Жанр: Фантастика
Поцеловать осиное гнездо
...невыносимо смотреть на это.
Вот он поравнялся с машиной, и стекло справа опускается. Наверное, снимавший говорит что-то
Кадмусу, потому что тот останавливается и подходит ближе, по-прежнему улыбаясь. Вот он
наклоняется, чтобы ответить на какой-то вопрос, в кадре появляется пистолет, и убийца два раза в упор
стреляет в него - в горло и в грудь.
Конец фильма.
Часть вторая
- Сколько человек знают, что ты пишешь эту книгу?
К нам наклонилась стюардесса, разносившая напитки. Не взглянув на нее, Маккейб прорычал,
чтобы она убиралась, что та в совершенном удивлении и сделала.
- Сколько? Не так много. Мой агент, редактор и несколько человек из Крейнс-Вью. Не знаю.
Мы сидели в заднем салоне самолета. Было душно и чем-то попахивало. Курить во время рейса
запрещалось, и Фрэнни ерзал на своем сиденье с самого начала полета.
- От этого ничуть не легче. Если всего несколько человек... Не важно. Тот, кто убил Кадмуса,
знал о твоей книге. Вот почему он написал "Привет" на могиле и на кассете. Он хотел, чтобы мы знали:
ему известно, чем мы занялись.
- Очевидно.
Фрэнни покачал головой.
- Ничего очевидного, Сэм. Все, что было очевидно в этом деле, теперь непонятно. Я много лет
явно заблуждался. Я от всего этого сам не свой. Кто убил Паулину, тот убил и Кадмусов, и бог знает
кого еще.
- Ты действительно так считаешь? Я думал, Гордон Кадмус был убит в бандитской разборке.
- Так казалось раньше, но не теперь. Я чувствую себя Алисой в долбаной Стране Чудес. А
мотивы убийства-то какие? Ладно, Гордон Кадмус и Паулина были любовниками, тут все сходится, но
зачем тридцать лет спустя Таинственный Незнакомец без всяких видимых причин убивает его сына?
- Может быть, причин и не было.
- Или Дэвид что-то знал.
- Но зачем это снимать, Фрэнни? Какой в этом смысл? И зачем подбрасывать мне кассету?
Он уставился прямо перед собой и надолго замолчал, так что, в конце концов, я потеребил его за
плечо:
- Эй!
- Дело в том, что ты нашел тело Паулины. Мне неприятно тебе это говорить, но, возможно, они
хотят знать, что ты предпримешь дальше. Но, по-моему, нет. Я нутром чую, что они присылают свое
"Привет, Сэм!", так как ты знаменитый писатель и пишешь об этом. Книга может их прославить. Ты же
читал о серийных убийцах. У них нездоровое самомнение. Представь на мгновение - а что, если ты
напишешь книгу про смерть Паулины Островой и придешь к заключению, что ее убил или Кадмус, или
Эдвард Дюран? Истинный убийца останется ни с чем, кроме совершенного убийства. Вот и все, что ему
обломится. Никто никогда не узнает правды. Возможно, убийце этого больше не хочется. Возможно,
после стольких лет в чертовой голове убийцы завопило самолюбие, и это сводит его с ума... Помнишь
Генри Лукаса из Техаса? Парень утверждал, будто убил более пятисот человек, а это сделало бы его
величайшим серийным убийцей со времен Дракулы. Но он врал. Можешь себе представить - соврать
такое? А знаешь, почему знаменитостям опасно попадать в тюрьму? Потому что какой-нибудь
неудачник в той же тюряге думает: вот я убью этого парня и тоже прославлюсь! А поскольку ничем
другим я прославиться уже не смогу, то почему бы нет? Вот почему тот тупица убил Джеффри Дамера.
А знаешь, как все разволновались, когда в тюрягу угодил Майк Тайсон? Некоторые добиваются славы
писанием книг. У кого такого таланта нет, те пытаются прославиться убийствами.
- Так почему же этот убийца так долго молчал?
