Жанр: Фантастика
Темная башня 1-4.
...продолжая ухмыляться,
смотрел ему вслед.
Когда в тот вечер она заставила себя с лампой в одной руке и тяжелым
поленом в другой снова сойти вниз, человек в черном уже исчез вместе с
повозкой и всем прочим. Но Норт был там, он сидел за столом у входа,
словно никуда и не уходил. От него пахло травой, но не так сильно, как
можно было бы ожидать.
Он поднял голову, посмотрел на женщину и робко улыбнулся.
- Привет, Элли.
- Привет, Норт. - Она положила полено и принялась зажигать лампы, не
поворачиваясь к Норту спиной.
- Меня коснулась рука Господа, - вскоре сказал он. - Я больше не
умру. Так он сказал. Он обещал мне.
- Повезло тебе, Норт. - Дрожащие пальцы упустили лучину, и Алиса
подняла ее.
- Хотелось бы мне бросить жевать траву, - проговорил он. - Нет больше
для меня в этом радости. Негоже человеку, которого коснулась рука Господа,
жевать траву.
- Что ж ты не бросишь?
Собственное озлобление удивило и напугало Алису, заставив вновь
увидеть в Норте не столько дьявольское чудо, сколько человека. Экземпляр,
представший ее глазам, являл собой довольно грустное зрелище: он был
одурманен лишь наполовину и выглядел виноватым и пристыженным. Бояться его
она больше не могла.
- Меня трясет, - сказал он. - Тянет к траве. Я не могу бросить. Элли,
ты всегда была так добра ко мне... - Он заплакал. - Я мочить штаны и то не
могу бросить.
Алиса подошла к столу и помедлила в нерешительности.
- Он мог бы сделать так, что меня бы на нее не тянуло, - выговорил
Норт сквозь слезы. - Мог бы, раз уж сумел меня оживить. Я не жалуюсь... не
хочу жаловаться... - Он затравленно огляделся и прошептал: - Коли я буду
жаловаться, он может поразить меня насмерть.
- Может, это шутка. У него, похоже, то еще чувство юмора.
Норт достал висевший у него под рубахой кисет и вытащил горсть травы.
Алиса бездумно смела ее прочь и, ужаснувшись, убрала руку.
- Ничего не могу поделать, Элли, ничего... - И его рука снова неловко
нырнула в мешочек. Алиса могла бы остановить его, но даже не попыталась.
Она снова взялась зажигать лампы, чувствуя усталость, хоть вечер едва
начался. Но той ночью в трактир заглянул только все прозевавший старик
Кеннерли. Увидев Норта, конюх как будто бы не особенно удивился. Он
заказал пива, поинтересовался, где Шеб, и облапал Алису. На следующий день
все почти вошло в норму, хотя ни один мальчишка за Нортом не таскался. Еще
через день возобновились свистки. Жизнь пошла своим приятным чередом. Дети
собрали вырванную ветром кукурузу в кучу, а через неделю после воскресения
Норта подожгли ее посреди улицы. Через несколько минут вспыхнуло яркое,
сильное пламя, и почти все завсегдатаи заведения - кто ровным шагом, кто
пошатываясь, - вышли посмотреть. Выглядели они примитивно. Их лица словно
бы парили между огнем и небесами, слепившими блеском ледяных осколков.
Глядя на них, Элли ощутила укол мимолетного отчаяния от того, какие
грустные времена настали. Все расползалось. В середке вещей больше не было
клея. Она никогда не видела океана - и уже никогда не увидит.
- Ах, кабы мне хватило духу, - пробормотала она. - Кабы хватило мне
духу, духу, духу...
При звуке Алисиного голоса Норт поднял голову и бессмысленно
улыбнулся ей из пекла. Духу ей не хватало. Шрам да кабак - вот все, что у
нее было.
Костер быстро прогорел, и клиенты вернулись в заведение. Алиса
принялась накачиваться виски, "Звездой", и к полуночи была пьяна
по-черному.
8
Женщина оборвала повествование и, не получив немедленного отклика,
первым делом подумала, что рассказ усыпил стрелка. Она и сама начала
уплывать в дрему, но тут он спросил:
- Это все?
