Жанр: Фантастика
Темная башня 1-4.
...вленное мясо.
- Рискованно.
- Спрашивай не о том, что может сделать для тебя добрый человек... -
начал Страж.
- ...но о том, что ты можешь сделать для него, - вздохнул Хэкс. -
Солдат, не спрашивай.
- Ты знаешь, что это могло бы означать, - спокойно откликнулся Страж.
- Да. И знаю свой долг перед ним; нет нужды читать мне наставления. Я
привязан к нему не меньше твоего.
- Хорошо. Мясо будет помечено для краткосрочного хранения у тебя на
ледниках. Однако придется поспешить. Ты должен это понять.
- В Фарсоне есть дети? - печально спросил повар. Собственно, это не
был вопрос.
- Везде дети, - мягко сказал Страж. - О детях-то мы - он - и печемся.
- Отравленное мясо. Экий странный способ заботиться о детях. - Хэкс
испустил тяжелый свистящий вздох. - Они оцепенеют от ужаса, схватятся за
животики, станут плакать и звать маму? Небось, так и будет.
- Это будет все равно, что уснуть, - сказал Страж, но в его голосе
было слишком много уверенной рассудительности.
- Конечно, - откликнулся Хэкс и захохотал.
- Ты сам сказал "солдат, не спрашивай". Тебе сильно по душе видеть
детей под властью револьвера, в то время как они могли бы оказаться под
защитой того, кто и льва заставляет лежать рядом с ягненком?
Хэкс не отвечал.
- Через двадцать минут я заступаю на дежурство, - продолжал Страж, и
его голос снова звучал спокойно. - Дай-ка мне баранью лопатку, а я пощиплю
одну из твоих девчонок, пусть себе хихикает. Когда я уйду...
- От моей баранинки колик в животе у тебя не будет, Робсон.
- Ты не... - Но тени скользнули прочь, и голоса стихли.
Я мог бы убить их, подумал оцепеневший, захваченный происходящим
Роланд. Убить обоих, ножом, перерезать им глотки, словно боровам. Он
поглядел на свои руки, украшенные теперь помимо оставленной дневными
уроками грязи пятнами подливки и ягодного сока.
- Роланд.
Он посмотрел на Катберта. Мальчики обменялись в ароматной полутьме
долгим взглядом, и к горлу Роланда подступил вкус теплого отчаяния.
Чувство, которое он испытывал, можно было бы сравнить со своего рода
смертью - это было нечто столь же жестокое и не оставляющее надежд, как
гибель голубки в белом небе над игровым полем. "Хэкс, - недоуменно подумал
мальчик. - Хэкс, который тогда прикладывал мне к ноге примочку? Хэкс?" Тут
сознание Роланда словно защелкнулось, отсекая мысли на эту тему.
Даже в забавном, умном лице Катберта он не увидел ничего - совсем
ничего. Глаза Катберта поскучнели в предвидении судьбы Хэкса. В глазах
Катберта все уже совершилось. Повар накормил их, они пошли на лестницу
поесть, и тут Хэкс увел Стража по имени Робсон на изменнический
tete-a-tete в неудачный уголок кухни. Вот и все. В глазах Катберта Роланд
увидел, что за свою измену Хэкс умрет - так, как умирает гадюка во рву. И
только. Больше ничего.
Это были глаза стрелка.
Отец Роланда только что вернулся с нагорья. Среди портьер и
декоративного шифона главной залы для приемов, куда мальчугана стали
допускать лишь с недавних пор в знак того, что он стал учеником,
Роланд-старший выглядел неуместно. Черные штаны из грубой бумажной ткани,
синяя рабочая рубаха, небрежно переброшенный через плечо пропыленный и
прорванный в одном месте до подкладки плащ - фигура отца дисгармонировала
с элегантностью покоев. Он был отчаянно худ, и, когда сверху вниз поглядел
на сына, густые, похожие на велосипедный руль усы под носом словно бы
потянули голову книзу. Перекрещенные на бедрах револьверы висели под
идеальным для рук углом. Потертые рукояти из сандала в томном свете покоев
казались вялыми и сонными.