- Может быть, раньше он был доволен тем, что сделал, а теперь ему этого не хватает. За тридцать
лет ни один знаменитый писатель не заинтересовался этой историей. А теперь появился ты, и он
прознал про это. Думаю, пока ты пишешь книгу, тебе нечего бояться. Этому типу нужно, чтобы ты
закончил ее, если в ней будет истинная история. Ему нужна слава.
- Но так он сам себе перережет горло!
- Не обязательно. Пока он ведет себя чертовски умно. Слыхал про самок пауков? Они могут
хранить сперму до полутора лет и привыкли пожирать самцов после того, как те исполнят супружеский
долг. Наш случай вроде этого - кто-то хранил историю тридцать лет, но теперь хочет сделать на ней
ребенка.
Как будто мне не хватало убийства Дэвида Кадмуса и собственных проблем с Вероникой, я еще
обязался прочесть лекцию. Несколько месяцев назад студенты Ратгерсского университета организовали
фестиваль искусств и пригласили меня рассказать о будущем популярного романа. Я согласился,
поскольку делать мне тогда было все равно нечего, а ребята были так увлечены всем этим.
По возвращении из Калифорнии я взглянул на календарь и с ужасом понял, что до лекции у меня
осталось всего два дня. За несколько часов на скорую руку состряпав конспект, я попросил соседа
присмотреть за собакой и поехал на юг, в Нью-Джерси, всю дорогу проклиная шлагбаумы.
Меня поселили в хорошем отеле и навязали мне такой жесткий график, что времени подумать о
собственных проблемах у меня не осталось. В программе были интервью, раздача автографов,
посещение семинара по писательскому мастерству для студентов старших курсов. Очень мило.
В день выступления я сидел у себя в номере и смотрел телевизор. И вдруг меня охватила такая
паника, что я выбежал из комнаты, спустился по лестнице и купил пачку сигарет, чтобы как-то
пережить остаток вечера.
Трудность состояла в том, что меня поместили в номер для некурящих, а мне захотелось покурить
именно там и ни в каком другом месте. В последние годы Америка так запугана фашиствующими
защитниками здорового образа жизни, что, закурив, я почувствовал себя пятнадцатилетним
школьником. Чувство вины было столь глубоким, что я подошел к окну и попытался его открыть с
намерением высунуть голову наружу и выдохнуть ядовитый дым "винстона" в уже зачумленный воздух
штата Нью-Джерси. К несчастью, отель оказался суперсовременным, и окна в комнате были разве что
не запечатаны. Администрация твердо вознамерилась следить за окружающей вас обстановкой, не
важно, нуждались вы в этом или нет. Но мне хотелось настоящего воздуха. Мне удалось преодолеть
сопротивление рамы, и она подалась на несколько дюймов, так что я смог высунуть голову и руку.
Опьяненный успехом, я докурил сигарету почти до фильтра и выбросил ее на стоянку внизу. От окурка
полетели искры. Руку я обратно в комнату втянул, но голова осталась снаружи, застряла. То есть я
застрял. Сегодняшний гвоздь программы, лектор, исполненный мудрости и разбиравшийся в тонкостях
современного романа, застрял в окне на пятом этаже в отеле "Рэритэн-Тауэре".
В ужасе я думал о людях, ожидавших меня внизу. О людях, пришедших послушать и задуматься.
Знали бы они, как этот гвоздь программы проводит вечер! Потом я представил себе, как кто-нибудь
поднимается сюда за мной и видит, что, полуобезглавленный, торчу в окне...
Я запаниковал, но не сдавался, толкал и толкал раму, пока мне не удалось приоткрыть окно еще на
несколько дюймов. Когда я целиком пролез в комнату, то заметил в зеркале красную полосу у себя на
шее - на память от окна. Потерев шею, я попытался восстановить кровообращение, но тут кто-то
постучал в дверь, напоминая, что пора идти.
Зал был полон - собралось, наверное, человек триста. Совершенно выведенный из себя борьбой с
оконной рамой и видом этих внимательных лиц, я выпаливал предложение за предложением. Потом
мне задавали вопросы, и с ними мне удалось справиться чуть получше. Когда все закончилось, чуть ли
не половина присутствовавших подошли с книгами для автографа. Оставив свои записки на кафедре, я
подошел к краю сцены, чтобы надписать книги. И надписывал их около часа.