- Да.
- Угм. - Стрелок сворачивал очередную папиросу.
- Табачища-то в постель не натряси, - велела она резче, чем
собиралась.
- Не натрясу.
Снова воцарилось молчание. Огонек папиросы подмигивал, то разгораясь,
то потухая.
- Утром ты уйдешь, - невыразительно сказала она.
- Да надо бы. Думаю, он расставил мне здесь ловушку.
- Не уходи, - сказала она.
- Посмотрим.
Стрелок повернулся на бок, отстранившись от нее, но Алиса
успокоилась. Он оставался. Она задремала.
Уже засыпая, она опять подумала о том, с какими странными словами
обратился к нему Норт. Ни до, ни после того она не замечала, чтобы стрелок
выражал какие-нибудь чувства. Даже любовью он занимался молча, и лишь под
конец его дыхание становилось неровным, а потом на миг замирало. Он словно
явился из волшебной сказки или легенды - последний из своего племени в
мире, пишущем последнюю страницу своей книги. Но это было неважно. Он
собирался ненадолго задержаться. Завтра или послезавтра времени на
раздумья будет довольно. Она уснула.
Утром Алиса сварила кашу из грубо смолотой овсяной крупы, и стрелок
съел ее, не проронив ни слова. Он уплетал овсянку, не думая о женщине и
едва ли замечая ее. Он знал, что должен идти. С каждой проведенной им за
столом минутой человек в черном оказывался все дальше - вероятно, сейчас
он был уже в пустыне. Его стезя неуклонно вела на юг.
- У тебя есть карта? - вдруг спросил стрелок, поднимая на Алису
глаза.
- Чего, поселка? - рассмеялась она. - Маловаты мы для карты.
- Нет. Того, что за поселком, на юге.
Улыбка Алисы поблекла.
- Там пустыня. Просто пустыня. Я думала, ты немного побудешь в Талле.
- А на юге пустыни что?
- Почем я знаю? Через нее никто не ходит. С тех пор, как я здесь,
никто даже и не пытался. - Она вытерла руки о передник, взяла прихватки и
опрокинула лохань, в которой грела воду, в раковину. Вода заплескалась, от
нее пошел пар.
Стрелок встал.
- Ты куда? - В своем голосе Алиса расслышала визгливую ноту страха и
возненавидела себя за это.
- На конюшню. Если кто и знает, так это конюх. - Он положил руки ей
на плечи. Ладони были теплыми. - Заодно договорюсь насчет мула. Раз я
собираюсь задержаться здесь, нужно, чтоб за ним был уход. До моего
отбытия.
Еще не сейчас. Алиса поглядела на него снизу вверх.
- Поосторожней с Кеннерли. Даже если он ничего не знает, так тут же
сочинит.
Когда стрелок ушел, она повернулась к раковине, чувствуя, как
медленно текут горячие, страстные слезы благодарности.
Кеннерли был беззуб, неприятен и страдал от засилья дочерей. Пара
девчонок-подростков поглядывала на стрелка из пыльного сумрака сарая. В
грязи радостно пускал слюни младенец женского пола. Взрослая дочь -
светловолосая, чувственная замарашка - с задумчивым любопытством наблюдала
за ними, набирая воду из стонущей колонки подле строения.
Конюх встретил стрелка на полпути от улицы ко входу в свое заведение.
В его манере держаться ощущались колебания между враждебностью и неким
малодушным раболепием, какое встречается у дворняг, живущих при конюшне и
слишком часто получающих пинки.
- Заботимся, заботимся о нем, - сообщил он и, не успел стрелок
ответить, как Кеннерли накинулся на дочь: - Пошла, Суби! А ну давай прямым
ходом в сараюшку, леший тебя возьми!
Суби хмуро поволокла ведро к пристроенной сбоку сарая убогой хибарке.
- Ты говорил о моем муле, - сказал стрелок.
- Да, сэр. Давненько я не видал мулов. Было времечко, их не хватало,
и дикими же они росли... но мир сдвинулся с места. Ничего я не видамши,
окромя нескольких коровенок, да лошадей, что возят дилижансы, да... Суби,
Бог свидетель, выпорю!
