Жанр: Фантастика
Единственный выход
...рядил
инъектор. Держа его, как пистолет, проследовал в коридор и открыл дверь
комнаты.
Клон номер сто восемьдесят пять действительно был там. За неимением
детской кроватки Шура расположила его в большом кресле, соорудив там нечто
вроде птичьего гнезда с пологом.
Клон в самом деле все еще был жив. Он не шевелился, и трудно было
определить, спит он или нет, но когда Дейнин поднес руку к страшноватому
личику, то ощутил легкое движение воздуха перед носовыми отверстиями.
Живучесть мутанта была поразительной, и при других обстоятельствах Дейнин,
возможно, передумал бы, прежде чем обрывать его жизнь. Это существо могло бы
стать интересным объектом для научного исследования. Но в данной ситуации
рисковать не стоило.
Ребенка следовало усыпить, чтобы не подвергать Центр ненужному риску.
В конце концов, задача подпольного клонирования заключалась в том, чтобы
воспроизводить нормальных здоровых людей, а не уродцев, с рождения страдающих
неизлечимыми болезнями и аномалиями...
Дейнин распеленал клона и вытянул перед собой инъектор. С удивлением
увидел, что его рука дрожит. Он, сделавший за свою жизнь тысячи инъекций разных
препаратов, не любил такие уколы. Поэтому и поручал это дело Шурочке. Ему
казалось, что уж она-то не может, не имеет права комплексовать по этому поводу.
Оказывается, он в ней ошибался...
Оставалось лишь нажать на спусковой крючок — совсем как при выстреле в
упор. Но Дейнин почему-то не мог сделать этого простого движения.
Он вдруг явственно услышал жалобный плач, исходивший от младенца.
Этого не могло быть, но медик готов был поклясться, что слышит, как его
жертва плачет! Причем плач был действительно осмысленным, словно принадлежал он
не безмозглому подобию новорожденного, а уже достаточно подросшему ребенку. И в
этом плаче не было ни слепого ужаса, ни злости. Только обида и безнадежное
отчаяние. Словно плачущего заперли одного в темной комнате в наказание за
неведомые грехи...
И Дейнин впервые в своей жизни почувствовал, как может щемить сердце от
жалости...
Но в ту же секунду он испугался этого столь нового и непривычного для себя
чувства. А через долю секунды рассердился на себя за то, что позволил родиться
этому чувству в своей душе.
И тогда палец его сам собой надавил на спуск инъектора, и плач сразу
прекратился.
Только ни удовлетворения, ни торжества, какое обычно испытывает человек,
наконец-то достигший своей цели, он почему-то не чувствовал.
Он был опустошен настолько, что не было сил стоять, и инъектор становился
все тяжелее в его руке.
Когда в квартире истошно затрезвонил звонок, Дейнин даже не смог дойти до
двери, чтобы открыть и впустить своих помощников, и ребятам пришлось выламывать
хлипкий замок.
Он сидел в стороне на стуле, тупо наблюдая за тем, как его подчиненные
упаковывают синюшное крошечное тельце в огромный, явно не рассчитанный на такие
размеры трупов, пакет; как швыряют туда же тряпки и пеленки, испачканные
жидкими детскими испражнениями (чтобы не оставлять следов, пояснил кто-то из
ребят), как затягивают вакуумную
липучку
, не пропускающую ни запахов, ни
звуков, как втроем с трудом перетаскивают обмякшее тело Шуры из кухни в
комнату, укладывают его на диван и заботливо укрывают протертым до дыр
пледом...
Как ни странно, тот плач, который почудился Дейнину (теперь он уже не был
уверен в том, что действительно слышал этот жалобный голосок), все еще
преследовал его. Только теперь плач был совсем тихим, едва слышным...
Ночью Дейнин практически не спал. Ворочаясь с боку на бок, он отчетливо
видел, как Шура Зарубина приходит в себя, как бродит она по опустевшей
квартире, тщетно пытаясь найти своего маленького уродца, плач которого не
слышен никому, кроме нее, и как потом она наконец осознает, что ее безумная
попытка спасти в себе хоть капельку человечности была безжалостно раздавлена
жестоким и бездушным здравомыслием окружающего мира... Потом Ярослав
представлял себе, как Шура просовывает голову в петлю из бельевой веревки...
или как неуклюже она карабкается на подоконник, чтобы открыть окно и прыгнуть
вниз на асфальт... или как принимает целую горсть феназепама и для надежности
запивает таблетки водкой...