- Главный повар, - тихо сказал отец. - Представь себе! Взорванные в
горах у станции снабжения рельсы. Мертвый склад в Хендриксоне. И,
возможно, даже... да ты представь! Представь!
Он повнимательнее присмотрелся к сыну.
- Это терзает тебя.
- Как сокол, - сказал Роланд. - Терзает. - И засмеялся - скорее,
из-за поразительной уместности образа, нежели от того, что уловил в
ситуации какой-то просвет.
Отец улыбнулся.
- Да, - сказал Роланд. - Наверное, это... это терзает меня.
- С тобой был Катберт, - сказал отец. - К этому времени он уже
наверняка все рассказал отцу.
- Да.
- Он кормил вас обоих, когда Корт...
- Да.
- А Катберт? Как думаешь, его это мучает?
- Не знаю. - Такой путь сравнений очень мало его интересовал.
Мальчика не заботило то, как его чувства сравнивают с чувствами других.
- Ты терзаешься оттого, что чувствуешь себя убийцей?
Роланд нехотя пожал плечами, сразу же ощутив недовольство от такого
зондирования своих побуждений.
- И все-таки ты рассказал. Почему?
Глаза мальчика расширились.
- Как же я мог промолчать? Измена...
Отец коротко махнул рукой.
- Коль скоро ты сделал это ради какой-нибудь дешевки вроде идеек из
школьных книжек, ты поступил недостойно. Я предпочел бы увидеть
отравленным весь Фарсон.
- Нет! - с силой вырвалось у мальчика. - Я хотел убить его... их
обоих! Обманщики! Предатели! Они...
- Ну-ну, говори.
- Они обидели меня, - с вызовом закончил Роланд. - Что-то сделали со
мной. Что-то изменили. Я хотел убить их за это.
Отец кивнул.
- Достойно. Не нравственно, но не тебе быть нравственным. По сути
дела... - Он глянул на сына. - Морали всегда будут тебе не по зубам. Ты не
такой смышленый, как Катберт или парнишка Уилера. Это сделает тебя
грозным.
Мальчик, до этого пребывавший в нетерпении, и обрадовался, и
встревожился.
- Его...
- Повесят.
Мальчик кивнул.
- Я хочу посмотреть на это.
Роланд-старший закинул голову и оглушительно захохотал.
- Не таким грозным, как я думал... а может, попросту глупцом. - Он
вдруг закрыл рот. Вылетевшая вперед подобно стреле молнии рука больно
ухватила мальчика повыше локтя. Парнишка скривился, но не дрогнул. Отец не
сводил с него испытующего взгляда, и мальчик ответил на него, хотя это
было труднее, чем надеть клобучок на сокола.
- Хорошо, - сказал отец и резко повернулся, чтобы уйти.
- Отец?
- Что?
- Ты знаешь, о ком они говорили? Знаешь, кто такой добрый человек?
Отец снова обернулся и задумчиво посмотрел на него.
- Да. Думаю, что знаю.
- Если бы ты поймал его, - проговорил Роланд в своей обычной манере -
задумчиво, почти так, как если бы делал тяжелую работу, - кроме Повара,
больше никого не пришлось бы... вздергивать...
Отец скупо улыбнулся.
- Какое-то время, возможно, нет. Но в итоге всегда приходится
кого-нибудь "вздернуть", как ты оригинально выразился. Люди просто
напрашиваются на это. Рано или поздно, если перебежчик не объявляется,
люди его создают.
- Да, - отозвался Роланд, мгновенно схватывая мысль, которая уже не
ускользала из его памяти никогда. - Но если ты поймаешь его...
- Нет, - решительно сказал отец.
- Почему?
Мгновение казалось, что отец вот-вот объяснит, почему, но он
сдержался и промолчал.
- Я думаю, на данный момент мы уже достаточно наговорились. Оставь
меня.
