Жанр: Фантастика
Единственный выход
...интии начинало казаться, что ее страхи основаны на чем-то
нереальном и фальшивом. Как в киношных мелодрамах, где ты воспринимаешь близко
к сердцу сюжет и переживаешь за главного героя (или героиню). А через некоторое
время впечатление от фильма слабеет и ты сама не понимаешь, что же заставляло
тебя проливать слезы, сочувствуя чужой несчастной любви, и следить с замиранием
сердца, как тот или иной положительный персонаж болтается над бездонной
пропастью...
Но жизнь напомнила Цинтии, что ее не следует путать с кино или с кошмарным
сном.
Однажды утром Ольф, завтракая, пожаловался на то, что у него болит горло.
Цинтия срочно вызвала врача.
Однако доктор был далек от того, чтобы считать незначительное воспаление
смертельно опасной болезнью. Он насмешливо посоветовал Цинтии покупать мальчику
меньше мороженого, смазал горло Ольфа какой-то мазью, прописал сироп и удалился
с сознанием выполненного долга.
А к обеду у мальчика начался надрывный, сухой кашель.
Цинтия кинулась звонить мужу, но у того опять не отвечал телефон.
Зато в дверь дома раздался звонок.
Некоторое время Цинтия раздумывала: открывать или нет? Потом достала из
ящика комода пистолет, сняла с предохранителя и опять положила на место.
Предчувствия ее не обманули. На крыльце опять стоял Ренмарк Лиль.
Он был один, и выражение его лица было не зловещим, а печальным и
озабоченным.
— Началось? — лаконично спросил он, когда Цинтия приоткрыла дверь, не
забыв накинуть цепочку.
— Убирайтесь! — вместо ответа прошипела Цинтия. — Ребенок простудился, вот
и все!
— Нет, — грустно возразил пришелец. — Это именно то, о чем я вас
предупреждал.
— Я все равно не отдам вам его! — крикнула Цинтия. — Пошли вы к черту с
вашим лживым милосердием! И кстати, в тот раз вы не оставили никаких своих
координат. Так что нечего винить меня! Я ведь все равно не могла бы вызвать
вас, если бы даже захотела изменить свое решение!..
— А мы и не нуждались в вашем вызове, — пожал плечами Лиль. — Если бы вы
захотели спасти жизнь ребенку, то мы бы тотчас узнали об этом. Впрочем, и
теперь остается шанс... У нас с вами еще есть время. Примерно сутки... Этого,
конечно, маловато для безопасной эвакуации, но мы еще можем успеть... Все это
время мы будем следить за вами, и достаточно одного вашего слова — как мы будем
у вас.
Он повернулся и направился к калитке.
— Постойте! — с отчаянием крикнула ему в спину Цинтия. — А если я?.. Вы
возьмете меня с ним? Лиль обернулся.
— Нет, — произнес он ровным голосом. — Это исключено. Я сожалею... И
исчез.
Цинтия почти физически ощущала, как неостановимо уходит время. С каждой
минутой утекала жизнь из тела ее мальчика.
Хотя внешне он был еще не так уж плох.
Несколько раз рука Цинтии тянулась к трубке, чтобы вызвать
Скорую
помощь
, но женщина отказывалась от этого намерения. Даже если врачи заберут ее
мальчика в больницу, помочь ему они все равно не смогут — теперь она уже
верила, что пришельцы сказали ей правду.
Нет уж, если конец неминуем, то она будет со своим ребенком до его
последнего вздоха...
Впрочем, еще была возможность избежать этого страшного конца. Достаточно
ей захотеть, и Ольфа спасут от смерти гуманные пришельцы. Да и Леонель
склоняется к такому варианту...
Вот только имеет ли она, мать, право добровольно отдать свое дитя
существам хотя внешне таким же, как люди, но все-таки не являющимся людьми? А
где гарантия, что они не лгут? Дело-то может быть совсем в другом. Скажем, они
просто стремятся уничтожить следы своего пребывания на нашей планете. Боятся,
что о неземном происхождении мальчика когда-нибудь узнают официальные
инстанции... Что, если они просто решили сыграть на моих чувствах, чтобы
беспрепятственно завладеть Ольфом?
И потом, я же знаю, как плохо будет ребенку одному среди чужих, в
обстановке, наверняка сильно отличающейся от той, к которой он привык за свою
короткую жизнь. Даже если ему будет хорошо там, он все равно будет тосковать по
мне, по Леонелю, по нашему уютному домику... И еще неизвестно, что будет более
жестоко: обречь его на медленную смерть здесь или на горе одиночества там, на
чужой планете. Которая, возможно, никогда не станет для него родной...