- Я не кусаюсь, - любезно сообщил стрелок.
Кеннерли едва заметно раболепно съежился.
- Не в вас дело. Нет, сэр, не в вас. - Он широко ухмыльнулся. -
Просто она с придурью, такая уж уродилась. Бес в ней сидит. Никакого сладу
с девкой. - Глаза старика потемнели. - Конец света подходит, мистер.
Знаете, как в Писании: "Чада не станут повиноваться родителям своим, и на
толпы найдет чума".
Стрелок кивнул и показал на юг:
- Что там?
Кеннерли ухмыльнулся, показав десны и редкие, расположенные попарно
зубы.
- Поселенцы. Трава. Пустыня. Что ж еще? - Он мерзко хихикнул и смерил
стрелка холодным взглядом.
- Пустыня большая?
- Большая. - Кеннерли старался выглядеть серьезным. - Может, три
сотни миль. Может, тысяча. Это я вам, мистер, не скажу. Ничего там нету,
кроме бес-травы да еще, может, демонов. Туда ушел тот другой мужик.
Который поставил Норти на ноги, когда он занемог.
- Занемог? Я слыхал, он умер.
Ухмылка не сходила с губ Кеннерли.
- Ну, ну. Может, и так. Но мы же взрослые люди, верно?
- Однако в демонов ты веришь.
Кеннерли казался оскорбленным.
- Это ж совсем другое дело.
Стрелок снял шляпу и утер лоб. Воздух пронизывали жаркие лучи солнца,
подобного мерно бьющемуся раскаленному сердцу. Кеннерли этого словно бы не
замечал. Малышка в жидкой тени конюшни с серьезным видом размазывала грязь
по лицу.
- А что за пустыней, не знаешь?
Кеннерли пожал плечами.
- Кто-нибудь, может, и знает. Пятьдесят лет назад, говаривал мой
старик, там ходили дилижансы. Его послушать, там горы. Другие толкуют,
океан... зеленый океан со всякими чудищами. А кой-кто болтает, что край
света. Будто ничего там нету, окромя огней да еще лика Божьего, и рот у
него открыт, чтобы поглотить их.
- Бред, - коротко объявил стрелок.
- Ясное дело! - радостно выкрикнул Кеннерли и вновь раболепно
съежился, переполняемый ненавистью, страхом и желанием угодить.
- Смотри, чтоб о моем муле не забывали. - Стрелок кинул Кеннерли еще
одну монету, и Кеннерли поймал ее на лету.
- Уж будьте уверены. Решили подзадержаться?
- Думаю, можно.
- Элли-то куда как мила, коли хочет, верно?
- Ты что-то сказал? - отстраненно спросил стрелок.
В глазах Кеннерли двумя встающими из-за горизонта лунами внезапно
забрезжил ужас.
- Нет, сэр, ни словечка. А коли сказал, так прощенья просим. - Конюх
заметил высунувшуюся из окна Суби, проворно развернулся и накинулся на
нее: - Вот ужо я тебя вздую, неряха! Богом клянусь! Вот я...
Стрелок зашагал прочь, сознавая, что Кеннерли повернулся и смотрит
ему вслед, отдавая себе отчет, что, резко обернувшись, может застать
проступившее в лице конюха выражение его подлинных чувств безо всяких
примесей. Он махнул на это рукой. Было жарко. Пустыня? Сомнений не
вызывали лишь ее размеры. Да и сцена в поселке еще не была сыграна до
конца. Еще нет.
Когда Шеб пинком распахнул дверь и с ножом в руке переступил порог,
они были в постели.
Четыре дня, проведенные стрелком в городе, пролетели в мерцающей
дымке. Он ел. Он отсыпался. Он спал с Элли. Он обнаружил, что она играет
на скрипке, и заставлял ее играть для себя. Сидя у окна в молочном свете
раннего утра - просто профиль, ничего больше - Алиса, сбиваясь, наигрывала
что-то, что могло бы быть недурно, если бы ее учили. Стрелок ощущал
растущую (но странно рассеянную) привязанность к женщине и думал, что,
возможно, это и есть ловушка, расставленная ему человеком в черном. Он
читал старые журналы - сухие, истрепанные, с выцветшими картинками. И
очень мало задумывался о чем бы то ни было.