Когда с этим было покончено и я вернулся на кафедру забрать свои бумаги, на них сверху
красовалась наклейка: "Привет. Сэм! Что это у тебя с шеей?"
Посылка прибыла почти одновременно со следующим "донесением" Ивана. Это был маленький
оранжевый конверт с адресом, написанным характерным почерком Вероники. Внутри оказалась "Книга
Иова" в переводе Стивена Митчелла. И больше ничего.
За несколько дней это была первая весточка от Вероники, и я не знал, что и думать. По
возвращении из Ратгерса я жил тихо и размеренно. Почти все свое время я проводил за книгой о
Паулине. Чуть ли не каждый день мы говорили по телефону с Фрэнни, но он не мог добавить ничего
нового. На той видеокассете остались только наши с ним отпечатки пальцев. На наклейках тоже.
Поскольку написано на них бьшо всего несколько слов, да еще печатными буквами, графологическая
экспертиза была бессильна. Друзья Фрэнни в лос-анджелесской полиции допросили соседей Кадмуса,
но в тот день, когда мы побывали в его доме, они не заметили у входа никого.
Когда я рассказал о случившемся после моего доклада, Фрэнни только повторял: "Сукин сын!"
Больше всего мне не хотелось выходить из дома. Если не считать нескольких визитов Кассандры с
Иваном, я ни с кем не виделся. Один раз позвонил Аурелио - спросить, как продвигается книга. Я не
придумал ничего лучше, как промямлить: "Пишется потихоньку". Мне не хотелось рассказывать этому
трепачу о том, что со мной случилось. Если Маккейб был прав, то я, пока пишу, был в относительной
безопасности. Я предположил, что мистер Наклейка знает, чем я занимаюсь. Но неужели он
подглядывает за мной в окно? Прокрадывается в дом, когда меня нет, и читает, что я написал?
Я прочитал Вероникину книгу за один вечер и был очарован красотой языка, тем, как
убедительно, с каким блеском Иов описывает свой страх и ропот перед лицом Всевышнего. Но почему
она мне ее прислала? Что она хотела этим сказать? Хотя книга и очаровала меня, я не мог отвязаться от
мысли, что она используется в качестве троянского коня, дабы подкрасться ко мне и застать врасплох.
И я не ошибся. Через несколько дней я получил от Вероники открытку. На ней был отрывок текста,
который я тут же вспомнил:
Помни: ты сделан из глины...
Но ты скрываешь это в сердце своем,
Я знаю твою цель -
Следить за мной, и если я согрешу,
Ты накажешь меня до конца дней моих.
Бичуй меня, если я виновен,
Стыди меня, если нет.
Ты освобождаешь меня, потом ловишь,
Как кошка, играющая с мышкой.
Зачем ты дал мне родиться?
P. S. Не забывай hemispherota.
Неужели она воображает себя Иовом? А меня - Господом Богом? Я же не мог даже прогнать
собаку с моего кресла! Мысль об этом заставила меня взять трубку телефона. Вероники не было дома. Я
оставил сообщение с просьбой позвонить, потому что нам надо поговорить. Никакого ответа. Я ждал
два дня и позвонил снова, но так и не услышал ее голоса. Вместо этого она прислала еще одну
открытку:
Разве подобает тебе - быть злобным,
Низвергать сотворенное тобой же самим?
Неужели твои глаза телесны?
Неужели твое зрение не острее людского?
Неужели твой ум схож с людским?
Ведь ты постоянно следуешь греху,
Пытаясь выявить проступок,
Хотя и знаешь, что я невиновен,
А я не могу вырваться из твоих рук.
Иов Иовом, а нам было нужно поговорить. Я оставил еще одно сообщение на ее автоответчике,
сказав, что в такое-то время буду в баре "Готорн" в Нью-Йорке: не могли бы мы встретиться?
Как бы там ни было, я тосковал по Веронике. В ней было больше тайн, чем у турецкого посла, и то
немногое, что я узнал о ее прошлом, вызывало во мне дрожь. И все же я тосковал по ней. Я искренне
надеялся, что, поговорив, мы сможем найти общий язык и повод помириться.