Боже, ну почему я одна должна решать эту проблему?! А ведь не с кем мне
этим поделиться, не с кем посоветоваться. Абсолютно. Нет, подруги-то есть, но
недостаточно близкие, чтобы можно было надеяться на их понимание (а самое
главное — на умение хранить тайну). А мама и отец мне тоже не помогут — вот уже
десять лет, как родителей нет на этом свете...
Ты одна, совсем одна, Цинтия, и поэтому тебе одной надо решать судьбу
твоего ребенка.
Даже муж, единственный самый близкий и родной человек, самоустранился от
ответственности выбора.
Ну и пусть!
— решила, стиснув зубы, Цинтия. Независимо от того, что я
выберу, нам с Лео уже не жить вместе. Потому что человек, который в трудную
минуту умывает руки и говорит:
Делай, что хочешь
, — это не тот, кого стоит
любить!..
Тем не менее в присутствии Ольфа она старалась не подавать виду, какие
муки ее терзают. Даже слезам своим не давала волю.
Все должно идти так, будто ничего не случилось.
И даже еще лучше.
Чтобы заняться делом, которое отвлекло бы ее от мучительных раздумий, и
чтобы доставить радость мальчику — кто знает, сколько таких маленьких радостей
ему еще осталось? — Цинтия затеяла стряпать пирог с яблочным повидлом. Любимое
лакомство Ольфа.
Накормив мальчика, она уложила его спать и не отходила от его изголовья до
тех пор, пока он не задышал ровно и глубоко.
На миг ей показалось, что ничего страшного не происходит, что Ольф здоров
и, следовательно, все ее страхи надуманны, но не прошло и пяти минут, как
мальчик зашелся во сне сильным кашлем.
Цинтия побежала на кухню, чтобы сделать чай с медом, а когда вернулась,
приступ уже закончился и ребенок опять мирно спал.
Она бессильно привалилась плечом к косяку, не отрывая взгляд от
порозовевшего во сне личика.
Тяжкие мысли снова хлынули в ее голову.
А ведь ты можешь раз и навсегда избавиться от необходимости сделать выбор,
шепнул ей на ухо вкрадчивый шипящий голос. Для этого надо всего лишь оставить
Ольфа одного на полчаса, а самой отлучиться из дома... скажем, в аптеку...
Имеешь же ты право пойти в аптеку, чтобы купить ребенку лекарство от кашля?
Конечно, имеешь! И не твоя будет вина, если пришельцы воспользуются твоим
отсутствием и похитят малыша...
Зато никто на свете не посмеет обвинить тебя в том, что ты сама отдала
мальчика инопланетянам. Ни одна живая душа. Включая прежде всего твоего мужа...
пока еще мужа...
Господи, да что же такое я замышляю?!.
Двигаясь, словно автомат, Цинтия отнесла поднос с чаем обратно на кухню.
Там она подняла руку и с ожесточением дала самой себе пощечину. Потом еще одну,
уже по другой щеке.
Нет уж, сказала она кому-то невидимому, не дождетесь вы от меня этого!
Это мой ребенок, понятно? Мой — и ничей больше! И я сделаю все от меня
зависящее, чтобы он был со мной! Называйте это эгоизмом, слепой материнской
любовью, как угодно — мне все равно!
И даже если бы у меня была возможность спросить сейчас у всех матерей
Земли, как поступили бы они на моем месте, и если бы большинство женщин осудили
меня, я все равно не отступилась бы от своего решения. Потому что голосованием
такие вопросы не решаются. Каждый решает их сам для себя. Так, как подсказывает
ему его сердце...
Цинтия не знала, сколько она просидела в кресле, неподвижно глядя в одну
точку.
Время опять остановилось.
Когда в очередной раз она взглянула на часы, то обнаружила, что ребенок
спит слишком долго. Пора его поднимать, иначе вечером не уложишь...
Но Ольф не хотел просыпаться. Она гладила его по лицу, дула в глаза и
терла его руки, а он только слабо ворочался, не открывая глаз. Дышал теперь он
сипло, и когда кашель снова охватил его, то был он таким страшным, словно у
ребенка вот-вот разорвутся легкие.
— Олли, родненький, — с трудом выговорила Цинтия. — Что с тобой? Скажи
мамочке, как ты себя чувствуешь? Где болит?
Но мальчик не отзывался. Едва ли он слышал ее.