Роланду хотелось сказать, чтобы отец не забыл о своем обещании, когда
Хэксу придет время шагнуть в люк, но мальчик чувствовал его настроения. Он
подумал, что отцу хочется предаться плотским утехам, и быстро закрыл
дверь. Он знал, что отец занимается этим... этим делом вместе с матерью, и
был достаточно просвещен относительно того, в чем состояло действо, но
картинка, неизменно возникавшая у Роланда в голове вместе с этими мыслями,
заставляла мальчика испытывать чувство неловкости и в то же время -
странной вины. Через несколько лет Сьюзан расскажет ему историю Эдипа, и
он усвоит ее, погрузившись в спокойную задумчивость и размышляя о
непонятном кровавом треугольнике, образованном его отцом, матерью и
Мартеном... известным в некоторых краях как добрый человек. Или о
прямоугольнике, буде желание прибавить и себя.
- Спокойной ночи, отец, - сказал Роланд.
- Спокойной ночи, сын, - рассеянно отозвался отец, принимаясь
расстегивать рубашку. В его представлении мальчик уже ушел. Яблочко от
яблоньки.
Виселичный Холм находился на Фарсонской дороге, что заключало в себе
тонкую поэзию - Катберт бы оценил это, но Роланд нет. Зато он по
достоинству оценил взбиравшийся в ослепительно голубое небо великолепно
зловещий эшафот, черный угловатый силуэт, нависавший над проезжей дорогой.
Обоих мальчиков отпустили с Утренних Упражнений - шевеля губами и
время от времени кивая, Корт медленно, с трудом прочел записки от их
отцов. Когда с обеими записками было покончено, он поглядел на
сине-лиловое рассветное небо и снова кивнул.
- Обождите здесь, - сказал он и пошел к покосившейся каменной хижине,
служившей ему домом. Он вернулся с ломтем грубого, пресного хлеба,
разломил его пополам и вручил каждому по половинке.
- Когда все кончится, каждый из вас положит это ему под башмаки.
Помните: сделать как велено, не то узнаете, где раки зимуют.
Они не понимали, пока на спине принадлежавшего Катберту мерина не
приехали на место казни. Мальчики явились первыми, за четыре часа до
повешения, опередив всех прочих на добрых два часа, и на пустынном
Виселичном Холме не было никого, кроме грачей да воронов. Птицы были
повсюду и, разумеется, все - черные. Они шумно устраивались на якоре
смерти - жесткой, выдававшейся над люком перекладине. Они расселись в ряд
на краю помоста, толкались, стремясь занять место на ступенях.
- Их потом оставляют, - пробормотал Катберт. - Птицам.
- Айда наверх, - сказал Роланд.
Катберт взглянул на приятеля: во взгляде читалось что-то вроде ужаса.
- Ты что, думаешь...
Роланд оборвал его движением руки.
- Времени еще завались. Никто не приедет.
- Ну ладно.
Они медленно зашагали в сторону виселицы, и возмущенно сорвавшиеся с
места птицы с карканьем закружили над землей, будто орава сердитых
крестьян, согнанных с земли. На фоне чистого, зажженного зарей неба они
казались плоскими и черными.
Роланд впервые почувствовал гнусность своей ответственности за
происходящее; дерево виселицы не было благородным, оно не было частью
внушающей благоговейный ужас Цивилизации - это была всего лишь
покоробленная сосна, покрытая белыми кляксами птичьего помета. Им было
забрызгано все: ступени, перила, помост... и он вонял.
С удивлением и ужасом в глазах мальчик обернулся к Катберту и увидел,
что Катберт смотрит на него с таким же выражением.
- Не могу, - прошептал Катберт. - Не могу я на это смотреть.
Роланд медленно помотал головой. Он понял, что здесь заключен урок:
не сияющая блестящая штучка, нет - что-то старое, ржавое и изуродованное.
Вот почему отцы позволили им пойти. И со своей обычной упрямой, молчаливой
настырностью Роланд мысленно наложил руки на это что-то.