В день, когда я собирался поехать в Нью-Йорк, появились Касс и Иван, оба очень серьезные.
Когда я спросил, что случилось, Касс дала знак Ивану. Он дал ей какие-то бумаги и отошел.
- Папа, не сердись, но я попросила Ивана это сделать. - Она протянула мне бумаги.
- Что это?
- Посмотри и тогда спрашивай, что хочешь. Если захочешь.
На верхней странице было имя Вероники. Не обращая внимания на Касс, я стал быстро читать. Я
жевал резинку, но дойдя до середины первой же страницы, перестал.
- Кассандра, зачем ты это сделала? Откуда Иван это взял?
Она съежилась, но ее голос звучал вызывающе:
- Это моя вина, папа. Я попросила его отыскать, что сможет. Иван - хороший хакер, он может
взломать многие сайты.
- Ты не ответила на мой вопрос: зачем ты это сделала, Касс? Это тебя совершенно не касается.
- До нее мне нет дела, папа. Я беспокоюсь о тебе. Я никогда, никогда не вмешивалась в твою
жизнь. Но... - На глазах у нее выступили слезы, лицо смягчилось, и на мгновение она показалась
семилетней девочкой. - Она мне не нравится, папа. В ту же минуту, как ее увидела, я подумала, что
здесь что-то не так. Что-то неправильно. Ты меня знаешь. Большинство людей мне нравятся. Мне все
равно, что они делают. Все равно, кто они такие. Но ее я просто невзлюбила, и потому...
- И потому сделала это? Ты не имела права! А что, если бы мне не понравился Иван, и я стал бы
раскапывать грязь о нем после первой же встречи? Ты бы рассердилась? Подумала бы, что я вышел за
рамки дозволенного? Это грубое вмешательство в чужую жизнь. Тебе она не нравится - прекрасно, мы
бы могли поговорить об этом. А то, что ты сделала, - совершенно возмутительно.
Я прошел мимо нее к машине, открыл дверь и сел. Прежде чем тронуться с места, я обернулся на
дом. Стоя в дверях, Касс судорожно сжимала кулаки. По выражению ее лица я понял, что она плачет.
Она казалась такой одинокой и беспомощной, но на этот раз она перешла черту. Сильно перешла. После
расследований Ивана меня еще сильнее беспокоила мысль о встрече с Вероникой.
Так уж нередко бывает с писателями, что они создают героев в своем воображении, а потом сами
влюбляются в них. Впрочем, это объяснимо, поскольку мы с ними так сближаемся и так долго живем
вместе, что трудно держать их на расстоянии. Отчасти радость писательства и заключается в
придумывании людей и ситуаций, желанных, но недоступных и невозможных.
Когда мы отправились в рекламный тур, Вероника спросила, какие из моих персонажей нравятся
мне больше всех и почему. Джорджия Брандт. Только дорогая Джорджия. Я влюбился в нее, когда ей
было пять страниц от роду, и со временем она окончательно вскружила мне голову. В ту пору я был еще
довольно молод, чтобы поверить, будто кто-то похожий на нее существует в мире и когда-нибудь мы
встретимся.
Теперь нужно рассказать, как она выглядела. Высокая и худая, с короткими черными волосами,
которые она каждое утро мыла в раковине и больше о них не вспоминала. С неестественно белой
кожей, большими зелеными глазами. Ее принимали за ирландку. Большой рот с тонкими губами, и
всегда казалось, что она мечтательно улыбается. Если бы она пользовалась косметикой, то была бы
просто потрясающей. Однако косметика вызывала у нее аллергию (важная часть сюжета), но это ничуть
ее не беспокоило.
Когда в тот день я приехал в "Готорн", у стойки сидела Джорджия Брандт. Мне подумалось, что я
умер и попал в литературу. Я честно подумал: матерь божья, она ведь есть, она действительно
существует! Даже одета точно так, как я описал в своей книге, - темно-синее льняное платье без
рукавов и белые теннисные туфли. Более того, на столе перед ней лежала книга, которую Джорджия
всегда носила с собой, - "Русские глаголы движения для начинающих". Черноволосое чудо в льняном
платье, читающая эту безумную книгу, - как может мужчина не влюбиться в нее?