Голова у него была горячей, а ручка — мягкой, как вареная макаронина.
Ему явно становилось все хуже и хуже.
— Олли, сыночек, — сказала, не слыша своего голоса, Цинтия. — Прости меня,
дуру! Это я... я виновата во всем!..
— Почему ты? Мы оба в этом виноваты, — послышался вдруг знакомый голос за
ее спиной, и Цинтия, вздрогнув, обернулась.
В дверях стоял Леонель. Лицо его было бледным и застывшим, словно его
заморозили.
— Откуда ты взялся, Лео? — удивилась Цинтия. — Я же к тебе так и не
дозвонилась!
— Наверное, телепатия все-таки существует, — покачал головой он. — У меня
с утра сердце было неспокойно. А когда мне сказали, что в мое отсутствие мне
кто-то звонил, я понял: с вами что-то неладно... Но сейчас это не важно, —
махнул он рукой. — Лучше расскажи, что происходит.
Цинтия наспех поведала мужу, как стремительно протекает подозрительная
простуда сынишки, а также сообщила о втором визите пришельца.
— И что же ему было нужно? — осведомился Лео-нель.
Цинтия отвернулась.
— Ты сам знаешь, что... Он сказал... в общем, он считает, что Ольф долго
не протянет...
Леонель прошел в комнату, сел на край кровати и с нежностью провел рукой
по щеке мальчика.
— Да, — проронил он глухо. — Похоже, инопланетянин был прав... Мальчику
плохо. А завтра будет еще хуже. Конечно, если...
Он не закончил фразу, но Цинтия поняла, что муж хотел сказать:
если Ольф
доживет до завтра
.
— Ну и что нам делать? — с отчаянием спросила она.
Леонель отвел глаза:
— Ты знаешь мое мнение на этот счет, — сказал он. — Но я не хочу тебя
уговаривать. Окончательное решение остается за тобой, Цинтия.
Он вдруг потянулся и взял с полки шкафчика, где были выстроены в ряд
любимые игрушки Ольфа, черного медвежонка. Того самого, которого мальчику
когда-то принес пришелец. Цинтия еще тогда хотела выбросить игрушку, но Ольф не
позволил ей это сделать.
Мама, пусть мишка останется у меня, — попросил он. —
Ведь это же игрушка, а разве игрушки могут быть в чем-то виноваты?
— и Цинтия
уступила мольбам сына.
— Ты знаешь, дорогая, — проговорил Леонель странным голосом, вертя в руках
игрушку, — мне кажется, я догадался, почему этот тип так хочет, чтобы мы отдали
им ребенка.
— Ну и почему же? — вяло поинтересовалась Цинтия.
— Потому что именно с него был клонирован наш мальчик.
Цинтия вздрогнула:
— Ты хочешь сказать, что он — все равно что отец для Ольфа?
— Скорее всего. Во всяком случае, он испытывает к ребенку именно такие
чувства. Цинтия закусила губу:
— Ну и что? — холодно произнесла она. — Да пусть он считает себя кем
угодно! Я выносила, родила и воспитала нашего мальчика! У чужака нет никаких
прав на Олли!.. Так я решила — и так будет!
Леонель внезапно встал и, ни слова не говоря, вышел из комнаты.
В нерешительности оглянувшись на неподвижное тельце сына, Цинтия
последовала за мужем.
Пошатываясь, как пьяный, Леонель спустился в гостиную, где рухнул в
кресло, обхватив голову руками, и принялся раскачиваться из стороны в сторону
так, будто его точила изнутри нестерпимая боль.
— Почему? — промычал он, не отнимая ладоней от лица. — Ну, почему вы так
жестоки? Даже в своей любви!.. Да вы — не просто дикари, вы — звери!..
— Вы? — переспросила Цинтия. — Кто это — Внезапно взгляд ее упал на
входную дверь, и она мгновенно все поняла.
— О боже, — упавшим голосом проронила она. — Ты не Леонель!.. Потому что
мой муж не смог бы войти в дом. Посмотри: дверь заперта изнутри, и ключ до сих
пор торчит в замке!
Человек, сидевший в кресле, наконец отнял руки от своего лица. В глазах
его стояли слезы. Но это лицо и эти глаза уже не принадлежали мужу Цинтии.
Перед ней был опять Лиль.