- Можешь, Берт.
- Я сегодня спать не буду.
- Значит, не будешь, - сказал Роланд, не понимая, что тут можно
поделать.
Внезапно схватив Роланда за руку, Катберт взглянул на товарища с
такой немой мукой, что к тому вернулись собственные сомнения и болезненно
захотелось, чтобы в тот вечер они вообще не переступали порога западной
кухни. Отец был прав. Лучше все до единого мужчины, женщины и дети в
Фарсоне, чем это.
Впрочем, какой бы проржавевшей, наполовину преданной забвению штукой
ни был сегодняшний урок, ни выпускать ее из рук, ни ослаблять хватку
Роланд не собирался.
- Давай не пойдем наверх, - сказал Катберт. - Мы уже все видели.
И Роланд неохотно кивнул, чувствуя, как ослабевает захват, в котором
находилась непонятная штуковина. Он знал, что Корт парой хороших ударов
распластал бы их обоих на земле, а потом шаг за шагом заставил бы с
проклятиями подняться на помост... на ходу хлюпая носами, чтобы сдержать
свежую кровь. Корт, вероятно, не поленился бы даже закрепить на
перекладине новую пеньковую веревку, по очереди набросить петлю на шею
каждому из них и заставить постоять на крышке люка, чтоб прочувствовали,
каково это; а еще Корт с готовностью наградил бы еще одним тумаком того,
кто всхлипнет или не совладает с мочевым пузырем. И, разумеется, был бы
прав. Впервые в жизни Роланд обнаружил, что ненавидит собственное детство.
Он мечтал о габаритах, мозолях и уверенности зрелых лет.
Прежде, чем повернуть обратно, он нарочно отодрал от перил щепку и
положил в нагрудный карман.
- Зачем ты это сделал? - спросил Катберт.
Роланд хотел сказать в ответ что-нибудь развязное, вроде: О везенье -
в пеньковой болтаться петле... но лишь взглянул на Катберта и потряс
головой.
- Просто так. Чтоб она всегда была со мной.
Они ушли от виселицы, сели и стали ждать. Примерно через час начали
собираться первые зрители, преимущественно семьи. Они съезжались в
разбитых фургонах и "фаэтонах"; в плетеных корзинах с крышками лежали
завтраки - холодные блинчики с начинкой из земляничного варенья. В животе
у Роланда ощутимо заурчало от голода, и мальчик еще раз с отчаянием
подивился, в чем же тут благородство. Ему казалось, что в Хэксе,
безостановочно кружившем в своем грязном белом халате по заполненной
горячим влажным паром подземной кухне, благородства было больше. В
болезненном замешательстве мальчик потрогал пальцем щепку от виселицы.
Катберт лежал рядом, делая бесстрастное лицо.
В итоге все оказалось не так страшно, и Роланд был рад этому. Хэкса
привезли на открытой повозке, но выдавала повара лишь необъятная талия -
глаза Хэксу завязали широкой полосой черной ткани, которая скрывала нижнюю
часть лица. В изменника полетело несколько камней, но большая часть толпы
продолжала завтракать.
Незнакомый мальчику стрелок (Роланд обрадовался, что жребий вытащил
не отец) осторожно провел толстяка-повара по ступенькам. По обе стороны
люка стояли взошедшие на помост еще раньше двое Стражей из Дозора. Когда
Хэкс со стрелком оказались наверху, стрелок перебросил через перекладину
веревку с завязанной на ней петлей, накинул повару на шею и спустил узел
так, что тот прильнул к шее прямо под левым ухом. Все птицы улетели, но
Роланд знал, что они ждут.
- Желаешь ли ты сознаться? - спросил стрелок.
- Мне не в чем сознаваться, - ответил Хэкс. Слова отчетливо
разнеслись над толпой и, несмотря на то, что голос повара заглушала
свисавшая на губы ткань, прозвучали со странным достоинством. Поднявшийся
слабый, приятный ветерок поигрывал полотном. - Я не позабыл лик своего
отца и пронес его через все.