Но что вы делаете, когда персонаж, созданный вашим воображением на бумаге, сидит в десяти
футах от вас? Вы глотаете внезапно возникший в горле гренок, подходите и говорите:
- Кажется, я вас знаю. Вероника.
Джорджия похлопала по табурету рядом с собой.
- Вот как? Почему бы вам не присесть?
- Это твой новый осенний образ?
- Вероника не могла прийти и прислала меня. Я представитель ее профсоюза.
- Это более чем странно.
Я заказал у бармена виски. Вероника повернулась на своем табурете так, что оказалась прямо
лицом ко мне.
- Вовсе нет. Ты выпиваешь со своей любимой женщиной. Ты сам так сказал. Расскажи ей, что
тебя беспокоит. Она тоже тебя любит, так что можешь рассказать все.
- Ладно. Хорошо. Так вот, в последние месяцы я встречался с одной женщиной. До недавнего
времени все шло чудесно. Я думал, что начал узнавать ее, но тут выяснилось кое-что такое, отчего мне
стало не по себе. Теперь я не знаю, что и думать. Вероника, ты действительно состояла в Долине
Мальды?
Она небрежно кивнула.
- Два года. Как ты узнал?
- Это моя дочь. Она нашла в Интернете. У вас же там своя страница.
Вероника вздохнула, потом чуть заметно пожала плечами:
- Тем лучше. Я знала, что она меня невзлюбила. Это моя вина. Я в тот день была так расстроена!
Вот почему ей захотелось разузнать побольше. Это мило, Сэм. Она беспокоится о тебе. - Она
улыбнулась и еще раз вздохнула.
- Ну так подумай! Я об этом и говорю: вдруг обнаруживается, что эта - лесбиянка, снималась в
порнофильмах и состояла в Долине Мальды, самой знаменитой секте нашего века, призывающей к
самоубийству!
Ее голос звучал спокойно и рассудительно:
- Но она хорошо к тебе относилась? Ты был счастлив с ней? Что еще имеет значение?
- Брось, все не так просто. Ты состояла в Долине Мальды! Эта секта ничуть не лучше Ветви
Давидовой и Джима Джонса! И добавь все остальное... Каким же надо быть человеком, чтобы всем этим
заниматься?
- Ты меня спрашиваешь? Интересным. - Вероника сняла черный парик. Ее светлые волосы
были собраны в тугой пучок, и она не сразу их распустила. - Каким человеком? После того как
Дональд меня бросил, я пыталась покончить с собой. Вот тогда я и встретила Зейн, и мы были близки.
Но у нас не было с ней настоящей близости - мне просто было нужно быть рядом с кем-то. А она
оказалась страшной, мерзкой, и все стало еще хуже. И тогда я познакомилась с людьми из Долины
Мальды. И надо признать, они меня спасли. Я вечно буду им благодарна за это. В секте я пробыла два
года. Вот почему потом я сняла фильм про них - мне хотелось, чтобы люди увидели: не все они такие
безумные фанатики. Я ушла от них, когда стало страшно и опасно. Никто из них не пытался меня
удержать. Они желали мне добра. Вот и вся история... Мне нужно во что-то верить, Сэм. Или в
человека, или в общность - так я живу. Я никогда не мечтала, что буду так близка с тобой. Я лишь
надеялась, что ты окажешь любезность и позволишь снять фильм о тебе, но получилось вот как. Это
было невероятно, и я привязалась к тебе. Но я разборчива и не привязываюсь к кому попало. Ты первый
человек, с которым я спала за три года.
- Три года?
- Угу.
- Зачем ты оделась Джорджией?
- Потому что после дочери она для тебя на первом месте. Я много знаю о творческих людях.
Величайшая любовь их жизни - их творения. К несчастью, у большинства из нас нет такого таланта, и
нам приходится влюбляться в реальных людей... Ты разузнал про hemispherota?
- Нет.
