виски в рот, даже не поморщившись. - Будьте любезны еще.
- Извиняюсь, сперва надо поглядеть, какого цвета ваша монета.
- Что же извиняться?
Он положил на стойку грубо сделанную серебряную монету, толстую с
одного края и тонкую - с другого, и Алиса сказала, как потом скажет снова:
- Сдачи у меня нету.
Он отмахнулся, покачав головой, и рассеянно посмотрел, как она
наливает ему вторую порцию спиртного.
- Вы только проездом? - спросила она.
Человек в черном долгое время не отвечал, и Алиса уже собралась
повторить свой вопрос, но он нетерпеливо тряхнул головой.
- Не говорите банальностей. У вас тут смерть.
Обиженная и изумленная, Алиса отшатнулась, и ее первой мыслью было,
что этот человек солгал относительно своей праведности, дабы испытать ее.
- Он был вам небезразличен, - решительно сказал ее собеседник. -
Разве я грешу против истины?
- Кто? Норт? - Она рассмеялась, скрывая замешательство за напускной
досадой. - Думаю, вам лучше...
- Вы мягкосердечны и немного напуганы, - продолжал незнакомец, - он
же, пристрастившись к траве, выглядывал из пекла с черного хода. Теперь он
там, и за ним тут же захлопнули дверь, и вы не думаете, что ее откроют
раньше, чем придет время и вам переступить этот порог. Правильно?
- Никак, вам в голову ударило?
- Мистер Нортон помер, - с угрюмой насмешкой передразнил человек в
черном. - Мертвый он, как каждый-всякий. Как вы или любой другой.
- Катись из моего заведения, - женщина почувствовала внутри дрожь
пробудившегося отвращения, но ее лоно все еще лучилось теплом.
- Ничего, - тихо сказал он. - Ничего. Погодите. Только погодите.
Глаза были голубыми. Она вдруг ощутила пустоту в мыслях, словно
приняла наркотик.
- Видите? - спросил он ее. - Видите, да?
Она тупо кивнула, и он рассмеялся - то был красивый, звучный смех
неиспорченного человека, на который все повернули головы. Круто
обернувшись, пришелец смело встретил взгляды, словно каким-то непонятным
чудом сделался центром всеобщего внимания. Голос тетушки Миль дрогнул и
замер, в воздухе повисла высокая, надтреснутая, невыразимо тоскливая нота.
Шеб сфальшивил и оборвал мелодию. Они с беспокойством смотрели на чужака.
По стенам дома дробно постукивали песчинки.
Молчание длилось, тишина разматывала свои нити. У Алисы в горле
застряло загустевшее дыхание, она опустила глаза и увидела, что обе ее
ладони прижались под стойкой к животу. Все смотрели на человека в черном,
а он смотрел на них. Потом снова разразился смехом - сочным, громким,
явственным. Однако никто не спешил подхватить.
- Я явлю вам чудо! - выкрикнул человек в черном. Но они только
молчали и смотрели, словно послушные дети, которых взяли поглядеть на
волшебника, а они уже слишком выросли, чтобы верить в него.
Человек в черном бросился вперед, и тетушка Миль отпрянула. Он с
неприятной улыбкой похлопал ее по обширному животу. У тетушки Миль
невольно вырвалось короткое клохтанье, и человек в черном откинул голову:
- Так лучше, не правда ли?
Тетушка Миль снова закудахтала, неожиданно разразилась всхлипами и,
как слепая, выбежала за дверь. Остальные молча смотрели, как она исчезает
за порогом. Начиналась буря: по белой круговой панораме неба, вздымаясь и
опадая, чередой пробегали тени. У пианино какой-то мужчина с позабытой
кружкой пива в руке издал тяжелый вздох, в котором слышалась усмешка.
Человек в черном встал над Нортом. Он глядел вниз, на покойного, и
ухмылялся. Ветер выл, визжал, гудел гитарной струной. В стену трактира
ударилось и отлетело что-то большое. Один из стоявших у стойки оторвался
от нее и нелепо-широкими шагами, выписывая вензеля, ушел. Внезапно грянули
сухие раскаты грома.
- Хорошо, - усмехнулся человек в черном. - Ладно. Давайте приступим к
делу.
Тщательно целясь, он принялся плевать Норту в лицо. Плевки
поблескивали на лбу покойника, жемчугами скатывались с заострившегося
по-птичьи носа.
Руки Алисы под стойкой заработали быстрее.
Шеб загоготал - ни дать, ни взять неотесанный деревенский парень, - и
согнулся, отхаркивая гигантские густые комки мокроты. Рта он не прикрывал.
Человек в черном одобрительно взревел и хлопнул тапера по спине. Шеб
осклабился, сверкнул золотой зуб.
Кое-кто сбежал. Другие широким кольцом окружили Норта. На его лице,
на морщинистой шее, где кожа обвисла складками, как у быка, блестела влага
- влага, столь драгоценная в этом краю засух. Вдруг, словно по сигналу,
плевки прекратились. Слышалось неровное тяжелое дыхание.
Человек в черном стремительно прянул вперед, пронырнул над трупом и
переломился в поясе, описав ровную дугу. Вышло красиво, будто плеснулась
вода. Он приземлился на руки, прыжком с поворотом очутился на ногах,
ухмыльнулся и снова перемахнул через стол. Один из зрителей забылся,
зааплодировал и вдруг попятился прочь с помутневшими от ужаса глазами. Он
с влажным шлепком зажал рот ладонью и кинулся к дверям.
Когда человек в черном в третий раз пролетал над Нортом, тот
дернулся.
Среди зевак возник ропот - сдавленное оханье - и стало тихо. Человек
в черном запрокинул голову и завыл. Он втягивал воздух, и его грудь
ритмично вздымалась и опускалась в такт неглубокому частому дыханию. С
удесятеренной скоростью он заструился над телом Норта, словно вода,
которую переливают из стакана в стакан. В трактире слышалось только его
яростное резкое дыхание, да усиливающиеся порывы штормового ветра.
Норт сделал глубокий жадный вдох и с грохотом заколотил руками по
столу, бесцельно осыпая столешницу тяжелыми ударами. Шеб хрипло взвизгнул
и исчез за дверью, следом за ним - одна из женщин.
Человек в черном вновь мелькнул над Нортом - раз, другой, третий.
Теперь все тело Норта трепетало, тряслось, подергивалось, билось. От него
удушливыми волнами поднимался запах гниения, испражнений и тлена. Норт
открыл глаза.
Алиса почувствовала, что ноги несут ее вспять. Она задела зеркало,
задрожавшее от удара, и, поддавшись слепой панике, метнулась прочь, как
молодой кастрированный бычок.
- Я сделал тебе подарок, - тяжело отдуваясь, прокричал ей вслед
человек в черном. - Теперь можешь спать спокойно. Однако и это обратимо.
Зато... так... занятно, черт возьми! - И он снова захохотал. Алиса
кинулась вверх по лестнице, и смех зазвучал тише, но оборвался он лишь
тогда, когда дверь, ведущая в три комнаты над трактиром, оказалась на
засове.
Тогда, присев под дверью на корточки и покачиваясь, она захихикала, и
эти звуки переросли в пронзительные причитания, слившиеся с воем ветра.
Внизу Норт рассеянно убрел в бурю, надергать травы. Человек в черном
- единственный клиент, оставшийся в трактире, -
...Поділитися у соцмережах