— Что ж, вам не откажешь в наблюдательности, Цинтия, — сказал он,
успокаиваясь и доставая из кармана платок, чтобы вытереть глаза. — Извините за
маскарад, но я не мог поступить иначе. Дело в том, что за вашим домом наблюдает
целая свора хорошо обученных агентов спецслужбы. Если я не ошибаюсь, она
называется у вас Общественной Безопасностью.
— Что-о? — протянула Цинтия. — Откуда тут мог взяться ОБЕЗ?
— Ваш муж... Это он сообщил им обо всем. Я не знаю, зачем он так поступил,
но этим он все испортил. Ведь эти люди циничны и расчетливы. Они решили
использовать вашего сына в качестве приманки. Они знают все и понимают, что
Ольф все равно умрет и от него им не будет никакой пользы. Зато они могут
поймать меня — живого и здорового инопланетянина...
— И за это вы убили Леонеля? — сдвинула брови Цинтия.
— Разумеется, нет. Мы лишь временно нейтрализовали его. Уверяю вас, когда
все кончится, он вернется к вам.
— Но зачем вам понадобилось приходить сюда?! — удивленно воскликнула
Цинтия. — Я же еще днем сказала, что вам не на что надеяться!..
Лиль мельком глянул на часы.
— Я не уйду отсюда до тех пор, пока... пока есть надежда убедить вас в
том, что вы должны поступиться своими инстинктами и отдать нам ребенка. Я
все-таки надеюсь...
Он вдруг замолчал, словно прислушиваясь к чему-то.
Потом вскочил и быстро сказал:
— Похоже, счет уже пошел на минуты. Ну же, решайтесь!..
Цинтия сделала шаг назад и, не оглядываясь, на ощупь выдвинула ящик
комода.
Потом сделала быстрое движение, и в ее руке появился пистолет.
— Уходите отсюда! — сказала она, прицелившись в пришельца. — Немедленно!..
Дайте мне попрощаться с моим малышом!.. Убирайтесь! Слышите?!.. Иначе я
выстрелю! И рука моя не дрогнет! Клянусь!..
Лиль исчез. Но не успела Цинтия перевести дух, как пришелец вновь возник в
двух метрах от нее, и в руках его был Ольф. Лицо мальчика заметно посинело,
дыхание стало хриплым и очень редким.
— Вот, прощайтесь, — сказал Лиль, протягивая Цинтии обмякшее детское
тельце. — Что же вы стоите?! Поцелуйте его перед смертью!.. И всю оставшуюся
жизнь вспоминайте этот проклятый миг, когда вы не сделали то, что должны были
сделать!..
Лицо его было перекошено, глаза метали молнии, руки дрожали. Он был бы
страшен, если бы не боль и отчаяние, сквозившие из каждой черточки его лица.
Цинтия опустила пистолет.
Внезапно что-то произошло, она сама не поняла, что именно. Словно порыв
сильного ветра ударил по дому. И мгновенно с петель слетела входная дверь, а
большое — от пола до потолка — окно в гостиной разлетелось вдребезги, и в
комнату с разных сторон ввалились три силуэта в черных масках, таких же черных,
плотно облегающих тело комбинезонах и с короткоствольными автоматами в руках.
И чей-то голос, усиленный мощным мегафоном, оглушительно прорычал:
— Не двигаться! Руки вверх!
Стволы были нацелены на Лиля, и он неподвижно замер с ребенком на руках.
Он был не только оглушен, но и ослеплен. Автоматы обезовцев были оснащены
лазерной подсветкой, и красно-фиолетовые лучи скрестились на лице пришельца.
Двигаясь все так же быстро, обезовцы окружили Лиля.
— Опустите ребенка на пол! — приказал инопланетянину один из силуэтов,
движением фокусника доставая откуда-то наручники из неестественно блестящего
металла. — И не вздумайте выкидывать свои штучки — с пулей вам все равно
бесполезно соревноваться.
Но Лиль стоял не шевелясь. Казалось, он не слышит, что ему говорит
обезовец. Глаза пришельца были прикованы к Цинтии.
— Тогда вы, мадам, — бросил агент Цинтии, не поворачивая к ней головы. —
Подойдите и возьмите у него мальчика! Да опустите вы свою пукалку — мы его
держим на мушке!.. Только осторожно, эти типы способны на...
Он не договорил.
Первая пуля, которую Цинтия выпустила из пистолета, разнесла ему череп.
Следующими выстрелами были сражены двое других обезовцев — они не успели
понять, что, собственно, происходит и кто в них стреляет.
Цинтия стреляла, не целясь, но рука ее действительно не дрогнула.
Потом она опустила дымящийся ствол пистолета и сказала Лилю только два
слова:
— Вы успеете?..