- Ну, так я тебе расскажу. Это маленькая букашка, похожая на мультяшного персонажа. Но самое
интересное - у нее под панцирем шестьдесят тысяч щетинок, и когда на нее нападают, она
приклеивается к месту, на котором сидит, и ее никак не перевернуть. Такая у нее система защиты. Она
просто распластывается на земле и не отступает. - Казалось, ей нравится собственное объяснение.
- Но зачем ты подарила ее мне?
- Потому что тебе именно этого и не хватало. Ты должен за что-то держаться, Сэм, особенно
когда на тебя нападают. Ты сразу переворачиваешься, ты слишком легко уступаешь. У меня есть все,
что тебе нужно, просто ты этого еще не знаешь. Не важно, чем я занималась в прошлом, - если ты
останешься со мной, то увидишь, что я права.
- Я должен вести себя как твоя букашка?
- Да. Не давать трудностям, или чужим мнениям, или твоей же первой реакции на мое поведение
перевернуть тебя. Это худшее, что ты можешь сделать. Помнишь, что сказал Маккейб? Что тебе нужно
во что-то верить? Ну так теперь у тебя есть только две вещи - твоя дочь и книга о Паулине, а если
хочешь, то еще и я. И все три могут спасти тебя.
- Спасти от чего?
- От себя самого.
Об этом мы говорили и позже, дома у Вероники, когда зазвонил телефон. Она не стала снимать
трубку, и включился автоответчик.
- Меня зовут Френсис Маккейб, и я ищу Сэма Байера. Он дал мне этот номер. Если вы знаете,
где он, пожалуйста, передайте ему, чтобы он перезвонил мне; это не терпит отлагательств.
Я взял трубку.
- Привет, Фрэнни.
- Ба! Я повсюду тебя разыскиваю. Умерла мать Джонни Петанглса, и нам пришлось зайти к
нему, чтобы ее забрать. Угадай, что я там нашел? Школьные тетрадки Паулины.
Вероника спросила, можно ли поехать со мной. Я был рад ее компании. Через час мы добрались
до Крейнс-Вью и поехали прямо в полицейский участок. Времени для экскурсии не было, но по пути я
успел Веронике кое-что показать.
В участке был только один дежурный. Он устало провел нас в кабинет Фрэнни. Две лампы лишь
сгущали тени в большом помещении, и от этого там становилось только темнее.
Начальник полиции сидел, положив ноги на стол. Напротив сидел Джонни-газировка, и оба
хохотали. На пустом столе лежали две тетрадки с надписью "Суортморский колледж" на обложке.
Фрэнни встал и, увидев Веронику, поправил галстук. Я их познакомил, и он пошел за стульями.
- Привет, Джонни!
- Здравствуйте. Я вас не знаю.
- Ну а я тебя знал. Это моя подруга Вероника.
- Здравствуйте, Вероника. У вас волосы, как у женщины в рекламе "Вош-энд-гоу".
Она улыбнулась и подошла пожать ему руку. Он тут же отпрянул. Потом, как испуганное, но
любопытное животное, медленно протянул руку и робко пожал Вероникины пальцы.
Вероника ласково заговорила с ним:
- Сэм говорил, что вы знаете все рекламные ролики.
Вошел Фрэнни с двумя стульями:
- Джонни - король роликов. Он как раз демонстрировал мне что-то из своего репертуара, когда
вы вошли, - старую рекламу "Филип Моррис". Так что садитесь, повеселимся.
- У меня умерла мать. Фрэнни пришел ко мне домой. - (Мы кивнули и подождали, не добавит
ли он что-нибудь.) - Он хороший, но пришел ко мне в комнату и взял мои тетрадки. Они мои. Они не
твои.
- Не горюй, парень. У меня есть друг, который будет приходить и говорить с Джонни. Он врачпсихолог
в больнице штата. - Откинувшись на спинку стула, Фрэнни заложил руки за голову и
потянулся. - Пускался на всякие хитрости, но Джонни плоховато вспоминает. Говорит, эти тетрадки
ему подарила Паулина.
- Паулина подарила мне эти тетрадки, а потом умерла. Говорит, что он не убивал Паулину.
- Я никогда никого не убивал. Однажды я видел мертвую собаку, но собака не считается.