Как маленький тапер поднялся по лестнице, стрелок не услышал - его
рефлексы ослабли. Но и это не казалось важным, хотя в другое время и в
другом месте испугало бы не на шутку.
Элли лежала в чем мать родила, простыня сползла под грудь - они
готовились заняться любовью.
- Пожалуйста, - говорила она. - Я хочу, как раньше, хочу...
Дверь с треском распахнулась и тапер, смешно выворачивая колени
внутрь, ринулся к своей цели. Элли не закричала, хотя Шеб держал в руке
восьмидюймовый мясницкий нож. Пианист издавал какие-то невнятные
булькающие звуки, точно человек, который тонет в ведре с жидкой грязью.
Летела слюна. Он обеими руками опустил нож; перехватив запястья тапера,
стрелок выкрутил их. Нож отлетел. Шеб издал высокий скрипучий звук сродни
визгу ржавых дверных петель. Руки затрепыхались, как у марионетки - оба
запястья были сломаны. Ветер бросал в окна песком. Висевшее на стене
немного неровное, мутноватое зеркало Элли отражало комнату.
- Она была моя! - Шеб зарыдал. - Сперва она была моя! Моя!
Элли посмотрела на него и вылезла из кровати. Она завернулась в
халат, и стрелок ощутил укол сочувствия к человеку, который, должно быть,
видел себя выходящим с дальнего конца своих былых владений. Шеб был
попросту маленьким человечком, вдобавок лишенным мужских достоинств.
- Ради тебя, - всхлипывал Шеб. - Только ради тебя, Элли. Вначале была
ты, и все это было для тебя. Я... ах, Господи, Боже милостивый... - Слова
растворились в пароксизме невнятицы, завершившемся слезами. Тапер
раскачивался, держа сломанные запястья у живота.
- Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Дай-ка посмотрю. - Алиса опустилась рядом с ним на
колени. - Сломаны. Шеб, осел ты, осел. Неужто ты не знаешь, что никогда не
был сильным? - Она помогла пианисту подняться. Тот попытался закрыть лицо
руками, но они не повиновались ему, и Шеб, не таясь, заплакал. - Пойдем к
столу, погляжу, что можно сделать.
Она отвела его к столу, достала из дровяного ларя дощечки для
растопки и приспособила Шебу к запястьям. Шеб против собственной воли
слабо всхлипывал и ушел, не оглянувшись.
Элли вернулась в постель.
- На чем мы остановились?
- Нет, - сказал стрелок.
Она терпеливо проговорила:
- Ты же знал это. Тут ничего не поделаешь. Что еще здесь есть? - Она
коснулась его плеча. - Но я рада, что ты такой сильный.
- Не сейчас, - сипло сказал он.
- Я могу сделать тебя еще сильне...
- Нет, - оборвал он ее. - Этого ты не можешь.
Вечером следующего дня трактир был закрыт. Настало то, что в Талле
считалось днем отдыха. Стрелок отправился в крохотную покосившуюся церковь
у погоста, а Элли тем временем мыла сильным дезинфицирующим средством
столы и полоскала трубки керосиновых ламп в мыльной воде.
Спустились странные лиловые сумерки. Освещенная изнутри церковь от
дороги казалась очень похожей на топку.
- Я не пойду, - коротко сказала Элли. - Та женщина проповедует
пагубную веру. Пусть туда ходят уважаемые люди.
Стрелок стоял на паперти, укрывшись в тени, и заглядывал внутрь.
Скамей не было, и паства стояла (он увидел Кеннерли с выводком; владельца
местной убогой галантерейной лавки Каснера и его жену с костлявыми боками;
нескольких "городских" женщин, которых он прежде ни разу не встречал и, к
своему удивлению, Шеба). Собрание отрывисто, а капелла, исполняло гимн. Он
окинул любопытным взглядом громадную женщину на кафедре. Элли сказала ему:
"Она живет одна и мало с кем видится. Выходит только по воскресеньям, чтоб
раздуть адское пламя. Звать ее Сильвия Питтстон. Она полоумная, однако
порчу на них навела, сумела. А им это по вкусу. Им того и надо!"