Видения были настолько яркими и правдоподобными, словно он смотрел
документальный фильм.
Несколько раз медик вскакивал с постели, трясущимися руками набирал номер
телефона Шуры и в отчаянии вслушивался в долгие гудки. Однако, как, впрочем, и
следовало ожидать, никто не поднимал трубку на другом конце провода.
Тогда он начинал лихорадочно одеваться, чтобы поехать туда, куда пытался
дозвониться, но останавливался на полпути, с ужасом понимая, что уже поздно
пытаться исправлять ту ошибку, которую он допустил накануне.
На рассвете Дейнин забылся тяжелым сном, похожим на обморок, и, когда
очнулся, увидел, что впервые за много лет опоздал на работу.
В двери Центра он входил с опаской. Ему казалось: всем уже известно, что
накануне произошло в квартире Зарубиной. Ему казалось, что сотрудники глядят на
него со скрытым осуждением.
Однако, поднимаясь по лестнице к своему кабинету, он вдруг увидел Шуру.
Она как ни в чем не бывало мыла пол, только сегодня движения ее были
автоматическими, словно у робота.
Дейнин почувствовал, что у него все обрывается внутри.
— Здравствуй, Шура, — постарался выговорить он так, будто вчера ничего
между ними не произошло.
— Здравствуйте, Ярослав Владимирович, — ответила она, лишь на миг окинув
его безразличным взглядом.
И в ту же секунду его пронзил оглушительный вопль. Это был безутешный
тоскливый вой на одной высокой ноте. Так воет собака, когда хозяева уносят
принесенного ею щенка, чтобы утопить его.
Ноги у Ярослава внезапно стали ватными, и если бы он не оперся на перила,
то наверняка бы упал.
— Шура, — с трудом произнес он непослушными губами, — ты это... не надо,
а?.. Не плачь, прошу тебя!
Она вскинула голову, окатив его с головы до ног ледяным, без единой
слезинки, взглядом.
— Что с вами, Ярослав Владимирович? — устало поинтересовалась она. — Я
вовсе не плачу...
И тогда Дейнин зажал уши руками и, задыхаясь, стремглав бросился бежать.
Но не в свой кабинет, а вниз, в вестибюль. Вой, который звучал внутри него,
становился все тише и тише по мере того, как он удалял слот Шуры.
Не видя никого и ничего вокруг себя, наталкиваясь на встречных, он
выскочил на крыльцо и опомнился только тогда, когда доковылял до скамьи в
парке, окружавшем здание Центра.
Тело его было покрыто холодным потом, как перед сердечным приступом.
Неужели я схожу с ума?!
— испугался он. Этого только не хватало!..
Звуковые галлюцинации — так, кажется, это называется у психиатров.
Ничего, ничего, это пройдет, обязательно должно пройти, попытался
успокоить он себя. Последствия вчерашнего стресса — вот что это такое. Надо
взять себя в руки. В крайнем случае, принять успокоительное. Ничего же не
изменилось, все идет своим обычным чередом. Так что же ты впадаешь в истерику,
словно какая-нибудь неврастеничка?
Когда солнце высушило своими лучами пот на его лбу, он встал и решительно
направился ко входу в здание.
И тут же застыл как вкопанный.
Какое-то жалобное хныканье донеслось до его ушей. Так скулят щенки и
котята, когда им больно.
Дейнин оглянулся, но никого поблизости не было. Только в самом дальнем
конце парка рабочие подрезали ветки разросшейся акации.
Он сделал несколько шагов к ним, и плач в его ушах усилился. Отошел — и
плач стих до еле различимого хныканья.
Только теперь он понял, что с ним произошло.
Он вспомнил, как Шурочка сказала вчера:
Он живой
. И теперь он понимал,
что она имела в виду. У каждого живого существа есть душа. Именно она и
является самым жизненно важным органом. Клон номер сто восемьдесят пять
никакими сверхъестественными способностями не обладал. У него была только душа,
а она, как своеобразный детонатор, пробуждала в людях дар внечувственного
восприятия чужих страданий. Причем не только человеческих...
И теперь ему, бывшему рационалисту и прагматику, до конца своих дней
суждено слышать, как страдают души живых существ. А самое страшное — что он не
сможет воспользоваться пробудившимся в нем даром ни для собственной выгоды, ни
для оказания помощи страждущим. Единственное, на что он способен, — это слышать
чужой плач..!