Я кивком показал на дверь. Фрэнни встал, и мы вышли. За дверью я спросил, не нашел ли он чегонибудь
еще в доме Петанглсов.
- Да, много распятий и изображений Дина Мартина. Эти дома по Олив-стрит, когда входишь,
напоминают пятьдесят мемориальных капсул, чтоб им пусто было. Странно, что у него оказались эти
тетрадки, Сэм, но не думаю, что он в этом замешан. Возможно, Паулина в самом деле дала их ему по
какой-нибудь глупой причине.
- Где ты их нашел?
- На книжной полке у него в комнате. Джонни попросил меня приехать и посмотреть. У него
было чисто, как в казарме морской пехоты. Он показал мне все свои комиксы, и там же оказались и эти
тетрадки, рядом с Крошкой Лулу и Йосемити-Сэмом.
- Ты уже посмотрел их?
- В них ничего нет. Только каракули и ля-ля. Скажу тебе вот что: увидел почерк Паулины через
столько лет, и мне стало не по себе. Я собираюсь снять с тетрадей копии, а оригиналы вернуть ее
матери. Дам и тебе комплект. Ты ведь не говорил с ее матерью?
- Нет, но тетради - хороший повод.
Когда мы вернулись в кабинет, Джонни укоризненно смотрел на Веронику, забившись в дальний
угол.
- Она нехорошая! Мне она не нравится.
Мы с Фрэнни тоже посмотрели на нее.
- Он хотел потрогать мои волосы, а я не разрешила.
- Это неправда! Ты врешь! Это неправда!
Я задумался, правду ли она говорит. Хотя в тот вечер мы были очень нежны и откровенны друг с
другом, я понял, что, "хемисферота" я или нет, но по-прежнему ей не доверяю.
Дом Житки Островой был храмом ее мертвой дочери. На стенах еле умещались похвальные
грамоты в рамках, фотографии Паулины в разном возрасте, вымпелы школы и Суортморского
колледжа. Комната Паулины, которую нам показали почти тотчас же, содержалась в точности такой,
какой она была тридцать лет назад. Нигде не было ни пылинки, все статуэтки на полках стояли в
безупречном порядке. На стене над кроватью висел огромный пожелтевший плакат с Гертрудой Стайн,
напоминавшей пожарный гидрант в парике.
Никаких разбросанных туфель, белья, в беспорядке висящего на стульях. Я знал, как это выглядит
на самом деле, потому что жил вместе с девочкой-подростком. Дети и порядок несовместимы. Но здесь
не было детей - только призраки и старуха.
За стенами этой печальной комнаты в доме госпожи Островой царил уютный беспорядок. В таком
доме ощущаешь какой-то внутренний комфорт, приятно видеть вокруг в каждом уголке и в каждой
щелке милый женский мир. Почти как бабушкин домик из волшебной сказки, вот только те двое, кого
эта женщина любила больше всех и кто когда-то жил здесь, теперь умерли, оставив после себя почти
осязаемую пустоту, несмотря на весь этот Gemiitlichkeit* [Уют (нем.).].
Миссис Острова была просто сокровище. Она была из тех, кто, приехав в Соединенные Штаты на
заре своей жизни, так никогда и не забыл Европу. Она говорила с акцентом, сдабривая свою речь
словечками и оборотами, которые я принял за чешские ("я собрала свои пять слив, и прости-прощай"),
и гребла на своей утлой лодчонке по глубокому морю несчастий и пессимизма. Поговорив с ней
несколько минут, я понял, что она любит свою оставшуюся дочь Магду, но обожает умершую
"Павлину".
Магда в тот день тоже была дома. Это была симпатичная женщина крепкого телосложения, с
мелкими кудрями; лет сорока по виду. У нее была скверная привычка следить за вами глазами
музейного смотрителя, убежденного, что вы пришли что-нибудь стащить. Трогательно заботливая по
отношению к своей матери, она удивила меня тем, что говорила о Паулине с таким же благоговением,
как и старушка. Если она и испытывала иногда что-то похожее на ревность к сестре, я ничего такого не
заметил.
Когда мы передали старушке тетрадки, на ее лице отразилось такое чувство, словно она
прикосну
...Закладка в соц.сетях