Женщина была такой, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Груди
напоминали земляные укрепления. На гигантской колонне шеи возвышалась
одутловатая, бледная луна лица, с которой мерцали глаза - такие большие и
темные, что казались бездонными горными озерами. Красивые темно-каштановые
волосы были всклокочены и торчали во все стороны, как у безумной.
Удерживавшая их шпилька могла бы без труда заменить шампур. Платье,
казалось, сшито из мешковины. Руки, державшие сборник церковных гимнов,
больше походили на два горбыля. Кожа у женщины была чудесной -
сливочно-белой, без отметин. Стрелок подумал, что весу проповеднице,
должно быть, больше трехсот фунтов. И ощутил внезапное накаленное докрасна
вожделение, от которого ему стало дурно. Он отвернулся и отвел глаза.
Соберемся мы у реки,
У прекрасной, прекрасной рееееки,
Соберемся мы у реки,
Что течет близ Царствия Божия.
Замерла последняя нота последнего припева, и на миг воцарилась
тишина, которую нарушало лишь покашливание и шарканье ног.
Женщина ждала. Когда все успокоились, она простерла руки, словно
благословляя собрание. Жест-напоминание.
- Возлюбленные братцы и сестрицы во Христе!
Неотвязный рефрен. Стрелок на мгновение ощутил смесь ностальгии и
страха, прошитых жутким ощущением дежа вю, уже виденного раньше. Он
подумал: "Я видел это во сне. Когда?", но отогнал эту мысль. Слушатели - в
общей сложности, возможно, человек двадцать пять - погрузились в мертвое
молчание.
- Сегодня тема наших размышлений - Лукавый. - У нее был приятный,
мелодичный голос - выразительное, хорошо поставленное сопрано.
По собранию прошелестел шепоток.
- Мне кажется, - задумчиво промолвила Сильвия Питтстон, - мне
кажется, что каждого в Писании я знаю лично. За последние пять лет я
зачитала до дыр пять Библий, и несчетное число - до того. Я люблю это
повествование, люблю всех действующих в нем лиц. Рука об руку с Даниилом я
входила в ров со львами. Я стояла подле Давида, когда его искушала
купающаяся в водоеме Вирсавия. Я была с Седрахом, Мисахом и Авденаго в
печи, раскаленной огнем. Вместе с Самсоном я истребила две тысячи
филистимлян и вместе со святым Павлом была ослеплена на дороге в Дамаск.
Вместе с Марией я плакала на Голгофе.
Паства тихо зашушукалась.
- Я узнала и полюбила их. Лишь одного... одного... - она подняла
палец, - лишь одного участника величайшей из всех драм я не знаю. Лишь
один стоит в стороне, и тень на лице его. Лишь один ввергает тело мое в
дрожь, а дух - в трепет. Я боюсь его. Я не знаю, что у него на уме, и я
боюсь его. Я боюсь Лукавого.
Новый вздох. Одна из женщин зажала рот ладонью, словно желая сдержать
какой-то звук, и раскачивалась, раскачивалась без остановки.
- Лукавого, который явился Еве в обличье Змия, пресмыкаясь на брюхе,
извиваясь и ухмыляясь. Лукавого, который ходил среди детей Израилевых,
пока Моисей был на горе, того, кто нашептал им сделать золотого идола,
золотого тельца, и поклоняться ему в блуде и скверне.
Стоны, кивки.
- Лукавого! Он стоял на балконе с Иезавелью и смотрел, как царь Ахав
с криком падает навстречу погибели, и вместе усмехались они, когда псы
сбежались лизать от крови жизни его. Братцы и сестрицы, будьте же начеку,
остерегайтесь Лукавого!
- Да. О, Исус... - Мужчина, которого стрелок в первый раз заметил,
входя в город - тот, в соломенной шляпе.
- Братья и сестры, он был здесь всегда. Но я не знаю, что у него на
уме. Не знаете и вы. Кому дано постичь кружащуюся там водоворотом ужасную
тьму? столпы гордыни? не знающее меры богохульство? нечестивое ликование?