И, осознав это, Дейнин развернулся и пошел прочь из парка.
В Центр он в тот день не вернулся.
А на следующий день пришел только для того, чтобы подать заявление об
уходе.
Некоторое время он не выходил из своей квартиры. Это было единственное
место, где он не слышал плача. Много раз принимался звонить телефон — он не
снимал трубку. Кто-то приходил к нему, звонил в дверь — он не открывал...
Потом и в квартире стало невозможно жить. Потому что даже туда долетали
стоны травы, которую скашивали на газонах дворники. Голосов становилось все
больше и больше, и они наполняли голову Дейнина невыносимой какофонией.
Тогда он понял, что ему надо уйти туда, где нет ничего живого.
Он стал ночевать в подземных переходах, под мостами и в других местах, где
не было ничего, кроме камня, асфальта и холодных, бездушных предметов. Но порой
голоса доставали его и там.
Постепенно он свыкся с этим и научился, сжав зубы, терпеть никому, кроме
него, не слышный плач и рыдания.
Это оказалось легче, чем он думал. Он опять вернулся в квартиру.
Вот только так и не сумел заставить себя вернуться на прежнее место
работы.
Через несколько лет он случайно встретил на улице женщину, которая вела за
руку маленького мальчика.
За прошедшие годы Дейнин сильно изменился внешне — причем не в лучшую
сторону, но женщина сразу узнала его.
— Ярослав Владимирович? — окликнула она Дейнина. — Ну что за встреча!..
Посмотрите, какой у нас сынок уже вырос! И все это — благодаря вам!.. Мы так
счастливы, так счастливы! — тараторила она. — Сыночек, поздоровайся с дядей.
Это тот врач, который помог тебе родиться!
Мальчик стоял, вскинув к Дейнину свое бледное личико, и молча смотрел на
него.
Стараясь не обращать внимания на въедающийся в мозг беззвучный плач,
Дейнин присел на корточки перед мальчиком.
— Как тебя зовут, малыш? — спросил он.
— Клим Николаевич, — со взрослой серьезностью сообщил мальчик.
— Тебе не повезло, Клим Николаевич, — грустно посетовал Дейнин. — Знаешь,
сколько у тебя было братьев?
— У меня нет блатьев, — возразил мальчик. — Я один у мамы с папой...
— Ты ошибаешься, — сказал Дейнин, вставая с корточек. — У тебя было целых
сто восемьдесят пять братьев. Но всем им не суждено было выжить... И еще тебе
не повезло с родителями. Понимаешь, они очень хотели, чтобы у них был ты. Любой
ценой. Даже ценой жизни всех твоих братьев. И если, не дай бог, с тобой
когда-нибудь случится что-то нехорошее, они, не задумываясь, снова закажут
сделать тебя. Вернее, твою живую копию. Им плевать, с какой попытки это удастся
сделать. С первой — или с двухсотой, с тысячной!..
— Что вы себе позволяете?! — взвизгнула, опомнившись от неожиданности,
женщина. — Вы с ума сошли?! Немедленно прекратите молоть всякую чушь перед
ребенком!..
— Это не чушь, — ответил ей Дейнин. — Дело в том, что ваш Клим... он будет
сто восемьдесят шестым. Может быть, вы уже знаете об этом, только скрываете от
него... И вы, и я — мы все виновны перед ним. Я прошу вас, не делайте больше
этого. Никогда не делайте, слышите?!..
Но женщина уже его не слышала и не слушала. Схватив мальчика за руку, она
поспешно повела его прочь от Дейнина. Мальчик не сопротивлялся, но время от
времени, спотыкаясь, он оглядывался на Дейнина, и Ярославу тогда казалось, что
плач детской души, который до него доносился, не затихает с расстоянием, а
становится все громче и отчаяннее...
ЕГО БОРЬБА
— Чем чревато клонирование человека ?
— По-моему, ничем.
— Откуда же тогда весь этот шум ?
— Наверное, от политиков и журналистов [...], которые боятся сами не зная
чего.
— Если опасностей в клонировании человека вы не видите, какие оно обещает
новые возможности ?
— Ну представьте, супруги лишились ребенка. Еще хуже, если другого по
каким-то причинам они родить уже не смогут. Взяв живую стволовую клетку
первенца (еще при его жизни, когда уже стало известно, что он не выживет, или
сразу же после смерти), можно воссоздать ребенка, внешне и физиологически
неотличимого от умершего.