Когда человек растворился в воздухе вместе с ребенком, она, хладнокровно
переступив через растекавшуюся по полу кровь, подошла к креслу, на котором
остался лежать игрушечный медвежонок, взяла его и, прикрыв глаза, прижала
пушистую мордочку к своему лицу.
Самый наглядный эффект клонирования — дать возможность бездетным людям
иметь своих собственных детей. Миллионы семейных пар во всем мире сегодня
страдают, будучи обреченными оставаться без потомков... Какие трагедии, какие
семейные драмы возникают на этой почве! И вот, оказывается, эту ситуацию можно
изменить. Можно иметь своего собственного ребенка...
МЛАДШИЕ БЛИЗНЕЦЫ
Опасная тенденция — требовать ребенка. Как будто возможность иметь ребенка
является неотъемлемым правом человека. Мы теряем христианское понимание детей
как подарка, а не права, которое бог или жизнь должны удовлетворять по нашему
первому требованию.
Тимоти Джонс, представитель Американского совета церквей
Из статьи
Клонировать? Конечно!
(Журнал
Знание — сила
, №5 за 1998 год)
Странная штука — память. Казалось бы, что за тридцать лет можно забыть
напрочь дорогу в Дом. Но стоило мне оказаться опять в этом городе, как я
вспомнил все.
Конечная станция подземки, выход из последнего вагона. Теперь все время
налево — сначала после автоматов с турникетами, потом в туннеле подземного
перехода, извивающемся замысловатым зигзагом, и наконец — вверх по левой
лестнице, чтобы выбраться на поверхность.
Снаружи изменения есть, но не настолько радикальные, чтобы сбить меня с
толку. Вместо старого сквера с буйной растительностью — сверкающий хромом и
золотом торговый центр. Вместо киосков, где продавали мороженое, конфеты и
газированные напитки, — многоэтажная автостоянка. Вместо старенького
кинотеатрика, где когда-то по субботам и воскресеньям было просмотрено столько
захватывающих фильмов, — очередной филиал очередного банка.
Зря стараешься, город, я теперь не заблужусь.
К тому же кое-что осталось на своем месте.
В частности, остановка турбуса. Правда, теперь это не открытый всем ветрам
асфальтовый пятачок со стеклянным
скворечником
, заляпанным всевозможными
объявлениями, павильончиком
Цветы
и киоском
Пресса
.
Скворечник
, правда,
остался, но объявления на него давно уже никто не клеит — после того как в
обиход вошли бесплатные инфотерминалы, на свете не осталось чудаков, надеющихся
на то, что их сообщение прочтет кто-то раньше, прежде чем его смоет дождем или
сорвет ветром. А шаткие сооружения, в которых когда-то торговали цветами и
газетами, канули в небытие. Никому они теперь не нужны. Живыми цветами давно
уже не торгуют, а если бы и торговали, то не каждому они оказались бы по
карману. Проще и выгоднее купить искусственный букет — тем более что имитацию
можно распознать только с помощью электронного микроскопа.
Бумажных газет в мире практически тоже не осталось. А для того, чтобы
приобрести инфодиск, содержащий в себе все мировые новости за последние сутки,
необязательно содержать специальный киоск. Для этого вполне достаточно обычного
торгового автомата. Кстати, в районе остановки их целых пять штук, и перечень
товаров, которые можно купить с помощью этих ярких параллелепипедов, раньше
составил бы ассортимент небольшого универмага.
Людей на остановке нет. Ничего удивительного: в наши дни турбусами
пользуются только немощные старики, малые дети да люди с ограниченными
возможностями. Инвалиды, как их называли раньше.
Нормальные люди, чтобы добраться в загородную зону, не станут тащиться по
шоссе с черепашьей скоростью сто километров в час. Те, кто побогаче, имеют
персональный аэр с возможностью вертикального взлета и посадки. А те, кто
победнее, предпочитают пользоваться подземным магнитоэкспрессом, за считаные
минуты доставляющим людей в любую точку Агломерации.
Однако сегодня я не отношусь к нормальным людям. Я хочу добраться до Дома
так же, как тридцать лет тому назад, когда вместо турбусов были автобусы, а
аэров не было и в помине. Во всяком случае, в их сегодняшнем виде.
Не то чтобы я испытывал ностальгию по прошлому — скорее, наоборот. Сегодня
все, что напоминает мне времена моего детства, отзывается болью в душе.