Роланд остро глянул на толпу и встревожился оттого, что увидел -
сочувствие? Может быть, восхищение? Он решил спросить отца. Когда
предателей называют героями (или героев предателями, подумал он, по своему
обыкновению насупившись), значит, настали черные дни. Он жалел, что плохо
понимает происходящее. Мысли мальчика перескочили на Корта и на хлеб,
который Корт им вручил. Роланд почувствовал презрение: приближался день,
когда Корт должен был стать его слугой. С Катбертом, возможно, выйдет
иначе; может статься, Катберт согнется под непрерывным огнем Корта и
останется пажом или подручным конюха (или, что бесконечно хуже, надушенным
дипломатом, развлекающимся в приемных или глядящим в поддельные
хрустальные шары вместе с выжившими из ума болтливыми королями и
принцессами), но он - нет. Роланд это знал.
- Роланд?
- Я здесь. - Он взял Катберта за руку, и их пальцы сцепились
намертво.
Крышка люка провалилась. Хэкс камнем упал в отверстие. В неожиданно
наступившей полной тишине раздался такой звук, будто холодным зимним
вечером в очаге выстрелила сосновая шишка.
Но это оказалось не слишком страшно. Ноги повара дернулись, разойдясь
широким Y; в толпе возник удовлетворенный шелест; Стражи из Дозора бросили
тянуться по-военному и беспечно взялись наводить порядок. Стрелок не спеша
спустился с помоста, сел на лошадь и ускакал, грубо врезавшись в гомонящую
толпу. Гуляющие так и прыснули с дороги.
После этого толпа быстро рассеялась, и через сорок минут мальчики
остались на облюбованном ими небольшом пригорке одни. Возвращались птицы -
исследовать новую долгожданную добычу. Одна опустилась Хэксу на плечо и
как старая приятельница сидела там, быстро поклевывая яркое блестящее
колечко, которое Хэкс всегда носил в правом ухе.
- Он совсем на себя не похож, - сказал Катберт.
- Ну нет, похож, - уверенно объявил Роланд, когда они шагали к
виселице с хлебом в руках. Катберт, казалось, пришел в замешательство.
Под виселицей они остановились, глядя вверх, на тело. Болтаясь под
перекладиной, оно медленно поворачивалось. Катберт протянул руку и дерзко
дотронулся до волосатой лодыжки. Тело качнулось и завертелось, описывая
новую дугу.
Потом они быстро разломали хлеб и рассыпали крошки под болтающимися
ступнями. На обратном пути Роланд оглянулся только один раз. У виселицы
собрались тысячи птиц. Значит, хлеб (мальчик понял это лишь смутно) был не
более чем символом.
- Было хорошо, - неожиданно сказал Катберт. - Это... мне... мне
понравилось. Честно.
Но Роланд не был шокирован, хотя его самого зрелище не особенно
заинтересовало. Он подумал, что, вероятно, способен понять Катберта.
Доброму человеку страна досталась только десять лет спустя. К тому
времени Роланд уже был стрелком. Его отец лежал в земле, сам он стал
убийцей родной матери - а мир сдвинулся с места.
3
- Смотрите, - сказал Джейк, тыча пальцем куда-то вверх.
Стрелок поднял голову и почувствовал, как в спине хрустнул невидимый
позвонок. Они провели в предгорье уже два дня, и, хотя бурдюки с водой
снова почти опустели, теперь это не имело значения. Скоро воды у них будет
сколько душе угодно.
Он проследил, куда направлен палец Джейка: мальчик показывал наверх,
за зеленую равнину, поднимавшуюся к голым сверкающим утесам и ущельям... и
выше, прямо на заснеженные вершины.
Еле видным, далеким, всего лишь крохотной точкой (если бы не ее
постоянство, она могла бы быть одной из пылинок, беспрестанно плясавших у
него перед глазами) предстал стрелку человек в черном, неумолимо
двигавшийся вверх по склонам - ничтожно малая муха на необъятной гранитной
стене.