— Ане страшно повторить человека ?
— Потерять — страшно, а повторить, я думаю,' нет.
Из интервью, взятого корреспондентом газеты
Московский комсомолец
у
вице-президента Российской академии сельского хозяйства, академика, доктора
биологических наук Л. К. Эрнста.
Последнее, что он успел воспринять ускользающим сознанием, было дикое,
противоестественное сочетание аромата цветущих яблонь и зловония какого-то
горящего тряпья.
И поэтому первое, что его удивило, когда он снова ощутил себя живым, было
полное отсутствие всяких запахов. Воздух был абсолютно стерилен, и в нем не
стояла та вонь лекарств и дезинфекционных растворов, которая обычно пропитывает
госпитальные палаты.
Значит, я не в госпитале, — подумал он. И тут же спросил себя: — А где я?
Не на том же свете! Было бы нелепо, всю жизнь не веря в существование бога и
загробной жизни, все-таки убедиться в обратном
..
Он попробовал открыть глаза, но их закрывала плотная повязка. Только
теперь он ощутил, что лежит навзничь на чем-то твердом.
Тем не менее он был не один в этой кромешной тьме. Какие-то люди
находились рядом с ним. Они что-то делали с его головой, только он не мог
понять, что именно.
Он шевельнулся, чтобы встать, но тело было сковано неведомой силой.
— Лежите! — приказал чей-то властный голос сверху. — Вам еще рано
вставать!
Ему не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Хотя тут же возникла
странная мысль:
Какое право он имеет так разговаривать со МНОЙ? И с какой
стати я должен кому-то подчиняться?
Тогда он спросил:
—Где я?
Но ему не ответили. Не посчитали нужным разговаривать с ним или просто не
знали, что сказать в ответ?
Он рискнул задать второй вопрос:
— Кто я?
На этот раз ему ответили, но не то, что он надеялся услышать.
Ему грубовато сказали:
— Молчите. У вас еще будет время на разговоры.
Кто-то тут же хихикнул, видимо, усматривая какой-то смешной подтекст в
этих ничего не значивших для него словах.
Он рассердился. Teufel', что происходит?!
Вдруг что-то кольнуло его в левое предплечье, и он опять погрузился во
тьму.
1 - Черт (нем.).
Когда он пришел в себя, с памятью дела обстояли намного лучше. Ему быстро
удалось вспомнить, кто он такой и что с ним было раньше. Не тогда, когда он
очнулся в первый раз, а перед погружением в непроглядную тьму...
Повязки на глазах на этот раз не было, и он смог наконец осмотреться.
Стандартная тюремная камера-одиночка. Грубые нары у стены, сейчас он на
них и лежал, серые бетонные стены, отхожее место в углу, алюминиевые ложка,
кружка и тарелка на крохотном столике, стальные ножки которого прочно
закреплены в бетонном полу.
И лампочка под решетчатым колпаком над стальной дверью, окошечко в которой
забрано решеткой.
На нем была странная одежда свободного покроя. Нечто среднее между
больничной пижамой и тюремной робой. Куртка и штаны из какой-то неизвестной ему
ткани. Во всяком случае, не из хлопка. На ногах — домашние тапочки. Тоже из
странного материала — не то кожи, не то ткани. И вместо подошв — не резина и не
пробка, а что-то упругое, но прочное.
В памяти сразу всплыло: Мюнхен, двадцать четвертый год. После неудачной
попытки свергнуть баварское правительство его тоже посадили в тюрьму, но камеры
там были не такими мерзкими, как эта. И там он мог читать, писать, гулять и
общаться с соратниками по партии.
Все ясно. Значит, он все-таки попал в плен.
Но как это могло случиться? Он же отлично помнил, что разгрыз и проглотил
ампулу с мгновенно действующим ядом!
Оставалось предположить только одно: те болваны, которым он отдал свой
последний приказ, то ли из трусости, то ли из разгильдяйства, то ли по
сознательному расчету не выполнили его волю!
Он скрипнул зубами.
Никому нельзя доверять до конца, абсолютно никому!
Даже, казалось бы, по-собачьи преданному Шмундту, который был в курсе всех моих
личных дел и секретов. Иначе как объяснить, что он не облил нас с Евой бензином
и не поджег наши тела после того, как мы умерли? Вернее, должны были умереть...