Безмерное, бессмысленно бормочущее безумие, что входит, вползает,
втирается в самые страшные желания и страсти человеческие?
- О, Спаситель Исус...
- Это он возвел Господа нашего на гору...
- Да...
- Это он искушал его, суля весь мир и все радости земные...
- Даааа...
- Это он вернется, когда настанут Последние Времена... а они грядут,
братья и сестры, разве вы не чувствуете этого?
- Дааа...
Раскачивающееся, всхлипывающее молитвенное собрание превратилось в
море; казалось, женщина указывает на всех - и ни на кого.
- Это он в обличье Антихриста придет увести людей в пылающие недра
вечных мук и погибели, к кровавому концу греховности, когда Звезда Полынь
воссияет в небе, когда желчь разъест утробы детей, когда женское чрево
породит чудовищ и в кровь обратятся деяния человеческие...
- Аххххх...
- Ах, Господи...
- Гооосссс...
Какая-то женщина повалилась на пол, с грохотом колотя ногами по
доскам. Один башмак у нее слетел.
- Это он стоит за всяким плотским наслаждением... он! Лукавый!
- Да, Господи!
Какой-то мужчина, надсадно крича, упал на колени, обхватив руками
голову.
- Когда вы пьете, кто держит бутылку?
- Лукавый!
- Когда садитесь играть в "фараона" или "глянь-ка", кто открывает
карты?
- Лукавый!
- Когда буйствуете во плоти другого тела, когда оскверняете себя,
кому продаете душу свою?
- Лу...
- Лука...
- ...кавому...
- Ууу... ууу... ууу...
- Но кто же он? - пронзительно выкрикнула проповедница (сохраняя,
однако, хладнокровие - стрелок чувствовал этот внутренний бесстрастный
холод: женщина мастерски владела собой и аудиторией, господствуя над ней).
Внезапно он с ужасом и непоколебимой уверенностью подумал: она зачала от
человека в черном демона. Она одержима злым духом. И сквозь страх вновь
ощутил жаркую дрожь желания.
Державшийся за голову мужчина, спотыкаясь, вывалился вперед.
- Я в пекле! - запрокинув к проповеднице голову, завопил он. Его лицо
дергалось и кривилось, словно под кожей шевелились змеи. - Я согрешил
блудом! Я согрешил игрой! Я согрешил травой! Я грешил! Я... - Но его голос
вознесся к небесам в страшном истерическом вое, поглотившем слова. Он
держался за голову, словно та в любую минуту могла лопнуть, как
перезревшая дыня.
Молящиеся как по команде замерли в полуэротических позах экстаза.
Сильвия Питтстон потянулась рукой вниз и ухватила мужчину за голову.
Сильные и белые, безупречные и нежные пальцы пробрались в волосы, и плач
оборвался. Мужчина немо смотрел на нее снизу вверх.
- Кто был с тобой во грехе? - спросила она. Ее глаза - достаточно
глубокие, достаточно спокойные и достаточно холодные, чтобы в них утонуть,
заглянули в глаза мужчины.
- Лу... Лукавый.
- Как имя ему?
Грубый замирающий шепот:
- Имя ему Сатана.
- Отречешься ли ты от него?
Нетерпеливое, страстное:
- Да, да! О Иисус, мой Спаситель!
Женщина запрокинула ему голову. Мужчина уставился на нее пустыми
сияющими глазами фанатика.
- Если он войдет в эту дверь... - проповедница с силой ткнула пальцем
в сумрак паперти, где стоял стрелок, - ...отречешься ли ты от него перед
лицом его?
- Клянусь именем матери!
- Веришь ли ты в вечную любовь Иисуса?
Мужчина зарыдал.
- Верю, б.... буду, верю...
- Он прощает тебе, Джонсон.
- Хвала Господу, - сквозь рыдания выговорил Джонсон.
- Я знаю, что Он прощает тебя - так же, как знаю, что Он изгонит
нераскаявшихся из чертогов своих и ввергнет во тьму горящую.
- Хвала Господу, - торжественно и утробно прожурчало собрание.