- Это он? - спросил Джейк.
Стрелок взглянул на занятую вдалеке акробатикой безликую пылинку - и
не испытал ничего, кроме предчувствия беды.
- Он самый, Джейк.
- Вы думаете, мы его догоним?
- Не на этой стороне. На другой. Конечно, если не будем стоять здесь
и рассуждать.
- Такие высокие горы, - сказал Джейк. - Что на другой стороне?
- Не знаю, - сказал стрелок. - И думаю, что никто не знает. Разве что
когда-то давно... Идем, мальчик.
Они опять двинулись вверх по склону; ручейки мелких камешков и песка
сбегали из-под ног в пустыню, которая струилась позади, превращаясь в
плоский противень без конца и края. В вышине над ними все дальше, дальше,
дальше продвигался человек в черном. Казалось, он перепрыгивает
невероятные пропасти, взбирается на отвесные кручи. Раз или два он
исчезал, но неизменно показывался снова, и лишь лиловый занавес сумерек
отрезал его от путников. Когда они устраивались на вечерний привал,
мальчик почти не разговаривал, и стрелок подивился, уж не понял ли
парнишка то, что ему чутье подсказывало уже давно. В мыслях возникло лицо
Катберта - разгоряченное, испуганное, возбужденное. Хлебные крошки. Птицы.
Так оно и кончается, подумал он. Всякий раз вот так. И странствия с
походами, и дороги, бесконечно уводящие вдаль - все обрывается на одном и
том же месте: лобном.
Кроме, может быть, дороги к Башне.
Мальчик - жертва - уснул над своими бобами, и его лицо в отблесках
крошечного костерка было невинным и очень юным. Стрелок укрыл его попоной
и тоже лег спать, свернувшись клубком.
ОРАКУЛ И ГОРЫ
Мальчик встретил прорицательницу, и та чуть не погубила его.
Некое тонкое чутье подняло стрелка ото сна в бархатной тьме, внезапно
окутавшей путников на склоне дня подобно пелене колодезной воды. Это
случилось, когда они с Джейком достигли поросшего травой, почти ровного
оазиса, расположенного над беспорядочно разбросанными холмами первой
возвышенности предгорья. Даже внизу, на неудобье, по которому они тащились
с трудом, отвоевывая у убийственного солнца каждый фут, было слышно, как в
вечной зелени ивовых рощ соблазнительно потирают лапку о лапку сверчки.
Стрелок сохранял невозмутимость в мыслях, а мальчик поддерживал по крайней
мере притворную видимость спокойствия, и это наполняло стрелка гордостью,
но скрыть исступление Джейку не удавалось - оно светилось в его глазах,
белых и остановившихся, как у почуявшей воду лошади, которую от того,
чтобы понести, удерживает лишь непрочная цепочка разума ее господина; у
лошади, дошедшей до той кондиции, когда ее может сдержать исключительно
понимание, не шпоры. До чего сильно Джейку хочется пить, стрелок мог
определить по безумию, какое порождала песенка сверчков в его собственном
теле. Руки так и искали камень - оцарапаться, а колени точно умоляли,
чтобы их вспороли крохотные, но глубокие, сводящие с ума солоноватые
порезы.
Солнце всю дорогу попирало их обжигающей стопой; даже на закате,
налившись лихорадочной краснотой опухоли, оно упрямо светило в ножевую
рану меж далеких холмов слева, ослепляя, превращая каждую слезинку пота в
кристаллик боли.
Потом пошла трава: сначала просто желтая поросль, жавшаяся к голой
земле там, куда с отвратительной живостью и энергией добирались последние
ручейки талых вод. Подальше и повыше - ведьмина трава, редкая, потом
зеленая и пышная... а еще дальше - первый сладкий запах настоящей травы:
она росла вперемешку с тимофеевкой под сенью первых карликовых пихт. В
этой тени стрелок заметил местечко, где шевелилось что-то бурое. Он
выхватил револьвер. Не успел Джейк изумленно вскрикнуть, как стрелок
выстрелил и подшиб кролика. Мгновение спустя револьвер снова оказался в
кобуре.