Факт есть факт. Раз я еще жив, значит, яд был не таким уж смертельным, а
Шмундту что-то помешало довести дело до конца.
И вот теперь я в плену...
На секунду его обожгла безумная, несбыточная надежда: а может быть, я
заблуждаюсь, и то, что я принимал за реальную смерть, было лишь тяжким бредом?
Вспомни, может быть, ты был тяжело болен, а теперь болезнь позади? Тогда ни о
каком плене не должно быть и речи, хотя Берлин наверняка все еще окружен...
Он сел на жестком лежаке и прислушался, чтобы уловить хоть какой-нибудь
звук за стенами камеры. Но ни отдаленной канонады, ни дрожания пола от близких
разрывов снарядов он так и не уловил. Хотя даже в рейхсканцелярии последнее
время пол и стены содрогались от непрерывного артобстрела.
Значит, все-таки плен...
Он вновь обвел хмурым взглядом скудный интерьер помещения. Смешно было
надеяться на что-то другое: даже если бы он болел, свои не стали бы помещать
его в тюрьму. К тому же тот властный наглый голос, который приказал ему в
прошлый раз замолчать, никак не мог принадлежать кому-нибудь из обслуживающего
персонала. В нем сквозили враждебность и отвращение. Правда, говорил
неизвестный на немецком языке. И без акцента.
На него вдруг накатил животный страх. Он вспомнил, как незадолго до
обручения смертью с Евой до него дошла весть о гибели Муссолини. Великого
дуче
поймали вместе с любовницей в Милане, расстреляли, а потом толпа долго
глумилась над беззащитными трупами, топча их ногами.
Неужели меня ждет тот же конец? Ведь именно этого я хотел избежать, когда
принимал решение добровольно уйти из жизни!
Интересно, что стало с Евой? Осталась ли она тоже в живых или ее ампула
оказалась по-настоящему эффективной? И что стало с Германией? Хотя, если
вдуматься, последнее уже не имеет значения.
Немцы оказались недостойными такого вождя, как я, а поэтому должны
исчезнуть с лица Земли, чтобы уступить место на ней более сильным и
жизнеспособным народам
.
Откуда эта напыщенная декларация? Неужели это он говорил когда-то? Или,
наоборот, кто-то говорил это ему? Но кто, кроме него, мог претендовать на роль
вождя германского народа?..
Чтобы хоть на миг избавиться от охватившей его растерянности и
неуверенности в себе, он с трудом поднялся на ноги — тело затекло от долгого
бездействия — и прошелся взад-вперед по камере, исподлобья разглядывая стены и
дверь.
Он несколько раз прошагал от нар до двери и обратно, прежде чем сообразил,
что у него ничего не болит и что физически он чувствует себя почти так же, как
в полузабытые юношеские годы. Даже правая нога, в которую он был ранен в
далеком 1916 году, сейчас повиновалась безотказно, и ее не приходилось
подволакивать. И руки перестали трястись. И куда-то пропала мигрень, так часто
донимавшая его, а ведь именно дикая головная боль была причиной тех приступов
ярости, которые казались подчиненным непонятными и потому такими страшными...
Да, подлечили меня капитально. Но зачем? Зачем они тратили на меня
лекарства? Я им нужен живым — это понятно, но зачем я нужен им таким здоровым?
Непонятно.
Ходить по тесной камере надоело, и он опять уселся на нары.
Теперь, когда удалось кое-что вспомнить, он чувствовал себя намного лучше.
Но неопределенность положения, в котором он оказался, по-прежнему отравляла
сознание.
Самое странное, что в памяти отсутствовали целые куски из прошлой жизни.
Сколько он ни пытался, но так и не смог припомнить какие-нибудь конкретные
эпизоды из того, что происходило с ним в течение предыдущих пятидесяти шести
лет. Только плавали в голове какие-то чеканные анкетные формулировки и иногда
вспыхивали расплывчатые, словно на скверных старых фотографиях, портреты людей,
с которыми он имел дело. Было имя — Алоис, и он знал, что так звали его отца.
Но он так и не смог припомнить его живым человеком — только неподвижное, фото
карточное лицо. То же самое — с матерью, женой, детьми. Даже такие близкие
люди, как Ева и тот же Шмундт, представали в воспоминаниях в виде статичных
плоских портретов, а не как живые люди.
Что со мной?
— невольно испугался он. Или это яд так подействовал на мой
мозг?