- Так же, как знаю, что этот Лукавый, этот Сатана, этот Повелитель
Мух и Змей будет низринут и сокрушен... сокрушишь ли ты его, увидев,
Джонсон?
- Да, хвала Господу! - всхлипнул Джонсон.
- Сокрушите ли и вы его, увидев, братья и сестры?
- Дааа... - Хор голосов звучал пресыщенно.
- Если завтра вы увидите, как он лентой вьется по Главной улице?
- Хвала Господу...
Расстроенный и смущенный стрелок тем временем исчез за дверьми и
направился в поселок. В воздухе отчетливо пахло пустыней. Время двигаться
дальше почти настало. Почти.
Снова в постели.
- Она не примет тебя, - сказала Элли. Голос у нее был испуганный. -
Она ни с кем не видится. Выходит только по воскресеньям - напугать всех до
смерти.
- Давно она здесь?
- Лет двенадцать. Давай не будем о ней говорить.
- Откуда она пришла? С какой стороны?
- Не знаю. - Явная ложь.
- Элли?
- Я не знаю.
- Элли?
- Ладно! Хорошо! Она явилась от поселенцев! Из пустыни!
- Я так и думал. - Он немного расслабился. - Где она живет?
Голос Элли едва заметно сел.
- Если скажу, приласкаешь меня?
- Ты знаешь ответ.
Она вздохнула. Звук напоминал шелест старых, пожелтевших страниц.
- Ее дом на пригорке за церковью. Маленькая лачуга. Там жил настоящий
священник... пока не съехал. Хватит с тебя? Доволен?
- Нет. Еще нет. - Он повернулся и навалился на нее.
День был последним, и стрелок знал это.
Небо, уродливо-лиловое, точно кровоподтек, сверху горело под перстами
ранней утренней зари. Элли привидением бродила по дому, зажигая лампы и
приглядывая за шипевшими на сковороде кукурузными оладьями. После того,
как она рассказала стрелку то, что ему необходимо было узнать, он страстно
набросился на нее, и, угадав надвигающуюся развязку, Элли отдавалась ему
так щедро, как никогда в жизни - она отдавалась, отчаянно не желая
наступления рассвета, отдавалась без устали, с энергией шестнадцатилетней.
Однако утром вновь была бледна, на грани менопаузы.
Она без единого слова подала ему завтрак. Стрелок ел быстро - жевал,
глотал, запивал каждый кусок горячим кофе. Элли ушла к дверям и стояла,
оцепенело глядя в утро, на молчаливые батальоны медленно движущихся
облаков.
- Сегодня будет пыльная буря.
- Ничего удивительного.
- А вообще ты когда-нибудь удивляешься? - иронически спросила она и,
обернувшись, увидела, что он взялся за шляпу. Нахлобучив ее, стрелок
протиснулся мимо Алисы.
- Иногда, - сообщил он. Живой он увидел Алису еще только один раз.
К тому времени, как он добрался до лачуги Сильвии Питтстон, ветер
полностью стих и весь мир словно погрузился в ожидание. Стрелок пробыл в
краю пустынь достаточно долго, чтобы знать: чем дольше затишье, тем
яростнее задует ветер, когда наконец решится подняться. Воздух был напоен
странным матовым светом.
К двери устало покосившегося жилища был прибит большой деревянный
крест. Стрелок постучался и подождал. Ответа не было. Он снова постучал.
Никакого отклика. Стрелок отступил на шаг, и его правый башмак с силой
ударил по двери. Небольшой внутренний засов треснул и отскочил. Дверь
грохнула о стену, вкривь и вкось обшитую досками, и спугнула крыс, которые
со всех лап кинулись наутек. Сильвия Питтстон сидела в холле, в гигантском
кресле-качалке из черного дерева, и спокойно рассматривала стрелка
большими темными глазами. Предгрозовой свет падал ей на щеки жуткими
серыми тенями. На Сильвии была шаль. Качалка едва слышно поскрипывала.
Они обменялись долгим взглядом вне времени.
- Ты никогда его не догонишь, - сказала Сильвия. - Ты идешь стезей
зла.
- Он приход
...Поділитися у соцмережах