Поскольку создается иллюзия, что, если бы вернуться на тридцать лет назад, я
сумел бы все изменить, и сейчас все было бы иначе...
Нет, с каждым днем я все больше ненавижу свое прошлое. Именно потому, что
оно мне недоступно.
А в Дом я хочу приехать на турбусе только потому, что мне страшно, и таким
образом я пытаюсь оттянуть момент встречи с Папой.
Собственно говоря, это мы его так прозвали, я даже не знаю, кто придумал
ему нелепую кличку и на основании чего — внешней ли схожести с Папой Римским
или той роли, которую он сыграл в жизни каждого из нас.
Естественно, что обращаться к нему так никто не осмеливался: стеснялись.
Хотя теперь-то, с высоты прожитых лет, я осознаю, что это вовсе не обидное и, в
общем, неплохое прозвище. Но что было взять с нас, мелюзги, никогда не
называвшей кого-либо этим словом?..
Откуда ни возьмись, к остановке бесшумно подплывает, покачиваясь на
пневморолингах, турбус. Совершенно пустой. Как моя душа сейчас. Передняя дверь
приглашающе отъезжает в сторону, и водитель из своей кабинки вопросительно
глядит на меня.
Вы едете или нет?
— читается на его загорелом, блестящем от пота лице.
Хм-м. Хотел бы я сам это знать. В принципе, еще не поздно отказаться от
своей авантюрной затеи. Вернуться в подземку и через каких-нибудь полчаса сесть
на джамп-челнок, чтобы через полтора часа вновь оказаться дома. В роскошной
пустой квартире, где никто меня не ждет. Где приходится денно и нощно убивать
тишину и одиночество с помощью специально придуманных человеком электронных
штучек — радио, аудиобокса, транспьютера, головизора...
Иногда, особенно в такой день, как этот, можно прибегнуть и к другим
средствам создания иллюзии того, что ты не один. Например, вызвать по
видеосвязи кого-нибудь из старых дружков. Хилла, например, или Леонта. Только
сегодня и в этом мне отказано судьбой...
Значит, останется одно — накачивать себя спиртным в компании телевизионных
героев и бойких голосов радиоведущих.
Нет-нет, только не это. Ты же дал себе зарок не пить — по крайней мере в
этот день.
И вообще, надо решаться. Тебя ждут, приятель. Терпеливо ждут. Целых два
существа, из которых одно — механическое, а второе — живой человек. В твоей
жизни тебя нечасто ждали, так стоит ли сейчас разочаровывать ждущих?
Я шагаю в прохладный салон, пахнущий пластиком и приятным дезодорантом, и
плюхаюсь на мягкое сиденье у окна. Так, чтобы не попадать в поле зрения
водителя, то и дело косящегося на меня в ретровизор.
Поехали.
Дома, плывущие за окном, почти не изменились. Те же скучные железобетонные
кубики образца прошлого века. Интересно, кто в них до сих пор живет? Одни
старики и старухи? Есть ли в этом районе хоть один человек моего возраста? Из
числа тех мальчишек, которые кидались в нас камнями, улюлюкали и орали вслед
обидные ругательства, когда нас привозили в городскую баню. Помнится, эти
поездки длились до тех пор, пока по инициативе Папы нам в Доме не построили
свою собственную баню. Хотя, если по большому счету, такие вылазки в мир были
полезны для нас. Этакая маленькая модель Голгофы, которая нам предстояла. Мы
ведь почти все до единого были настроены стать мессиями, дарить людям чудеса —
и вместо благодарности получать в лицо плевки и камни толпы...
Нет, мы не испытывали ненависти к уличной шпане, да, похоже, и она не так
уж сильно ненавидела нас. Камни и крики были естественной реакцией на появление
чужаков. Мы относились к своим обидчикам снисходительно и высокомерно: что,
мол, возьмешь с придурков, которые не подозревают, на кого поднимают руку и
повышают голос? Подождите, вот мы вырастем — и тогда эти же пацаны будут
просить у нас автографы, потому что нас к тому времени узнает весь мир...
И мы, и они давно выросли. Только ничего в наших отношениях не изменилось.
Мы так и остались для них безвестными. А они по-прежнему испытывают к нам
тайную неприязнь и предубеждение. Только до камней и открытых оскорблений дело
уже не доходит...
Турбус ехал почти без остановок. На пересечении с кольцевой трассой он
тормознул, чтобы подобрать раскрашенную дамочку с малышом, который
сосредоточенно одолевал большущее румяное яблоко, пото
...Поділитися у соцмережах