В двери внезапно заскрежетал замок, отрывая его от невеселых раздумий.
Мелькнула дурацкая мысль:
Надо вставать или нет?
— но усилием воли он
отогнал ее прочь. Вождь даже в плену должен оставаться вождем.
В камеру вошли трое мужчин. Все — в белых халатах. Наверное, врачи. У
одного в руке — чемоданчик из явно искусственного материала. Двое помоложе,
третий чуть постарше. Во взглядах — ни тени почитания или заискивания. Враги.
Победители. Хозяева.
Зачем мне врачи? Я же здоров, как племенной бык!
Они остановились перед ним и некоторое время молча глядели на него.
Наконец тот, что постарше, нарушил молчание:
— Как вы себя чувствуете?
Вот сволочь, даже не удосужился добавить хоть какое-то обращение
, —
отметил мысленно он. А вслух, положив нога на ногу и скрестив руки на груди,
сказал:
— Я требую, чтобы мне объяснили, что со мной происходит!
— Потом, — отозвался тот, что с чемоданчиком. — Вам все объяснят потом. А
сейчас мы должны выполнить кое-какие процедуры. Вы слишком долго были без
сознания, поэтому из профилактических побуждений требуется...
— Я совершенно здоров и отказываюсь от каких бы то ни было процедур, —
перебил он говорящего. — Вы знаете, кто я?
— Конечно, — спокойно сказал старший. — Мы это знаем, не беспокойтесь. — И
добавил, покосившись на своих спутников: — Главное, чтобы и вы это знали,
Адольф!
На лицах всей троицы появились беспричинные улыбки, будто они только что
услышали чью-то удачную шутку.
Кровь невольно бросилась ему в голову.
Плебеи, возомнившие, что они могут измываться над поверженным гением!..
Он прикрыл глаза. Потом сказал, стараясь не сорваться на крик:
— Мне стыдно за вас, немцы! Никогда не думал, что вы способны с такой
легкостью предавать свои идеалы, как какие-нибудь паршивые унтерменши!..
— А с чего вы взяли, что мы немцы? — удивился тот, который молчал до сих
пор. Он тоже говорил без акцента.
— А кто же вы? — хмуро поинтересовался Адольф. — Австрийцы? Фольксдойчи? А
может быть, евреи?
— Это несущественно, — ответил старший. — Во всяком случае, для нас. И
вообще, все следует делать по порядку. Сейчас — время для процедур. Порядок
есть порядок. Вы ведь сами, кажется, так говорили?
Он шагнул к пленнику и взял его за руку.
Адольф хотел было возмутиться такой беспардонностью, но что-то опять
кольнуло его в запястье, и он провалился во тьму.
Когда сознание вернулось к нему, оно было еще более четким, чем в прошлый
раз. Он машинально ощупал свою голову и обнаружил на ней повязку.
Что они со
мной сделали, эти негодяи? Неужели они решили умертвить меня посредством
трепанации черепа?
Он попытался сорвать или размотать повязку, но у него ничего не вышло.
Одно было ясно: это не простой бинт, а какой-то искусственный материал, который
словно приклеился к голове — оторвать его, наверное, можно было бы только
вместе с кожей.
Оставив в покое повязку, он перевел взгляд на столик и обнаружил там еду.
Боже, когда же я ел в последний раз?
— подумал он.
Пища, против его ожиданий, оказалась хотя и неказистой на вид, но вполне
приличной на вкус. Что-то вроде грибного супа и жаркого из телятины. И насыщала
она быстро и надежно. В кружке обнаружился какой-то странный пузырящийся газом
напиток, который он выпил залпом, сразу ощутив прилив сил и бодрости.
Пока он ел, ему невольно вспомнились застолья, которые устраивались в
честь его дня рождения в
Волчьем логове
. Вино текло рекой, соратники и
приближенные пожирали горы мяса и всяческие деликатесы, а он, как дурак,
довольствовался вегетарианскими блюдами! Кому нужна была эта игра на публику?
Эх, вернуть бы сейчас те времена!
Вдруг откуда-то вкралась предательская мысль:
Ты действительно хочешь,
чтобы все повторилось так, как было? Да, ты познал и славу, и многочисленные
победы, и высшее блаженство власти. Но вспомни: горечь поражений, тупость
приближенных, необходимость постоянно носить маску на лице, и страх, страх...
Поділитися у соцмережах