- Оп-ля, - сказал стрелок. Впереди трава углублялась в зеленые
джунгли ивняка, потрясающие после выжженного бесплодия бесконечного
спекшегося песка. Там, должно быть, тек ручей, возможно, даже несколько,
и, наверное, было еще прохладнее, но стрелок предпочитал оставаться на
открытом месте. Мальчик выложился до последнего шага, и кроме того, в
более густом сумраке рощи могли водиться нетопыри-кровососы. Каким бы
глубоким ни был сон мальчика, летучие мыши могли нарушить его, а окажись
они вампирами, ни парнишка, ни стрелок не проснулись бы... по крайней
мере, в этом мире.
Мальчик сказал:
- Я принесу каких-нибудь веток.
Стрелок улыбнулся.
- А вот и нет. Садись, Джейк, устраивайся. - Кто так говорил?
Какая-то женщина.
Мальчик уселся. Когда стрелок вернулся, Джейк спал на траве. На
пружинистом стебле чубчика умывался крупный богомол. Стрелок разложил
костер и отправился за водой.
Заросли ивняка оказались гуще, чем он думал, и в меркнущем свете
смущали. Однако стрелок отыскал ручей, который охраняло великое множество
лягушек и пискунов, наполнил бурдюк... и замер. Звуки, которыми была полна
ночь, пробуждали тревожную чувственность, какую не удавалось вызвать из
глубин даже Элли, женщине, с которой он ложился в постель в Талле. В конце
концов, родственная связь между чувственностью и занятиями любовью крайне
тонка и незначительна. Он отнес свои ощущения на счет неожиданной,
ошеломляющей перемены обстановки. Мягкость мрака казалась почти
нездоровой.
Он вернулся в лагерь и, пока над огнем закипала вода, освежевал
кролика. Из смешанного с остатками консервов зверька получилось
превосходное рагу. Разбудив Джейка, он некоторое время смотрел, как
мальчик ест - из последних сил, но жадно, - а потом сказал:
- Завтра остаемся здесь.
- Но человек, за которым вы гонитесь... этот священник.
- Он не священник. И не беспокойся. Никуда он не денется.
- Откуда вы знаете?
Стрелок мог лишь покачать головой. Он твердо знал, что человек в
черном никуда от них не денется... но радости в таком знании было мало.
После еды он сполоснул жестянки, из которых они ели (еще раз
подивившись собственной расточительности в отношении воды), а когда
обернулся, Джейк уже снова уснул. Стрелок ощутил в груди теперь уже
знакомые толчки, которые мог отождествить только с Катбертом. Катберт был
ровесником Роланда, но казалось, что он настолько моложе...
Огонек поникшей самокрутки смотрел в траву. Стрелок швырнул ее в
костер и пригляделся: ясное желтое пламя, такое чистое по сравнению с тем,
как горела бес-трава, такое непохожее. Воздух был на удивление прохладным,
и стрелок улегся спиной к огню. Из уходившей в горы глубокой расселины
доносилось хриплое, незатихающее ворчание грома. Он уснул. И увидел сон.
На глазах у стрелка умирала Сьюзан, его возлюбленная:
Он смотрел (за руки его держали селяне, по двое с каждой стороны, а
шею охватывал громадный ржавый железный ошейник), а она умирала. Даже
сквозь густой смрад, валивший от костра, Роланд чуял мрак темницы и видел
цвет собственного безумия. Сьюзан, прелестная девушка у окна, дочь
гуртовщика лошадей. Она обугливалась в огне, ее кожа с треском лопалась.
- Мальчик! - надрывалась она. - Роланд, мальчик!
Он круто повернулся, волоча за собой своих тюремщиков. Ошейник рвал
шею; стрелок услышал прерывистые сдавленные звуки - они шли из его
собственного горла. В воздухе стоял тошнотворно-сладкий запах жарящег
...Поділитися у соцмережах
